Read the book: «Свободная. История взросления на сломе эпох», page 3

2. Другой Юпи

– Mais te voilà enfin! On t’attend depuis deux heures! Nous nous sommes inquiétés! Ta mère est déjà de retour! Papa est allé te chercher à l’école! Ton frère pleure!¹ – прогремела высокая, худая фигура, с ног до головы закутанная в черное. Нини прождала на вершине холма больше часа, расспрашивая прохожих, не видели ли они меня, нервно вытирая ладони о фартук, щурясь все сильнее и сильнее в попытках высмотреть мой красный кожаный ранец.

Ясно было, что бабушка рассержена. У нее была странная манера браниться: она заставляла чувствовать ответственность, напоминая о последствиях, которые твои действия навлекли на других, перечисляя все способы, какими ты, эгоистично ставя свои интересы на первое место, помешала остальным преследовать их цели. Пока длился ее нескончаемый французский монолог, у подножия холма показался и мой отец. Он взбежал вверх по дороге, громко отдуваясь, держа ингалятор от астмы в руке, как миниатюрный коктейль Молотова. Он то и дело оглядывался, точно подозревал погоню. Я спряталась за бабушку.

– Она ушла из школы после дежурства, – сказал отец, торопливо шагая навстречу Нини. – Я пытался понять, куда она могла пойти. И нигде ее не увидел, – явно взволнованный, он сделал паузу, чтобы вдохнуть аэрозоль. – Кажется, там протест, – прошептал он, жестом указав, что остальные объяснения будут в доме.

– Да здесь она, здесь, – проворчала бабушка.

Отец облегченно вздохнул, потом, увидев меня, посуровел.

– Иди в свою комнату, – велел он.

– Это был не протест. Это были улиганы, – пробормотала я, шагая по двору и гадая, почему отец назвал это тем, другим словом: протест.

В доме я застала мать за генеральной уборкой. Она как раз стаскивала с чердака вещи, которые не попадались на глаза годами: мешок шерсти, ржавую стремянку и старые университетские учебники, принадлежавшие дедушке. Она явно пребывала в волнении. Расстроенные чувства она обычно успокаивала, находя все новые и новые домашние дела: чем сильнее было расстройство, тем масштабнее становились ее замыслы. Сердясь на других людей, она ничего не говорила, зато грохотала кастрюлями и сковородками, проклинала столовые приборы, падавшие на пол, зашвыривала подносы на полки. Злясь на себя, она переставляла мебель, передвигала столы от стен к стене, складывала пирамидами стулья и скатывала тяжеленный ковер в гостиной, чтобы отдраить пол.

– Я видела улиганов, – сказала я ей, жаждая поделиться своим приключением.

– Пол мокрый! – грозно отозвалась она, дважды ткнув влажной шваброй в мою щиколотку, намекая, что следовало оставить обувь снаружи.

– А может, это были не хулиганы, – продолжила я, развязывая шнурки. – Может, это были протестующие.

Она замерла и воззрилась на меня непонимающим взглядом.

– Единственная хулиганка здесь – это ты, – сказала она наконец, оторвав швабру от пола и дважды махнув ею в направлении моей комнаты. – В нашей стране никаких протестующих нет.

Моя мать всегда была равнодушна к политическим вопросам. В прошлом только папа и бабушка, папина мама, пристально следили за ними. Они часто разговаривали о никарагуанской революции и фолклендской войне; с энтузиазмом восприняли начало переговоров по прекращению апартеида в Южной Африке. Отец говорил, что, если бы он был американцем и его призвали на войну во Вьетнаме, он бы отказался от мобилизации. Нам повезло, что наша страна поддерживала Вьетконг, часто подчеркивал он. У него была склонность смеяться над самыми трагическими вещами, и его шутки об антиимпериалистической политике пользовались большим успехом у моих подруг. Когда я приглашала их к себе с ночевкой и мы раскладывали матрасы на полу спальни, папа под конец вечера заглядывал к нам и говорил: «Сладких снов, палестинский лагерь!»

После недавних событий на Востоке, или, как мы говорили, в «ревизионистском блоке», что-то изменилось. Трудно было сказать, что именно. Я смутно помню, как однажды по итальянскому телевидению слышала странное слово «Солидарношч»². Кажется, оно имело отношение к рабочим протестам, а поскольку мы жили в государстве рабочих, я подумала, что было бы интересно написать об этом в «политинформационной» газете, которую мы должны были делать в школе.

– Не думаю, что это так уж интересно, – сказал отец, когда я спросила его об этом. – У меня для твоей газеты есть кое-что другое. Кооператив в деревне, где я работаю, перевыполнил план производства пшеницы на текущую пятилетку. По кукурузе недотянули, зато возместили недостаток пшеницей. Вчера вечером его работников показывали в новостях.

Каждый раз, когда всплывала тема протестов, мои домашние начинали неохотно отвечать на вопросы. Вид у них делался или усталый, или дерганый, и они переключали телевизор или уменьшали громкость до такой степени, что становилось невозможно разобрать, о чем говорят в новостях. Казалось, никто не разделял моего любопытства. Было ясно, что объяснений от них ждать не приходится. Разумнее было подождать урока нравственного воспитания в школе и спросить учительницу Нору. Она всегда давала четкие, недвусмысленные ответы. Объясняла политику с таким энтузиазмом, какой мои родители демонстрировали только тогда, когда на югославском телевидении рекламировали мыло и кремы. Каждый раз, как отцу удавалось поймать рекламу на телеканале Скопье, особенно если это была реклама средств личной гигиены, он тут же принимался вопить: «Реклама! Реклама!» Мать и бабушка бросали все дела в кухне и бегом бежали в гостиную, чтобы поймать последние кадры, где красивая женщина с очаровательной улыбкой на лице показывала зрителям, как надо мыть руки. Если они задерживались и прибегали уже после окончания ролика, отец извиняющимся тоном говорил: «Я не виноват, я вас звал, а вы опоздали!» – и обычно с этих слов начинался спор. Мол, они опоздали потому, что он никогда ничем не помогает им по дому. Спор вскоре превращался в обмен оскорблениями, а оскорбления могли перерасти в скандал, фоном для которого часто служили продолжавшие зарабатывать очки югославские баскетболисты; он продолжался до тех пор, пока не начинался следующий рекламный блок, после чего мир восстанавливался. Моя семья всегда скандалила по любому поводу. По любому, кроме политики.

В спальне я обнаружила своего брата Лани, который всхлипывал и заливался слезами. Увидев меня, он утер слезы и спросил, принесла ли я печенье.

– Сегодня – нет, – ответила я. – Я шла другой дорогой.

Братец снова начал кукситься.

– Я должна посидеть здесь, – сказала я. – Подумать. Хочешь послушать сказку? О человеке на коне, который был похож на мирового духа, но потом ему отрубили голову.

– Не хочу слушать, – прохныкал он. Слезы текли по его щекам. – Мне страшно! Я боюсь людей без головы. Я хочу печенья.

– А в школу хочешь поиграть? – предложила я, терзаясь смутным чувством вины.

Лани кивнул. Мы с ним любили играть в школу. Он садился за мой письменный стол, изображая учителя, и рисовал каракули, пока я делала домашнее задание. Особенно ему нравились уроки истории. Запомнив текст, я повторяла его события вслух, вставляя драматические диалоги между главными историческими персонажами и часто изображая их с помощью своих кукол.

В тот день и персонажи, и события были знакомыми. Мы изучали оккупацию Албании итальянскими фашистами во время Второй мировой войны, уделив особое внимание предательству десятого премьер-министра страны. Этот человек, «албанский квислинг»³, как называла его учительница Нора, нес ответственность за передачу суверенитета Италии после бегства короля Зогу. Правление Зогу и все, что из него следовало, положило конец стремлению Албании стать по-настоящему свободным обществом. После столетий рабства под гнетом Оттоманской империи и десятилетий борьбы против великих держав, которые стремились поделить между собой нашу страну, патриоты из всех регионов в 1912 году сплотились вопреки этническим и религиозным различиям, чтобы бороться за независимость. Затем Зогу, объясняла учительница Нора, уничтожил своих противников, сосредоточил всю власть в своих руках и объявил себя королем албанцев, каковым и оставался, пока страна не была оккупирована фашистами при пособничестве албанских коллаборационистов. 7 апреля 1939 года – это официальная дата итальянского вторжения в Албанию – многие солдаты и гражданские жители храбро сражались с итальянскими военными кораблями, отвечая на артиллерийский огонь своими немногочисленными орудиями, до последнего вздоха отстаивая линии обороны. Однако другие албанцы – беи, землевладельцы и торговая элита, прислужники этого кровожадного короля-эксплуататора – теперь поспешили приветствовать силы оккупантов, жаждая занять посты в новой колониальной администрации. Некоторые из них, в том числе бывший премьер-министр страны, даже благодарили итальянские власти за освобождение страны от тяжкого ярма короля Зогу. Спустя пару месяцев этого бывшего премьер-министра убил взрыв авиабомбы. Его жизнь, жизнь предателя, который сотрудничал с королем, и его смерть как фашистского негодяя были темой моего задания по истории в тот день.

Когда мы говорили о фашизме в школе, это вызвало огромное воодушевление. Велись оживленные дискуссии, и мои одноклассники только что не лопались от гордости. Нас просили привести в пример родственников, которые сражались на войне или поддерживали движение Сопротивления. Дедушка Элоны, например, вступил в ряды партизан в горах, чтобы бороться против итальянских захватчиков, когда ему было всего пятнадцать лет. После освобождения Албании в 1944 году он перебрался в Югославию, чтобы и там помогать Сопротивлению. Он часто приходил к нам в класс рассказывать о том, как был партизаном и как Албания и Югославия были единственными странами, победившими в войне без помощи союзнических сил. Другие дети упоминали бабушек и дедушек, родных и двоюродных, которые поддерживали антифашистов, предоставляя им пищу и кров. Некоторые приносили в класс одежду или личные вещи, некогда принадлежавшие молодым родственникам, пожертвовавшим своей жизнью за антифашистское движение: рубашку, вышитый вручную платок, письмо, отосланное семье за считаные часы до казни.

– У нас есть родственники, которые участвовали в антифашистской войне? – спросила я родителей. Они глубоко задумались, покопались в семейных фотографиях, посоветовались с родственниками, потом назвали Баба Мустафу – двоюродного деда троюродной сестры жены моего дяди. Баба Мустафа был хранителем ключей местной мечети, в которой однажды днем прятал группу партизан после нападения на нацистский гарнизон, когда итальянцы ушли из страны и их заменили немцы. Я с энтузиазмом рассказала об этом случае в классе.

– Повтори-ка, кем он тебе приходится, а? – переспросила Элона.

– А чем он занимался в мечети? Почему у него были ключи? – подала голос другая подружка, Марсида.

– А что потом случилось с партизанами? – пожелала знать третья, Беса.

Я попыталась, насколько могла, ответить на эти вопросы, но на самом деле мне самой не рассказали достаточно подробностей, чтобы удовлетворить любопытство моих подруг. Разговор стал сперва путаным, потом неприятным. После нескольких реплик одноклассников и мои родственные отношения с Баба Мустафой, и его вклад в антифашистское сопротивление начали казаться сперва незначительными, потом преувеличенными. К концу дискуссии мне было уже трудно отделаться от ощущения, что даже учительница Нора молча сделала вывод, что героический родственник был просто плодом моего воображения.

Каждый год пятого мая, в тот день, когда мы поминали героев войны, делегации партийных чиновников посещали наш район, чтобы в очередной раз выразить соболезнования семьям погибших и напомнить им о том, что кровь их близких была пролита не напрасно. Я сидела у окна в кухне и с горькой завистью наблюдала, как мои друзья, одетые в лучшую праздничную одежду, несли огромные букеты свежих красных роз, размахивая флагами и распевая песни Сопротивления, одновременно указывая дорогу к своим домам. Их родители выстраивались в очередь, чтобы обменяться рукопожатиями с партийными представителями, потом делались официальные фотографии, и альбомы, которые приходили по почте спустя несколько дней, приносили в школу, чтобы выставить на всеобщее обозрение. Мне выставлять было нечего.