Read the book: «Мастер и Маргарита»

Font::

* * *

«Мастер и Маргарита»
Михаила Булгакова

…а буду ли я знать суд читателей, никому не известно.
(из письма М.А. Булгакова к Е.С. Булгаковой)

Михаил Булгаков работал над романом, получившим название «Мастер и Маргарита», более десяти лет. Самый первый вариант романа о приключениях дьявола в Москве был создан в конце 1920-х годов – первую тетрадь романа Булгаков датировал 1928 годом. Писатель читал роман близким друзьям, планировал публикацию и в 1929 году на пробу отнес отрывок в редакцию издательства «Недра». Издательство, как и сам Булгаков, переживало трудные дни, и глава из романа так и не появилась в печати.

Общий ход повествования, герои и содержание глав сожженного романа были реконструированы Мариэттой Омаровной Чудаковой по сохранившимся фрагментам рукописи. В первой редакции гротескного романа о приключениях дьявола в Москве события начинались на Патриарших прудах (как и во всех последующих вариантах начала романа), там же была сцена в Грибоедове (в ранних редакциях он назывался «Шалаш Грибоедова»), вечер в Варьете, Воланд, и уже в этих первых черновиках московские главы чередовались с ершалаимскими. В одиннадцатой главе ранней редакции появляется герой, которому Мариэтта Омаровна Чудакова уделила особое внимание. Героя зовут Феся, он получил хорошее образование, учился на историко-филологическом факультете Московского университета, стал профессором, в сферу интересов которого входит средневековая демонология. После революции Феся преподавал – читал в Художественных мастерских курс «Гуманистический критицизм как таковой», а в Академии изящных искусств вел курс «Секуляризация этики как науки». Глава обрывается на том, как Феся в 1927 году читает о себе гневную заметку в газете. Мариэтта Омаровна пришла к выводу, что в последующих редакциях романа в том самом месте, где когда-то был Феся, появляется Мастер (в первых редакциях Булгаков называет его Поэтом). В первой редакции романа с Фесей не было не только Мастера, но и Маргариты, а сам роман был написан в русле гротескно-фантастических московских повестей Михаила Булгакова «Дьяволиада», «Роковые яйца» и «Собачье сердце». В 1929 году все меняется.

В феврале 1929 года в гостях у знакомых Булгаков познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской, женой московского военачальника Евгения Шиловского. Уже в 1960-е годы она вспоминала, что виделись они с Булгаковым той зимой едва ли не каждый день, а однажды он позвонил ей ночью домой (муж был в командировке) и вызвал на Патриаршие (Елена Сергеевна жила через дорогу на Большой Садовой). Ей запомнилась морозная луна, тишина и таинственный шепот Булгакова, указывающего на скамейку: «Здесь они увидели его в первый раз». Тогда Елена Сергеевна еще не знала, что Булгаков говорит о встрече Воланда с Берлиозом и Иванушкой.

Осенью того же года Булгаков написал в подарок возлюбленной повесть «Тайному другу», в которой 1929 год назвал годом катастрофы. Это было время тотального запрещения писателя – из репертуара театров изымали спектакли по пьесам «Дни Турбиных», «Багровый остров» и «Зойкина квартира», запретили «Бег», отклонили все прошения о разрешении на выезд за границу. Загнанный, лишенный голоса и средств к существованию, писатель решился на отчаянный шаг и в марте 1930 года написал «Письмо Правительству СССР». Мариэтта Омаровна Чудакова приводит свой разговор с Еленой Сергеевной, перепечатывавшей вместе с Булгаковым письмо на машинке для отправки правительственным чиновникам. По словам Елены Сергеевны, как только она дошла до слов «И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе…», Булгаков сказал: «Ну, раз это уже написано – это должно быть и сделано. Но если я сожгу все, мне никто не поверит, что роман был». Поэтому писатель начал отрывать половину от каждого листа и бросать в печку, растопленную тут же, в кабинете. По сохранившимся у корешка каждой тетради обрывкам страниц Мариэтта Омаровна позднее смогла реконструировать сожженный текст романа.

В 1931 году Елена Сергеевна по настоянию мужа прекратила встречи с Булгаковым, и вновь они увиделись только в сентябре 1932 года, а 4 октября зарегистрировали свой брак. В 1931 году в набросках к роману впервые упоминается новая героиня по имени Маргарита: «Маргарита заговорила страстно», а в 1933 году она уже становится полноправной героиней романа, к которому неожиданно для самого себя вернулся Михаил Булгаков. В письме Викентию Вересаеву 2 августа 1933 года он писал: «В меня же вселился бес. Уже в Ленинграде и теперь здесь, задыхаясь в моих комнатенках, я стал марать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман. Зачем? Не знаю. Я тешу себя сам!» Незадолго до этого, 21 мая 1933 года он подарил Елене Сергеевне сборник «Дьяволиада» с символической дарственной надписью: «Тайному другу, ставшему явным. Жене моей Лене. Ты совершишь со мной мой последний полет».

С этого момента Булгаков начинает планомерную работу над романом, и чем безнадежнее становятся его перспективы в официальном театрально-литературном мире, тем больше он погружается в текст, который будет переписывать и править до самой смерти в марте 1940 года. За годы работы над романом Булгаков перебрал множество названий – «Консультант с копытом», «Великий канцлер», «Копыто инженера», «Князь тьмы» и другие, – пока в 1938 году окончательно не остановился на теперь уже всемирно известном названии «Мастер и Маргарита»: «У М. А. установилось название для романа – „Мастер и Маргарита“. Надежды на напечатание его – нет. И все же М. А. правит его, гонит вперед, в марте хочет кончить. Работает по ночам». (Запись в дневнике Елены Сергеевны Булгаковой от 1 марта 1938 года.) В том же году ее сестра Ольга Бокшанская, профессиональная машинистка, перепечатала роман, и Булгаков начал кропотливую работу над правками.

Елена Сергеевна не скрывала, что она была прототипом Маргариты в романе, а в образе Мастера воплотились некоторые автобиографические черты Булгакова, хотя его и нельзя назвать абсолютным прототипом героя. В романе Мастер и Маргарита знакомятся на углу Тверской и Большого Гнездниковского возле дома, в котором состоялось знакомство Михаила Булгакова и Елены Сергеевны, Маргарита замужем за могущественным человеком, как и ее прототип (позднее Булгаков затушевал явные автобиографические переклички в романе), Мастер, как и Булгаков, писатель (повествование о Ершалаиме теперь звучит не из уст Воланда, как в ранних черновиках, а становится романом, который пишет Мастер), Воланда и его свиту в романе Булгаков селит в квартире, где он сам жил в 1921–1924 годах, а любимые писателем Патриаршие пруды становятся отправной точкой романа.

Гораздо больше споров и дискуссий ведется вокруг прототипа фигуры Воланда. В отличие от Мастера и Маргариты Воланд был в романе с самого начала и воплощал, по определению Мариэтты Омаровны, «предельное всемогущество, потребное автору для выражения победительного (органичного для Булгакова) взгляда на враждебную ему современность». Именно таким в целом предстает Воланд в романе, но в некоторых деталях его образ на протяжении более чем десяти лет работы над романом меняется. Сам Булгаков в разговоре с Сергеем Ермолинским говорил: «…У Воланда никаких прототипов нет. Очень прошу тебя, имей это в виду». Но такая просьба только подогрела интерес исследователей и любителей романа.

Первый и самый очевидный прообраз или прототип Воланда, который подчеркивается самим Булгаковым, – это Мефистофель из «Фауста» (к слову, любимой оперы писателя, которую он слушал более сорока раз). Еще один возможный претендент – американский посол в СССР Уильям Буллит, с которым Михаил Булгаков был хорошо знаком. Огромный прием, устроенный Уильямом Буллитом в американском посольстве 23 апреля 1935 года и поразивший Булгакова своим размахом, послужил прообразом бала сатаны в романе. В фигуре Воланда отразились, по-видимому, и размышления Булгакова о Сталине и природе практически абсолютной власти. Особенно часто Булгаков возвращался к этой теме после отправки «Письма Правительству СССР» и последовавшего за этим его короткого телефонного разговора со Сталиным. Много занимавшаяся этой темой Мариэтта Омаровна пришла к выводу, что связь Сталина с Воландом (и Пилатом) сложнее, чем прямолинейная связь прототипа с персонажем. По версии Мариэтты Омаровны, после оставшихся без ответа писем Булгакова к Сталину, написанных после «Письма Правительству СССР», он стал искать другие способы контакта с вождем, среди которых было и представление ему романа о дьяволе. Елена Сергеевна записала в дневнике 23 сентября 1937 года: «Мучительные поиски выхода: письмо ли наверх? Бросить ли театр? Откорректировать роман и представить? Ничего нельзя сделать. Безвыходное положение». И еще через месяц: «У М.А. из-за всех этих дел по чужим и своим либретто начинает зреть мысль – уйти из Большого театра, выправить роман („Мастер и Маргарита“), представить его наверх». Анализируя роман, Мариэтта Омаровна пришла к выводу, что в какой-то своей плоскости, видимой лишь адресату, этот роман был своеобразным письмом и Воланд несомненно носит на себе отпечаток размышлений Михаила Булгакова о Сталине.

Эволюция образа Воланда ясно прослеживается в черновиках романа – в первых редакциях романа больше подчеркнута несерьезность, гаерство нечистой силы и самого Воланда. Например, в ранней версии романа разговор Воланда с буфетчиком Варьете выглядит так: «Не погубите сироту, – сказал плаксиво Воланд и вдруг стал на колени. „Полоумный или издевается“, – подумал буфетчик». Позднее линия шутовства нечистой силы почти полностью перейдет к Бегемоту и Коровьеву. В более поздних редакциях Воланд полон мрачной силы и могущества, он изрекает лаконичные афоризмы, неспешен и задумчив.

История сложилась так, что Булгаков не подал роман наверх и не успел его завершить. Елена Сергеевна вспоминала, как уже умирающий писатель прошептал ей: «Чтобы знали… Чтобы знали», и тогда она пообещала мужу, что добьется публикации романа. Это произошло четверть века спустя. Благодаря усилиям Елены Сергеевны и председателя комиссии по литературному наследию Булгакова Константина Симонова в одиннадцатом номере журнала «Москва» за 1966 год и номере первом за 1967-й был напечатан с цензурными изъятиями и сокращениями роман «Мастер и Маргарита».

Мариэтта Омаровна Чудакова, описывая историю публикации романа, процитировала фразу главного редактора журнала «Москва» Евгения Поповкина: «Мне очень страшно это печатать, но я понимаю, что напечатать роман для меня – единственный способ остаться в истории литературы». Публикация вызвала небывалый ажиотаж, один из читателей романа свидетельствовал, что свежий номер «Москвы» с окончанием «Мастера и Маргариты» был раскуплен в течение пятнадцати минут. Роман брали на ночь почитать, переписывали от руки и перепечатывали на машинке – он широко расходился в самиздате. Елена Сергеевна собственноручно перепечатала на машинке все изъятые из романа фрагменты и раздавала их с пометками для вклеивания в журнальную публикацию. Один такой экземпляр романа с вклеенными купюрами она подарила своей подруге Владимире Уборевич.

Первое полное отдельное издание романа в СССР появилось только в 1973 году, уже после смерти Елены Сергеевны Булгаковой. С тех пор роман «Мастер и Маргарита» стал классикой, был многократно переиздан и переведен на десятки языков.

Мария Котова

«…Так кто ж ты, наконец? —
Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.»
Гёте И. «Фауст»

Часть I

Глава 1
Никогда не разговаривайте с неизвестными

В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появилось двое граждан. Первый из них – приблизительно сорокалетний, одетый в серенькую летнюю пару, – был маленького роста, темноволос, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а аккуратно выбритое лицо его украшали сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и черных тапочках.

Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, редактор толстого художественного журнала и председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой Массолит, а молодой спутник его – поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.

Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».

Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.

– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.

– Пиво есть? – сиплым голосом осведомился Бездомный.

– Пиво привезут к вечеру, – ответила женщина.

– А что есть? – спросил Берлиоз.

– Абрикосовая, только теплая, – сказала женщина.

– Ну, давайте, давайте, давайте!..

Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки.

Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было… сердце шалит… я переутомился… Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск…»

И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.

Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.

– Фу ты черт! – воскликнул редактор. – Ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было… – Он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали. Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак…» – повел речь, прерванную питьем абрикосовой.

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта.

Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он писал, – но Иисус у него получился, ну, совершенно живой, некогда существовавший Иисус, только, правда, снабженный всеми отрицательными чертами Иисус.

Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф.

Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в пятнадцатой книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых «Анналов», где говорится о казни Иисуса, – есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.

Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.

– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор…

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.

И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый – почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.

Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей.

«Немец…» – подумал Берлиоз.

«Англичанин… – подумал Бездомный. – Ишь, и не жарко ему в перчатках».

А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.

Он остановил взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.

– Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына Божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился целый ряд сынов Божиих, как, скажем, финикийский Адонис, фригийский Аттис, персидский Митра. Коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения или, предположим, прихода волхвов, изобразил бы нелепые слухи об этом приходе. А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!..

Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.

Те поглядели на него удивленно.

– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.

«Нет, скорее француз…» – подумал Берлиоз.

«Поляк?..» – подумал Бездомный.

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли.

– Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор.

– Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.

– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.

– Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.

«А какого черта ему надо?» – подумал Бездомный и нахмурился.

– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.

– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.

– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: – Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в Бога? – Он сделал испуганные глаза и прибавил: – Клянусь, я никому не скажу.

– Да, мы не верим в Бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз, – но об этом можно говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

– Вы – атеисты?!

– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»

– Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом такие слова:

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

«Нет, он не англичанин…» – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» – и опять нахмурился.

– Но позвольте вас спросить, – после тревожного раздумья заговорил заграничный гость, – как же быть с доказательствами бытия Божия, коих, как известно, существует ровно пять?

– Увы! – с сожалением ответил Берлиоз. – Ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования Бога быть не может.

– Браво! – вскричал иностранец. – Браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное, шестое доказательство!

– Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, – также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.

Берлиоз говорил, а сам в это время думал: «Но все-таки, кто же он такой? И почему он так хорошо говорит по-русски?»

– Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

– Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз.

Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.

– Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, – ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут».

Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком… Канту?.. Что это он плетет?» – подумал он.

– Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!

– А жаль! – отозвался задира-поэт.

– И мне жаль, – подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: – Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?

– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.

– Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого… – тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, – да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует.

Родные вам начинают лгать. Вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, так как неизвестно почему вдруг возьмет поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.

Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец… он не иностранец… – думал он, – он престранный субъект… но позвольте, кто же он такой?..»

– Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному неизвестный. – Вы какие предпочитаете?

– А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились.

– Какие предпочитаете? – повторил неизвестный.

– Ну, «Нашу марку», – злобно ответил Бездомный.

Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному:

– «Наша марка».

И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.

Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возьми, а!..»

Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.

«Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто против этого и не спорит. Но дело в том, что…»

Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:

– Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

«Какая-то нелепая постановка вопроса…» – помыслил Берлиоз и возразил:

– Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собою разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич…

– Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в каком случае не угрожает. Вы умрете другою смертью.

– Может быть, вы знаете, какой именно? – с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор. – И скажете мне?

– Охотно, – отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть – несчастье… вечер – семь…» – и громко и радостно объявил: – Вам отрежут голову!

Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:

– А кто именно? Враги? Интервенты?

– Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка.

– Гм… – промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, – ну, это, извините, маловероятно.

– Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?

– Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в Массолите состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.