Read the book: «Вальдомбра. Дыхание Чудесного Криптида», page 2
– Когда-нибудь мы покорим одну из этих вершин, – говорила она. – Оттуда мы сможем увидеть море по ту сторону горы.
Именно оттуда приехала Доротея – из одной прибрежной деревни за горным хребтом, опоясывающим всю Вальдомбру. Она тоже с детства собирала травы вместе со своей матерью, моей бабушкой. Когда Доротея осиротела, она взяла все свои вещи и отправилась в путь. Она рассказывала мне, как путешествовала по всему миру, продавала лекарства и находила новые, но всегда возвращалась к своему морю, пока не попала в Финисвалле и не встретила моего отца. Здесь её скитания подошли к концу, и на побережье она больше не возвращалась.
– Когда-нибудь мы покорим одну из этих вершин, – повторяла она всё чаще, когда её живот уже начал расти. – Мы не просто будем смотреть, мы спустимся на ту сторону и будем гоняться за чайками по пляжу, собирать ажурные ракушки, а потом сделаем из них ожерелья и принесём папе эссенцию с запахом моря для свечей, чего никто никогда не делал.
Мы смотрели на тропинку, идущую вверх, вместе фантазируя, после чего возвращались домой.
Через несколько месяцев родился Тео, и в тот же день мамы не стало.
Ни одна свеча больше не пахла лавандой. Мы больше не ели куриный бульон с петрушкой и лавровым листом, не сушили календулу и не клали её под подушку от головной боли, не втирали шалфей в зубы, чтобы сделать их белыми и крепкими.
Отец прилагал все усилия, заботясь о сыне, а я, в свою очередь, помогала ему чем могла. Я кормила Тео свежим тёплым козьим молоком, а он жадно пил из бутылочки и смотрел на меня своими ярко-зелёными глазами. Даже шум этого лягушонка не мог заполнить пустоту от утраты мамы, но у маленького Тео были такие же глаза, как и у неё. Как у меня. Глаза цвета морской волны.
Мама любила бы Тео, ведь он добр к природе и всем её созданиям. Он задаёт много вопросов, даже слишком много, если честно. Она бы ответила ему лучше, чем мы.
Эти годы стали переломными для моего отца. Он никогда не отличался болтливостью, но со временем разговаривал всё реже и реже, пока не начал проводить сутки напролёт в своей мастерской, делая одну свечу за другой, не проронив ни слова.
В каждой деревне есть мастер свечей, в Финисвалле – это мой отец, мастер Люцерн, который снабжает свечами всю деревню и дома в окрестных горах. Папа всегда твердил мне, что он был рождён мастером-свечником.
Безусловно, это из-за его любви к изготовлению свечей. Даже если он и не говорит об этом, я знаю, что так оно и есть: я вижу его взгляд, когда он плавит пчелиный воск, придаёт ему форму, а затем терпеливо ждёт, пока он застынет.
Возможно, кому-то покажется странным, но я всегда предпочитала гулять в горах с мамой Доротеей, прокладывать новые тропы по заросшим кустарником склонам, мечтать о море за вершинами. Конечно, мне нравился свет свечей, и я знала, что им можно придать почти любую форму или превратить в настоящие миниатюрные скульптуры, но свечи в Финисвалле были короткими и широкими, так они прослужат дольше. Жителям нужна польза, а не утончённые детали.
Я хотела донести до отца, что необходим не только свет, но и аромат лаванды с лавром, золотой ореол солнца, пробивавшийся между гор там и тут. Мы должны покорять вершины, чтобы узнать, что находится по другую сторону, и увидеть новые мечты. Но как разговаривать с тем, кто молчит как рыба?
Время от времени я спускалась в мастерскую, где отец варил свечи, садилась рядом с ним и помогала. Довольствуясь лишь этим, в течение многих лет я держала свои мечты при себе, с нетерпением ожидая того самого дня в начале каждого месяца, когда я шла по тропе к дому Клотильды. Мне следует быть благодарной за то, что уже имею.
* * *
Клотильда не спеша проводила меня обратно через луг мимо жужжащих вокруг неё пчёл, затем обняла меня.
– Жду тебя через месяц.
Мы с Клотильдой не были особо близкими подругами и виделись только раз в месяц, однако этот редкий визит я ждала больше, чем встречу с лучшими друзьями. Каждый раз я возвращалась в долину с комом в горле и запечатлённой в моём сердце светлой улыбкой Клотильды. Я немного завидовала её жизнерадостности.
Когда я обернулась напоследок, ничто во взгляде Клотильды не натолкнуло меня на мысль, что она знает о грядущей катастрофе. Всегда такая простая, с сияющим лицом, заштопанным фартуком и облаком парящих над ней пчёл. Клотильда была уверена только в пчёлах, горах и моём возвращении.
Финисвалле
Когда я вернулась домой, солнце уже появилось на вершине неба, прямо между двумя горами, и освещало всю долину. Наступили те несколько часов, когда мы не нуждались в свечах.
Я направилась прямо на кухню, поставила сумку на стол и достала из кладовой бутылку клюквенного сока. Наливая его в стакан, я услышала приближающиеся шаги отца.
– С возвращением, Иса, – сказал он, поглаживая меня по голове.
Отец потянулся за свёртками, и когда я украдкой взглянула на него, то заметила мешки под глазами. Он приподнял маленькие круглые очки с затемнёнными линзами, которые надевал при изготовлении свечей, чтобы не испортить глаза во время плавки воска, а на кончике носа носил обычные, слегка съехавшие.
– Как дела у Клотильды?
– Всё хорошо, передавала тебе привет.
– Отлично, – пробормотал он. – Она положила нам лишний свёрток. В следующем месяце принесём ей что-нибудь особенное, ладно?
– Хорошая идея! – воскликнула я, но отец уже ушёл.
Тео копошился в саду. Его спутанная ярко-рыжая шевелюра скрывала от меня выражение лица, но это не имело значения, я легко могла представить его сосредоточенный взгляд. Он сидел, положив подбородок на колени, покрытые шрамами, и раскладывал камни на старых цветочных клумбах. Когда-то здесь благоухал красивый сад с деревянным забором, покрытым вьющимся плющом, аккуратно высаженными по краям дорожки цветами и большим вечнозелёным деревом, ветви которого создавали своего рода купол, где можно было укрыться и играть часами. Доротея Люцерн посадила фиалки, зная, что им понравится тенистый Финисвалле. Спустя столько времени всего один упрямый бутон испуганно выглядывал среди травы. С тех пор, как родился Тео, больше некому было позаботиться о саде.
– Стой, стой! – воскликнул брат.
Я застыла на пороге.
– Что такое?
Тео указал на что-то у моих ног.
Длинная процессия муравьёв продвигалась ровным строем среди камней, а он пристально за ними наблюдал.
– Когда я смогу навестить Тильду?
Я пожала плечами.
– Даже не знаю. Может, тебе лучше пойти в школу?
– Мне там больше не рады.
Однажды он пришёл с письмом от учителя: его исключили из школы, потому что он невнимателен на уроках. Он и пяти минут за партой не мог продержаться, постоянно ёрзал, баловался, сидел на стуле по-лягушачьи. Он много читал, но только не сидя. Тео стоял или расхаживал туда-сюда, а если и садился, то только на дерево или крышу, рядом с дымоходом, потому что там тепло, и возвращался домой весь почерневший от сажи. Тео перебивал учителя, заваливал его таким количеством вопросов, что весь урок говорил только он сам.
День, когда Тео вернулся домой с тем самым письмом, стал по-настоящему плохим. Мастер Люцерн ничего не сказал, но провёл всю ночь в мастерской. Я думаю, что он не сделал ни единой свечи за эти долгие часы, а просто потерялся в своих мыслях.
– Не жалеешь о том, что натворил? – спросила я Тео.
Я чувствовала себя удручённой, словно письмо предназначалось мне, а не ему.
Брат пожал плечами.
– Нет, – кратко ответил он и направился в сад наблюдать за слизняками, живущими среди мха на небольшой стене.
Тео всегда ходил в школу со своими друзьями – отличная уловка, чтобы не заблудиться по дороге. С дня отчисления он каждое утро только смотрел им вслед. Впрочем, у него было полно дел: Тео целыми днями раскладывал камни, заботился о беспозвоночных и наблюдал за облаками. Однако его частенько одолевало беспокойство. Он постоянно звал меня, чтобы рассказать придуманные им истории, но мне это быстро надоедало. А тысяча одновременно задаваемых вопросов заставляла нервничать, потому что мне приходилось задумываться обо всех тех вещах, которых я не знаю и которым, вероятно, никогда не смогу научиться, оставшись здесь, в Финисвалле.
– А теперь, пожалуйста, уходи, – продолжал Тео, не поднимая глаз. – Пора рассказать шершням сказку на ночь, а ты же знаешь, как им не нравится, если я опаздываю.
Я была не в силах побороть раздражение, которое охватывало меня каждый раз после разговора с ним, и, вернувшись в дом, спустилась в мастерскую отца, чтобы помочь ему.
Я не до конца понимала, почему Тео меня так беспокоит. Даже не осознавала, как сильно его люблю. Именно катастрофа открыла мне глаза.
* * *
Позже днём я пошла купить продукты для ужина. Рыночные прилавки открывались довольно поздно, поскольку торговцы занимались другими делами в те редкие часы под лучами солнца. Поэтому в это время улицы заполнялись прилавками, освещёнными свечами. Те, в которых горело больше всего свечей, самые богатые, там продавались самые лучшие и дорогие товары. Иногда встречались таинственные люди в плащах, продающие фонари из стеклянных банок, внутри которых сидели светлячки. Эти изделия были поистине жестокими, поскольку светлячки не могли прожить внутри банок больше суток. Ходили слухи, что в домах городских богачей в ходу были только такие фонари, но в наших краях подобному варварству предпочитали свечи.
