Read the book: «Врачи-убийцы. Бесчеловечные эксперименты над людьми в лагерях смерти»

© Чорный Иван, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Среди множества книг, посвященных данной теме, есть две, без которых я не смог бы написать эту: Croix gammée contre caducée. Les expériences humaines en Allemagne pendant la Deuxième Guerre mondiale («Свастика против кадуцея. Эксперименты на людях в Германии во время Второй мировой войны») Франсуа Бейля (1950) и Les Médecins de la mort («Врачи смерти») Филипа Азиза под редакцией Жана Дюмона (1975). Я также хотел бы поблагодарить Ксавье Бигара и Бруно Халиуа за их консультации и помощь.

Посвящается

Глике

Шаиму и Менделю

Моим детям

Тем, кого уже нет

Наука без совести – это гибель души.

Ф. Рабле

Пролог

Вот оно.

Я стою перед зданием с закрытыми дверями, похожим на другие строения вокруг меня.

Именно здесь столько человеческих подопытных кроликов подвергались издевательствам тех, кого называли врачами. Врачами, с которыми, возможно, столкнулись два моих деда, сгинувшие в этом зловещем лагере.

Именно там самый известный из них, Йозеф Менгеле, ненасытно наблюдал за близнецами, которых собирался принести в жертву. А затем произвести вскрытие.

Чтобы посмотреть.

Чтобы попытаться найти.

Чтобы попытаться понять.

Посмотреть, найти, понять… но что?

Я в ошеломлении, недоумении перед этим наполненным ужасами местом.

За этими стенами, за этими закрытыми окнами, за этими закрытыми дверями я слышу крики, плач.

Я вижу истощенные тела, корчащиеся от боли, умоляющие. Все те зверские образы, которые несет на своих руках история того времени.

Я нахожусь в Освенциме.

Это путешествие по тропам памяти, мое личное паломничество, которое я много раз откладывал.

Здесь, перед этим зданием, мое сердце врача ничего не понимает.

Как можно хотеть заниматься профессией, чья высшая цель – спасать жизни, и при этом дарить смерть тем, кого перестали считать людьми?

Я понимаю, это слишком наивный вопрос, но я хочу знать.

Я снова и снова читаю и перечитываю тех, кто пытается объяснить необъяснимое.

Но здесь, на месте преступления, я вижу.

Больше никакого анализа. Никаких объяснений.

Один лишь ужас.

Ужас поневоле.

Прямо передо мной.

Слово. Чувство. Наказ, который внезапно пришел ко мне в тот день, одновременно с ощущением собственной самонадеянности. О чем я поведаю, ведь я никогда не переживал ничего подобного? О чем расскажу?

О своих эмоциях? О нравственных страданиях?

Кто я такой по сравнению с теми, кто действительно находился в этих стенах?

И все же благодаря моей работе, благодаря этой части моей семьи, которую я никогда не знал, я чувствую потребность, призыв.

Спустя годы после поездки ощущение самонадеянности, которое я испытал, изменилось.

В память добавились отрицание, ревизионизм¹, тошнотворный «гуморизм»², все фразы, произнесенные в безобидной манере: «Они занимались ужасными вещами, но это продвинуло медицину…»

А если это действительно так? Быть не может. В моем картезианском³ научном сознании, в маленьком этически подпитанном мозге врача ужас не приводит к медицинским достижениям.

Я убеждал себя: все эти мучители – докторишки, отвергнутые сверстниками, осмеянные преподавателями и наконец-то нашедшие способ доказать, что все ошибались на их счет.

Они собирались доказать академикам, что и они, эти ничтожества, могут принять участие в безумном проекте Третьего рейха.

Они собирались найти способ сделать немецкий народ самым «здоровым» за всю историю человечества.

В течение многих лет я хотел написать эту книгу.

Чтобы проверить свои предрассудки на прочность.

Показать: все напрасно.

Все бессмысленно. Невыносимо бессмысленно. Когда необходимость стала слишком острой, когда я услышал слишком много голосов, которые все громче и громче говорили, что эксперименты могли привести к научному прорыву, я достал документы и начал писать.

Реальность оказалась хуже, чем я представлял.

Не все были сумасшедшими, эти врачи ужасов, и не все были некомпетентны.

А что насчет результатов экспериментов, обсуждаемых экспертами на Нюрнбергском процессе по делу врачей? Принесли ли они какую-либо пользу? Использовались ли союзниками после войны? Что стало с теми, кто был «эксфильтрирован»⁴?

Об этом я и хотел рассказать.

Я не претендую на исчерпывающую полноту. Я не историк.

Просто врач.

Я передаю знания. Я популяризатор.

Именно в этом качестве я хотел описать то, что произошло. Другие делали это до меня, по-другому, лучше, но я считаю, что в этой области никогда не может быть избытка в желающих рассказать.

Это мой маленький, скромный вклад в хрупкое здание памяти о жертвах преступлений против человечности.

1
«Мы, государство, Гитлер и Гиммлер, берем на себя ответственность. Вы, врачи, лишь орудия»
Нюрнбергский кодекс

Как врач может стать палачом? Как человек, чье предназначение лечить других людей, решает причинить им страдания? В великолепном здании Нюрнбергского суда, расположенном в одной из немногих частей города, не представляющей собой руины, эксперты, ответственные за суд над двадцатью с лишним обвиняемых врачей, должны были многократно задаться этими вопросами. Конец 1946 года. Нюрнбергский процесс, длившийся с ноября 1945 по октябрь 1946 года, едва успел закончиться, как начался суд по делу врачей – один из процессов, также проходивших в Нюрнберге. Задача экспертов была непростой: им предстояло вершить правосудие над деяниями, которые вызывали ужас – неописуемый и невообразимый ужас экспериментов над людьми.

Незадолго до окончания «большого» Нюрнбергского процесса над нацистскими чиновниками комиссии экспертов при Управлении по военным преступлениям поручили расследовать нацистскую «медицину» в лагерях. Возглавлявший комиссию Клио Штрайт собрал многочисленные уличающие документы, вещественные доказательства и свидетельства. Штрайт констатировал: нацистские врачи не просто убивали, но и причиняли людям беспрецедентные страдания – хуже, чем в газовых камерах. Члены комиссии, а затем и все остальные узнали, что в Дахау Зигмунд Рашер оставлял заключенных умирать в бассейнах с ледяной водой, чтобы провести исследования гипотермии. В Бухенвальде и Нацвейлер-Штрутгофе жертв специально заражали тифом, холерой и другими инфекционными заболеваниями. В Равенсбрюке женщинам ломали колени для проведения экспериментов над мышцами. В Освенциме Менгеле дал волю своим фантазиям о близнецах. Сам он между тем на суде не присутствовал: ему удалось скрыться, и по иронии судьбы, когда начался процесс, Менгеле находился неподалеку. Скрылся в Баварии вместе с семьей, а затем в Латинской Америке, где он и скончался от естественных причин в 1979 году. В то время как Рашера убили, других арестовали в последний момент: Оскар Шредер, Зигфрид Руфф и Конрад Шефер, который уже нашел работу и начал новую жизнь в… ВВС США. Неважно, присутствовали ли эти палачи на суде, погибли или пропали без вести, – их преступления остаются в устах обвинения. Пока этого достаточно.

На скамье подсудимых около двадцати человек разных специальностей и возрастов (на момент суда им было от тридцати пяти до шестидесяти двух лет): четыре хирурга (Карл Брандт, Фриц Фишер, Карл Гебхардт, Пауль Росток), три дерматолога (Курт Бломе, Адольф Покорный, Герта Оберхойзер), четыре бактериолога (Зигфрид Хандлозер, Иоахим Мруговский, Герхард Розе и Оскар Шредер), специалист по внутренним болезням (Вильгельм Байгльбёк), рентгенолог (Георг Август Вельц), два врача общей практики (Вальдемар Ховен, Карл Генцкен), генетик (Гельмут Поппендик) и четыре исследователя (Герман Беккер-Фрейзенг, Ганс-Вольфганг Ромберг, Зигфрид Руфф и Конрад Шефер). Медицинская профессия представлена во всех ее разновидностях. Женщина лишь одна – Герта Оберхойзер, что достаточно репрезентативно для медицины того времени. В них нет ничего особенного, на вид обычные люди той эпохи.

Фотографии некоторых выставлены у меня в кабинете. Иногда я смотрю на них, пытаясь понять, что могло превратить их в палачей, что в их личности, в их истории могло вступить в физическую реакцию с тем чудовищным периодом и создать невероятное химическое соединение, способное превратить врача в убийцу, исследователя – в палача.

 
Нам хотелось бы думать – предвзятая идея, не имеющая другой функции, кроме как успокаивать, особенно тех, кто, как и я, принадлежит к медицинской профессии, – что эти ужасные преступники являлись незадачливыми докторишками.
 

Нам бы хотелось, чтобы они все были неудачниками, не очень умными практиками, которые под влиянием окружения и идеологии воспользовались временем и изоляцией лагерей для игрищ в изобретателей. У них был приказ, они могли действовать свободно, экспериментируя непосредственно на людях, тем самым миновав ряд предварительных этапов стандартных медицинских протоколов. Разумеется, они не были столь скрупулезными и четкими, как сегодня, и все же существовали. Уже тогда подчеркивалась необходимость добровольного согласия, причем настолько, что некоторые врачи предпочитали проводить эксперименты на себе.

В настоящее время все они сначала проводятся на тканях, затем на мелких животных, потом на крупных, далее предлагаются очень большой выборке здоровых людей и, наконец, пациентам, причем в рамках двойного слепого исследования, чтобы ни врач, ни пациент не могли поддаться влиянию эффекта плацебо. Весь протокол занимает время, огромное количество времени: идею исследователя от конечного результата могут отделять десятилетия. Таким образом, в военное время, когда массово гибнут люди, замерзают летчики, упавшие в море, столь долгое ожидание может показаться лишним. Это не так, и все врачи с этим согласны. Между тем, когда господствующая идеология пропагандировала Geradeaus – действовать напрямик, – а Гиммлер говорил ученым: «Не переставайте пробовать», такие люди, как Рашер, без колебаний погружали заключенных в ледяную воду! Упрощая, можно сказать: по общему мнению, эти врачи-вредители – прежде всего плохие врачи, жертвы безумной эпохи, существа настолько бездарные, что стали воплощением зла. В случае с самыми умными или одаренными речь о безумии: Менгеле был психически больным. Между тем большинство окончили лучшие университеты Германии того времени, имевшие очень высокую репутацию по ряду дисциплин, в том числе по медицине. Следует отметить, что ряд высокопоставленных врачей не преминули лично присутствовать при проведении экспериментов. На фотографиях врачи-вредители выглядят как самые обычные врачи. Еще одно распространенное предубеждение связано с бесполезностью экспериментов. Действительно, с методологической точки зрения они «невоспроизводимы», а со статистической – нерепрезентативны (слишком малая выборка). Более того, эти эксперименты не дали никакой новой информации о гипотермии, мескалине, употреблении соленой воды, развитии открытых ран или течении инфекционных заболеваний (вплоть до летального исхода). Однако не все результаты оказались невостребованными, если не сказать неиспользованными.

На мой взгляд, наиболее интересными для понимания данного факта являются аргументы, которые врачи приводили в свою защиту в ходе судебного процесса. Естественно, я не считаю их справедливыми, однако обвиняемые явно хотели, чтобы им поверили – начиная, возможно, с них самих. Разумеется, эти люди пытались спасти свои шкуры, возможно и души. Итак, они выдвинули семь аргументов в свою защиту: устаревший характер клятвы Гиппократа; аналогия с экспериментами, проводимыми в США; ответственность гитлеровского тоталитаризма; бескорыстие исследователей; желание улучшить положение человечества; ограниченные возможности экспериментов на животных; предоставление заключенным возможности искупить вину за совершенные ими преступления. По сей день все начинающие врачи дают клятву Гиппократа⁵, которую можно перевести следующим образом:

Получая допуск к медицинской практике, я обещаю и клянусь быть верным законам чести и порядочности.

Моей главной задачей будет восстановление, сохранение и укрепление здоровья во всех его аспектах – физического и психического, индивидуального и общественного.

Я буду уважать всех людей, их самостоятельность и желания, без какой-либо дискриминации по их состоянию или убеждениям. Я буду вмешиваться, чтобы защитить их, если они ослаблены, уязвимы либо их жизни или достоинству угрожает опасность. Даже под принуждением я не буду использовать свои знания вопреки законам человечности.

Я буду информировать пациентов о рассматриваемых вариантах, их причинах и последствиях. Я никогда не обману их доверия и не воспользуюсь властью, данной мне обстоятельствами, чтобы навязать им какое-либо решение.

Я буду заботиться о нуждающихся и о каждом, кто попросит меня. Я не позволю себе поддаться влиянию жадности или стремлению к славе.

Я обязуюсь держать в секрете все доверенные мне тайны. Будучи приглашенным в дом, я буду уважать тайны домашнего очага, а мое поведение не будет служить развращению нравов.

Я буду делать все возможное для облегчения страданий. Я не буду неоправданно затягивать агонию. Я никогда не буду сознательно провоцировать смерть.

Я буду сохранять независимость, необходимую для выполнения моей миссии. Я не буду браться за работу, выходящую за рамки моей компетенции. Я буду поддерживать и совершенствовать свои навыки, чтобы предоставлять услуги наилучшим образом.

Я буду помогать своим коллегам и их семьям в трудную минуту.

Пусть люди и мои коллеги уважают меня, если я буду верен своим обещаниям; пусть я буду опозорен и презираем, если не выполню их.

Вместе с тем в 1939 году в Германии, как и в других странах, только данный текст гарантирует: этика – еще одно слово, которым мы обязаны греческой мысли, – управляет поведением врача. И вот именно этот прекрасный текст извращает и искажает защита, придавая нужный ей смысл. Уже одно это является преступлением против врачебной профессии! Первый аргумент защиты: в тексте нет упоминания об экспериментах, в связи с чем вопросы этики на них не распространяются. Между тем фраза «Я буду уважать всех людей, их самостоятельность и их желания» говорит сама за себя. Защита продолжает: но заключенные – это ведь не пациенты, а преступники, и поэтому врач не связан клятвой, особенно если его целью является «укрепление здоровья во всех его аспектах». Собственно, еще одна бравурная фраза судебного процесса: ставя эксперименты на заключенных в лагерях, то есть подвергая их практике, которая ближе к пыткам, чем к науке, врачи преследовали одну цель – облегчить человеческие страдания и продвинуть человечество вперед. В другом фрагменте защита спрашивает: «Если бы в городе свирепствовала чума и, убив пятерых, вы могли бы спасти пять тысяч, как бы вы поступили?» Звучит красиво для греческой трагедии. На деле полный абсурд, поскольку, как напоминает нам американский эксперт Эндрю Айви, ни один врач не оставил бы на своей совести несмываемое пятно смерти невинных людей. И все же в те безумные времена эти пятеро невинных были лишь недолюдьми, а человечество сводилось к «арийской расе».

Здесь вступает в силу еще один аргумент: влияние идеологии. Следует отметить, что нацистская идеология особенно поработила медицину. Во-первых, медицина в то время, задолго до войны, подпитывалась евгеникой⁶. Во-вторых, режим, очень обеспокоенный состоянием медицины в контексте расовых чисток, быстро ввел в действие программу gleichschaltung, или «уравнивание». В результате из профессии изгнали всех врачей еврейского происхождения, а многие студенты-медики получили работу. Как следствие, к 1939 году у большинства врачей были нацистские партийные билеты. Приводя еще аргумент в защиту обвиняемых, Фриц Фишер упомянул истинное «обезличивание». Действительно, эксперименты проводились во время войны, и врачи, когда не были одеты в лабораторные халаты, носили форму. Показательно его высказывание: «В то время я был не свободным гражданским врачом, а солдатом, обязанным подчиняться приказам». Он продолжает: «В 1942 году человек не мог подчиняться своему внутреннему закону, лишь высшему порядку, высшему сообществу… Как человек в свободном государстве, я бы не сделал того, что сделал. Однако в военное время, в тоталитарном государстве, есть ситуации, когда человек должен подчиняться, как летчик, обязанный сбросить бомбу. Я просто хочу подчеркнуть: случившееся не было следствием жестокости, а сделано исключительно ради наших раненых». К счастью, мне никогда не приходилось быть солдатом, но трудно представить, что можно без жестокости погружать людей в ледяную воду и часами наблюдать, как они умирают. Но ведь они дали согласие, напоминает защита! Лагерные врачи действительно могли предложить подопытным кроликам – у меня язык не поворачивается назвать их пациентами – сократить срок заключения. Конечно, выживали немногие, а если и выживали, в обязанности врача не входило проверять, выполнили ли коллеги из администрации их просьбу. Пусть каждый занимается своим делом, так ведь?

 
Некоторые аргументы могли бы насмешить, если бы от них не накатывали слезы ярости и отвращения.
 

Самым страшным, несомненно, является аргумент о невозможности проведения экспериментов на животных. Еще в 1933 году, в соответствии с вегетарианской причудой Гитлера, приняли закон, запрещающий жестокое обращение с животными и причинение им страданий. Таким образом, мучая людей, врачи щадили животных и соблюдали закон. Они были исполнителями: «Вы, врачи, лишь орудия», – говорил Гиммлер. Более того, они действовали не из корыстных побуждений. Действительно, эксперименты не приносили ни копейки, по крайней мере во время войны.

Самый щекотливый аргумент касается экспериментов в США. Немецкие медики-экспериментаторы не стеснялись заявлять, что проявляют бо́льшую заботу о здоровье подопытных, чем их коллеги по другую сторону Атлантики. Доктор Зигфрид Руфф выразил настороженность в отношении методики американских экспериментов, отметив: «В американских ВВС солдаты подвергались тем же тренировочным испытаниям на высоте 12 тысяч метров, что и в немецких ВВС. У них было несколько смертей, у нас – ни одной, поскольку американцы держали экипажи на высоте 12 тысяч метров в течение часа, а мы – только пятнадцать минут». Рудольф Брандт, личный советник Гиммлера, напомнил: эксперименты с воздействием холода в США привели к гибели шести человек. Впоследствии они были опубликованы и использованы ВВС США. И нагло заключил: «Эксперименты, проведенные в Дахау, на несколько лет продвинули их собственные исследования». После адвокат взял в руки выпуск журнала Life от 4 июня 1945 года, где сообщалось об экспериментах с малярией в трех тюрьмах, где «люди, заключенные в тюрьму как враги общества, помогают бороться с другими врагами общества», и спросил: «Не хотите ли вы высказать мнение о допустимости данных экспериментов?» Двум американским экспертам, Эндрю Айви и Лео Александеру, оказалось несколько труднее отделаться от этого обвинения, но было достаточно указать, что в их случае условия подписанной формы «добровольного согласия» выполнены.

Наконец, обвиняемые констатируют этический и правовой вакуум в области экспериментов на людях и сожалеют об отсутствии соответствующего законодательства. Доктор Курт Бломе, вице-президент Врачебной палаты рейха, заявил, что после войны намерен ввести правовое регулирование экспериментов на людях, так как планировал серию исследований по изучению рака, против которого нацисты вели настоящую войну и сделали ряд фундаментальных открытий (в том числе выявили связь между раком легких и воздействием табака).

«Установить правовое регулирование экспериментов на людях» – таково было единственное желание этих людей, и я рад, что оно было выполнено. Нюрнбергский кодекс, измененный и дополненный несколькими годами позже, заложил основы биоэтики и того, что допустимо в отношении экспериментов на людях. Добавив идею «информированного согласия», он стал результатом вопросов, поставленных не только обвинением, но и защитой. Сегодня кодекс регулирует вопросы медицинской этики.

Можно ли сказать, что нет худа без добра? И пессимисты, и оптимисты смогут сами сделать выводы на последующих страницах.

2
«Человеческий материал»
Зигмунд Рашер

Мюнхен и Дахау разделяют всего 10 километров, однако целый мир отделяет сверкающий баварский город от старейшего концентрационного лагеря Германии. Идея возникла у местного жителя и правой руки Гитлера Генриха Гиммлера. В переводе с немецкого его фамилия означает «небеса» (Himmel), однако он никогда не испытывал недостатка в дьявольских идеях. Собственно, именно по его приказу в холодном феврале 1944 года раскачивающийся автомобиль, точнее, грузовик для перевозки угля запачкал снежный ландшафт. На этом мрачном черно-белом фоне грузовик в обстановке полной секретности перевозил тяжелый груз в еще более мрачный пункт назначения – лагерь Дахау. Внутри – длинный вертикальный ящик, который походил бы на гроб, если бы не был оснащен большими рычагами, позволяющими не только закрывать его, но и регулировать давление, то есть контролировать уровень ада для тех, кто находится в нем.

На другой стороне получатель, невысокий коренастый мужчина с редкими, несмотря на возраст, рыжими волосами, ликовал. Десятью днями ранее доктор Зигмунд Рашер отметил тридцать девятый день рождения. Гиммлер не мог преподнести ему лучшего подарка: великолепную барокамеру, к которой прилагались все необходимые разрешения для проведения экспериментов по аэронавтике, о которых он мечтал, но в которых отказывали коллеги. Действительно, еще со времен службы в военно-воздушных силах Рашер питал истинное восхищение и страсть к авиации. Между тем проблема была в том, что самолеты, завлеченные их противниками из Королевских ВВС, летают на все больших высотах, поэтому при катапультировании из кабины пилоты подвергаются все большим перепадам давления и температуры – условиям, которые невыносимы для человеческого организма и могут привести к смерти. Тела летчиков то и дело находили с лопнувшими барабанными перепонками, с жидкостью в мозге и легких, а также с сердцем в весьма удручающем состоянии. Возникает естественный вопрос: что именно приводит к смерти? Теоретически человек способен достичь любой высоты… если находится в самолете с герметичной кабиной. Но как только герметичность нарушается, организм подвергается воздействию низкого давления, холода и нехватки кислорода, пропорциональных высоте. За изучение физиологии сердечно-дыхательной системы на большой высоте отвечает немецкий испытательный центр авиации в Адлерсхофе, недалеко от Берлина. Хотя медицинская наука того времени знала все о влиянии на человека высоты вплоть до 8 тысяч метров, за этой отметкой практически ничего не было известно. Центр попытался провести несколько экспериментов на животных. Однако, с одной стороны, непросто попросить их раскрыть в воздухе парашют, а с другой – вышел закон, запрещавший эксперименты на животных.

Будучи молодым амбициозным исследователем, доктор Рашер не пропускал ни одной конференции по данной тематике, а в 1941 году даже прошел специальную подготовку по авиационной медицине. Сама по себе эта область была весьма увлекательной: авиация на тот момент являлась передовым направлением. Задача состояла в том, чтобы спасти человеческие жизни, определив предельную высоту, выше которой человек не может выжить, и снабдить пилотов протоколом, в котором, помимо прочего, указывалось бы, на какой высоте можно катапультироваться и когда следует открывать парашют. По данным вопросам медицина топталась на месте, человеческие жертвы росли с каждым днем, а британский враг (как они это сделали? что они знали? – вернусь к этому позже), казалось, набирал силу с каждым днем.

В своей обширной переписке с Гиммлером Рашер говорит, что у него есть идеи на этот счет. Но, чтобы выиграть время (а значит, спасти больше немецких летчиков), придется проводить эксперименты непосредственно на людях. Он открыто спрашивает у Гиммлера, не найдется ли у него несколько приговоренных к смерти заключенных, которые могли бы помочь совершить скачок в авиационной медицине – вперед, по мнению Рашера, и назад, по мнению значительной части научного сообщества того времени, которое было настроено на этот счет весьма сдержанно.

Прискорбно, что эксперименты нельзя проводить на человеческом материале, поскольку, ввиду чрезвычайной опасности экспериментов, никто не вызывается принимать в них участие добровольно. В связи с чем я задаю ключевой вопрос: не могли бы вы предоставить нам двух-трех закоренелых преступников для проведения экспериментов?

(Письмо З. Рашера Г. Гиммлеру от 15 мая 1941 года)

Гиммлеру не составило труда убедить себя в правильности теорий молодого врача, который осыпал его письмами и лестью, заканчивая словами «Высокочтимый рейхсфюрер!» и не скупясь на напоминания о своей благодарности и преданности фюреру Гитлеру. Но прежде всего самому Гиммлеру. В письмах прослеживается неприкрытое раболепие и честолюбие, хотя это не преступление. К тому же подхалимство не обязано быть тонким. В молодости Рашера не было ничего, что могло бы навести на мысль о чудовищности его поступков.

В конце концов, кто такой доктор Рашер?

Так получилось, что при поступлении на работу в университет он предоставил краткую биографию, сохранившуюся в архиве. Родился в Мюнхене в семье врачей: отец и дядя были врачами. Недолюбливал старшего брата-музыканта, немного презирал отца и лучше ладил с дядей. Ничего необычного. Он получил блестящее медицинское образование, учился в лучших университетах Мюнхена и Фрайбурга. В 1936 году получил квалификацию хирурга, однако хотел заняться научной деятельностью. Рашер стал ассистентом профессора Трамба, которому помогал в гематологических исследованиях. Результатом совместной работы стал антикоагулянт Polygal – предназначался для спасения жизни немецких солдат.

Как и многих молодых немцев, Рашера интересовала политика, «новый человек», которого хотели создать различные режимы. Для него, как и для большинства врачей того времени, таким новым человеком должен был стать национал-социалист. В 1933 году вступил в партию, а в 1936-м году – в штурмовые отряды⁷. До этого момента Зигмунд Рашер был «человеком своего времени», чьи личные амбиции являлись частью эпохи, которая сформировала его и помогла превратить в монстра. У нас есть и паспортная фотография, сделанная в это время: на ней изображен молодой человек «лямбда», не посредственный, а просто средний, хорошо причесанный, с пробором сбоку, немного неуютно чувствующий себя в костюме с плохо завязанным галстуком. Как и многие другие, пылкий молодой человек, который боится, что не сможет реализовать амбиции: молодой немец 1930-х годов, мечтающий быть суперменом, стать хорошим арийцем. Однако его терзает смутное осознание, что он может быть… просто ни на что не годным.

Не то чтобы я оправдывал того, кого считаю негодяем. Просто в случае с Рашером я убежден: решающую роль сыграли обстоятельства и люди, окружавшие его – начиная с жены и Гиммлера. Подонки, или даже монстры в варианте Рашера, бывают разные. Среди этих категорий «мразь по стечению обстоятельств» в моих глазах не является ни наименее отталкивающей, ни наименее опасной. Рашер менялся вместе со страной: сначала в 1933-м, когда вступил в партию, затем в 1939-м, когда повстречал сорокалетнюю певицу Каролину Дильс (Нини) – она познакомила его с Гиммлером и предложила стать офицером СС. Скорее всего, певица была любовницей Гиммлера, прежде чем посвятить свои таланты счастью и карьере Зигмунда Рашера. Поддавшись ее чарам, Рашер подчинился, получил повышение и потерял душу.

Коллеги в лагере описывают его как человека с натянутой приветливостью и неестественным рвением, но без жестокости. Рашер из тех, кто улыбается, чтобы показать зубы, но никогда не кусается. Нефф, один из ассистентов, описывает его как человека, довольно мягко обращающегося с несчастными, которых использует в качестве подопытных кроликов: без жалости, но и без жестокости. Что это – стремление к справедливости или просто желание заслужить уважение окружающих? Когда один из охранников лагеря приводит к нему депортированных вместо приговоренных к смерти, о которых просил доктор, Рашер отказывается начинать эксперимент, а также доносит на охранника начальнику, и того переводят в другой лагерь. Надо отметить: когда дело доходит до доноса, Рашер никогда в долгу не остается. В 1939 году он сообщает в гестапо об отце. Тот, честный врач из Мюнхена, оказался настолько непримечательным, что гестаповцы отпустили его через пять дней. Что бы вы думали? Сын донес на него еще раз: отца снова арестовали, а затем отпустили.

 
Безвольный и лишенный сострадания, рычащий и скалящийся на некоторых, Рашер готов на все, чтобы принести кость начальникам, и Гиммлер – не единственный хозяин: на конце поводка – Нини Дильс, которая дает советы и манипулирует им.
 

Как в личной, так и в профессиональной сфере Рашер раздвигает границы знаний и этики. Поскольку он и его жена не могут иметь детей, супруги крадут новорожденных: от этого преступного союза «рождаются» три мальчика. Каждый раз сценарий, достойный греческой трагедии, один и тот же: радостное изумление супругов, письмо Гиммлеру, подушки и шиньоны, а через девять месяцев – конец комедии для бывшей певицы. Все хорошо, что хорошо кончается, и Гиммлер присылает шоколадные конфеты для всей семьи. Эта невероятная афера так и не была до конца раскрыта, хотя и выплыла на свет. По одним данным, младенцев «приютили», поскольку в военное время нет недостатка в сиротах и брошенных детях, по другим – горничная Рашеров выступила в роли «суррогатной матери». Короче говоря, «Лебенсборн»⁸ на дому, своего рода арийские ясли. Таким образом, Нини Дильс стала самой старой новоиспеченной матерью рейха в возрасте пятидесяти лет, что для того времени было чудом, причем невиданным. Именно это последнее обстоятельство и привело к падению дома Рашера: к этому я еще вернусь.

На одной из самых известных фотографий доктор с полысевшей головой улыбается, прижимая чисто выбритую щеку к телу младенца, одного из трех мальчиков. Я нахожу этот снимок особенно впечатляющим и показательным. В то время как доктор, одетый в униформу, смотрит в камеру с гордым, восхищенным выражением лица, младенец кричит во всю мощь легких и выглядит испуганным. Конечно, в те времена фотографии делались не так, как сегодня, когда можно стереть их по своему усмотрению и сделать заново. Однако фотограф, возможно вопреки себе, запечатлел всю правду этой омерзительной ситуации.

Как бы то ни было, в начале 1940-х годов в Германии не было недостатка в людях, приговоренных к смерти. Гиммлер был твердо убежден в необходимости экспериментов на людях. Сложнее всего преодолеть враждебный настрой медицинского сообщества и получить знаменитую камеру. Рашеру было сложно не скрежетать зубами от злости, затаив обиду на коллег. После того как удалось подавить скептицизм медицинского сообщества, на что даже Гиммлеру потребовалось некоторое время, доктора Рашера назначили научным сотрудником в Дахау, чтобы наконец-то провести эксперименты, о которых он столько мечтал. Ему дали карт-бланш. Задачей было спасать жизни, находясь в концлагере.

3
«Я экспериментирую на людях, а не на подопытных кроликах и мышах»
Зигмунд Рашер

Гипоксия и гипотермия, недостаток воздуха и недостаток тепла – вот два подводных камня для летчиков. Теоретически человеческий организм в герметичной кабине способен выдержать любую высоту, однако в военное время кабины остаются таковыми недолго. В итоге немецкие летчики погибали либо от гипоксии, либо от переохлаждения в ледяных водах Северного моря или Ла-Манша, даже если их сразу спасали. Экспериментальных данных не хватало, хотя некоторые эксперименты все же проводились, в частности, доктором Вельцем в Хиршау недалеко от Дахау. Теперь нужно было перейти к более крупным животным, например к обезьянам, чтобы наука могла добиться должного прогресса. Однако по ряду причин, в том числе из-за законов о защите животных 1933 и 1935 годов, найти шимпанзе в лаборатории оказалось невозможно. После битвы за Британию, а затем нападения на Советский Союз вопросы гипоксии и гипотермии становились все более актуальными. Гиммлер мог предложить медицинскому сообществу гораздо больше: если нет обезьян, ученые могут экспериментировать на заключенных. Вот он и ответил Рашеру: Заключенные будут с радостью предоставлены в ваше распоряжение для исследований воздействия больших высот⁹.

 
Одни герои авиации погибли в море, другие – в воздухе, а около сотни – на земле, не имея возможности летать, в мрачном блоке, выделенном Рашеру для одиозных экспериментов.
 

Изначально доктор предпочитал действовать в одиночку, возможно, желая сохранить секретность, а возможно из-за боязни неудачи. Однако вскоре обратился за помощью к коллеге, лагерному врачу СС, а затем приехал сам Гиммлер, так как открытия приняли столь «необычайный поворот».

Эксперименты, проведенные мной и доктором Ромбергом, показали следующее: опыты по прыжкам с парашютом доказали, что недостаток кислорода и низкое атмосферное давление на высоте 12 или 13 км не приводят к смерти. Всего проведено 15 экспериментов в подобных экстремальных условиях, которые вызывали сильнейшие судороги и потерю сознания, однако все сенсорные функции полностью восстанавливались по достижении высоты в 7 км.

Ни боль жертв, крики которых, судя по всему, были слышны далеко за пределами блока, ни полное отсутствие какой-либо методичности в выборе испытуемых, ни пренебрежение этическими нормами не могли остановить врача, который решил пойти дальше отметки в 12 километров, лишив подопытного кислорода. Вскоре (менее чем через десять минут) бедняга терял сознание, дыхание замедлялось до трех вдохов в минуту, а затем и вовсе прекращалось. На этой стадии появился выраженный цианоз, выступившая изо рта пена высохла, а электрокардиограмма превратилась в прямую линию. Так и хочется сказать «упокой его душу» этому человеку, единственной информацией о котором осталось расистское описание Рашера – «еврей в хорошей форме, 37 лет». Но нет, не прошло и часа, как врач уже наточил скальпели и подготовил инструменты для проведения вскрытия. В своем сухом формальном отчете он описывает перелом грудной клетки, желтоватую жидкость, вытекающую из перфорированного перикарда, и сердце, которое снова начало биться (рефлекторные удары). В этот момент врач решает вскрыть череп, чтобы извлечь мозг с сильным отеком. Сердце продолжает биться еще восемь минут.

Подобный ужас не требует комментариев, любой человек, читающий эти строки, может испытывать лишь отвращение и возмущение, не говоря о ярости, однако в заключении доктор Рашер говорит:

Анатомические препараты будут сохранены для последующего изучения. Последний случай, насколько мне известно, является первым в своем роде, когда-либо наблюдавшимся у человека. Вышеописанные удары сердца представляют тем больший научный интерес, что они были до самого конца зафиксированы на электрокардиограмме.

Эксперименты будут продолжены и расширены. О новых результатах будет сообщено дополнительно.

Действительно, эксперименты были продолжены и расширены: Гиммлер в восторге, очень впечатлен тем, что считал воскрешением, и попросил использовать эксперименты, чтобы определить, можно ли вернуть этих людей к жизни.

Он добавил:

Если этот эксперимент удастся, смертный приговор будет заменен на пожизненное заключение в концентрационном лагере. Держите меня в курсе этих экспериментов. Искренне Ваш, и хайль Гитлер!

Поскольку эксперименты с условиями, связанными с большими высотами, неминуемо приводили к смерти подопытных, доктор Рашер решил переключиться на другую проблему – переохлаждение, от которого страдали не только авиаторы, но и моряки, а также солдаты на Восточном фронте. В то время, да и в конце 1980-х годов, когда этот вопрос все так же активно изучался, целью было оценить влияние на выживаемость быстрого согревания (в ванне с горячей водой) или медленного согревания (например, человеческим теплом). Таким образом, с научной и исторической точек зрения исследования гипотермии полностью оправданы. С другой стороны, нет оснований для проведения подобных исследований на людях. Я спросил мнение коллеги Ксавье Бигара, и он написал, что ответы на поставленные практические вопросы могли бы дать и другие, более ранние работы, проведенные на животных моделях в прекрасных научных условиях (я имею в виду работы Лепчинского в конце XIX века по экстренным мерам при переохлаждении). Все эти эксперименты, часть которых проводилась на физиологически близких к человеку животных моделях без меха (модель свиньи), приводили к выводам, строго идентичным тем, что были получены в этически неприемлемых условиях. Немецкие специалисты знали об этом (возможно, знал и Рашер, хотя и не был специалистом, но изучил вопрос), поскольку в Хиршау, недалеко от Дахау, проводились эксперименты по гипотермии с использованием животных. Между тем над центром Хиршау нависла тень доктора Вельца, возможно скрывавшего проведение там экспериментов на людях.

Очевидно, Гиммлер не сдержал слова (если пожизненное заключение в нацистском лагере может быть более завидной участью, чем немедленная смерть), и эксперименты с гипотермией оказались, пожалуй, еще более жестокими, чем с воздействием высоты. Чтобы избежать изменений в крови, Рашер специально не вводил жертвам анестетики. Проводились два типа экспериментов: с воздействием сухого и влажного холода. В первом случае подопытных просто оставляли на улице в лохмотьях – считай, голышом – в суровую немецкую зиму. Крики жертв, чьи тела начинали замерзать, были настолько громкими, что Рашер попросил Гиммлера проводить эксперименты в Освенциме, где рядом с лагерем больше пустого пространства. Эксперименты с влажным холодом проводились в резервуаре размером два на два метра, заполненном водой, температура которой поддерживалась на уровне двух градусов путем добавления льда. Мужчин бросали в ледяную воду либо одетыми в костюм летчика со спасательным жилетом, либо голыми. Рашер, которому помогал профессор Хольцленер, засекал время и прослушивал сердце и дыхание специальным удлиненным стетоскопом непосредственно под водой. Время от времени мужчин вынимали оттуда, чтобы врач мог измерить температуру, желательно ректально. Оставшимся в живых предлагались на выбор несколько вариантов согревания: либо их бросали на соломенный тюфяк, либо давали одеяло, либо предоставляли проституток. Гиммлер и Рашер, который пошел по его стопам, верили в согревание человеческим телом – по сути, в магию жизни. А еще развлекались тем, что требовали от несчастных заниматься любовью, хотя многие после подобных процедур были на это попросту неспособны.

По ходу дела произошла одна мини-драма, трагикомическое событие: одна из проституток оказалась не просто красивой женщиной, но еще и голубоглазой блондинкой. Возмущенный тем, что молодая арийская женщина используется в качестве подстилки для заключенных, Рашер добился от Гиммлера, чтобы она прекратила участвовать в эксперименте.

В итоговом отчете в Нюрнберге отмечено, что в ходе экспериментов погибло тринадцать человек. На самом же деле жертв, вне всякого сомнения, гораздо больше.

К счастью, даже в подобных ситуациях всегда находятся выжившие, дающие печально красноречивые показания. Хендрику Бернарду Кнолю было двадцать лет, когда он оказался в Дахау в августе 1942 года. Он стал жертвой обоих экспериментов – по воздействию и высоты, и холода. После освобождения он дал показания в Амстердамском бюро по военным преступлениям:

Однажды утром мне приказали выгрузить из грузовика глыбы льда и бросить их в ванну, наполненную водой. Я не понимал цели данной операции, но потом она стала ясна. Когда я закончил эту работу, врач взял у меня кровь на анализ; это было в феврале 1943 года. В девять часов вечера мне приказали раздеться, дали спасательный пояс и разные незнакомые инструменты. При этих приготовлениях присутствовал лично Гиммлер в сопровождении своей собаки. Неожиданно меня пнули ногой, и я упал в ледяную воду. Пока я там находился, Гиммлер спросил, красный я или зеленый¹⁰. Я сказал, что я красный, и он ответил: «Будь ты зеленым, у тебя был бы шанс на свободу».

Не знаю, сколько времени я пробыл в ледяной воде и что со мной случилось, потому что потерял сознание. Когда пришел в себя, я лежал в кровати между двумя совершенно голыми женщинами, которые пытались спровоцировать меня на сексуальный акт, но безуспешно.

Когда я полностью пришел в себя, меня отвезли в госпиталь, где в течение трех дней должным образом лечили, после чего я снова вернулся к работе. Вскоре у меня воспалились пальцы на ногах, и меня снова отправили в госпиталь. Когда я выздоровел, примерно летом 1943 года, меня снова вызвали, одели в полную экипировку летчика, снова дали спасательный пояс и применили те же медицинские инструменты, что и при первом купании. Меня снова бросили в ванну со льдом, я потерял сознание, а когда пришел в себя, оказался в ванне с горячей водой, грудь сильно вздулась, меня сразу же поместили в какой-то горизонтальный ящик, где было ужасно жарко. Я обильно потел; не знаю точно, сколько времени я пролежал там. После три дня проспал, а затем снова вернулся к работе.

К такому точному и пронзительному рассказу особо ничего не добавить, разве что то, что инструменты, о которых идет речь, лежат в основе этической проблемы, возникшей позже. В отличие от экспериментов с высотой, эти проводились с научной строгостью, необходимой, чтобы результаты можно было использовать. Более того, если неэтичные эксперименты проходят в тени, опыты Рашера проводились с одобрения тогдашнего правительства. Хотя лаборатория была уничтожена, Лео Александер, эксперт, которому поручили изучить их после Освобождения, получил в свое распоряжение груды хорошо задокументированных результатов. Выдающийся доктор Александер заканчивает отчет следующими ужасными словами:

Следует признать, что доктор Рашер, хотя и погряз в крови (немедленное вскрытие только что убитых испытуемых) и непристойностях (оставлял охлажденных испытуемых умирать в постели с голыми женщинами, чтобы продемонстрировать относительную неэффективность этого метода согревания, а сам в это время измерял ректальную температуру тех, кто достаточно оправился для совершения полового акта), тем не менее, похоже, решил вопрос лечения холодового шока.

Процессы, приводящие к смерти, оптимальные способы согревания человека, неэффективность применявшегося до этого этанола – все это вопросы, на которые дают ответ результаты экспериментов в Дахау. Однако не стоит забывать: для их получения достаточно и экспериментов на животных. Теперь представьте, как бы вы поступили? Как бы вы поступили, тем более некоторые выжившие жертвы разрешили использовать результаты экспериментов, которым они подвергались? Как бы вы поступили, если бы узнали, что некоторые из ученых впоследствии использовали свои таланты на службе величайших демократий мира?¹¹

Что касается Зигмунда Рашера, его заключили в тюрьму вместе с женой по приказу Гиммлера весной 1945 года, перед самым освобождением лагеря. Рейхсфюреру не понравилось, что инфернальная парочка за его спиной обзавелась не одним, а несколькими детьми.

 
Порой сама история вершит правосудие: после попытки побега Рашер и его жена были убиты эсэсовцами.