Read the book: «Свободная. История взросления на сломе эпох», page 2

Я могла свободно повернуть направо или пойти прямо, и, если бы повернула направо, могла смело рассчитывать, что все так и будет. Это была совершенно невинная забава, и требовать от одиннадцатилетней девочки, которая возвращалась домой, не останавливаться и не обращать внимания на вкусный запах печенья, доносившийся из открытых окон кондитерской, было неразумно, а может быть, даже несправедливо. И столь же неразумно было бы рассчитывать на то, что она будет игнорировать любопытные и вызывающие неловкость взгляды других детей, когда будет проходить мимо, якобы совершенно равнодушная к прибытию грузовичка. Однако именно этого потребовали от меня родители вечером накануне того проклятого декабрьского дня в 1990 году, и отчасти поэтому мое решение, каким путем возвращаться домой, имело прямое отношение к вопросу свободы.

Я была сама виновата – в какой-то мере. Мне не следовало гордо тащить домой пачку печенья, как трофей. Но и управляющая кондитерской тоже была виновата. Недавно принятая на работу, она еще не знала порядков на своем новом рабочем месте и ошибочно решила в тот день, что явление детей – событие одноразовое. Вместо того чтобы сунуть каждому из них по одной печеньке, как делали другие управляющие до нее, она раздала нам по целой пачке. Мы, встревоженные этой переменой и ее возможными последствиями для «акции за печенье» в будущем, вместо того чтобы съесть добычу на месте, распихали пачки по портфелям и торопливо сбежали.

Признаться, мне и в голову не приходило, что родители устроят такую суматоху, когда я показала им печенье и объяснила, где взяла его. И уж точно не ожидала, что первым вопросом будет: «Тебя кто-нибудь видел?» Конечно, меня кто-то видел, и в первую очередь та женщина, которая раздавала пачки. Нет, я не точно запомнила ее лицо. Да, она среднего возраста. Не высокая, не низенькая, примерно среднего роста. Вьющиеся волосы, темные. Широкая, сердечная улыбка. В этот момент мой отец побледнел. Он поднялся с кресла, схватившись руками за голову. Мать вышла из гостиной и поманила его за собой в кухню. Бабушка начала молча гладить меня по голове, а младший брат, которому я дала печеньку, перестал жевать, забился в угол и заплакал, почуяв возникшее напряжение.

Меня заставили пообещать, что я больше никогда не буду задерживаться во дворе кондитерской или вставать в очередь у стены, и мне пришлось сказать, что я понимаю, что важно позволить рабочим исполнять свои обязанности и что, если бы все вели себя так, как я, вскоре печенье исчезло бы с прилавков магазинов. ВЗА-ИМ-НОСТЬ, подчеркнул мой отец. Социализм строится на взаимности.

Я понимала, когда давала это обещание, что сдержать его будет трудно. А может быть, и нет – кто знает? Но я должна была как минимум добросовестно постараться. Мне некого было винить в том, что я пошла прямо, вместо того чтобы повернуть направо, или не вернулась в школу, чтобы забрать Элону после дежурства и поиграть с ней в дочки-матери, или за то, что решила игнорировать в тот день печенье. Всё это были мои решения. Я сделала, что могла, и все же оказалась не в том месте не в то время, и теперь результатом всего этого стало то, что моя свобода превратилась в чистый ужас от мысли, что собаки могут вернуться и сожрать меня или что меня раздавит толпа, ударившаяся в паническое бегство.

Не то чтобы я могла предвидеть, что наткнусь на протест или что Сталин предоставит мне убежище. Если бы я в последнее время не видела по телевизору беспорядков, творящихся в других городах страны, то даже не знала бы, что это странное зрелище – люди, выкрикивающие лозунги, и полицейские с собаками – называется «протестом». За пару месяцев до этого, в июле 1990 года, десятки албанцев лезли по стенам иностранных посольств, пытаясь силой пробиться внутрь. Мне было совершенно непонятно, с чего кому-то понадобилось прятаться в иностранном посольстве. Мы разговаривали об этом в школе, и Элона сказала, что однажды была такая семья, целая семья из шести человек, два брата и четыре сестры, которые тайком пробрались на территорию итальянского посольства в Тиране, притворившись иностранными туристами. Они прожили там пять лет – целых пять лет! – в двух комнатушках. Потом другой турист, на сей раз настоящий, по имени Хавьер Перес де Куэльяр, посетил нашу страну и поговорил с людьми, забравшимися в посольство, а потом с представителями Партии, чтобы сообщить об их желании жить в Италии.

История Элоны меня заинтересовала, и я спросила отца, что это означает. «Это улиганы, – как мне послышалось, ответил он, – так говорят по телевизору». И пояснил, что хулиганы – иностранное слово, для которого нет албанского перевода. Нам он не нужен. Хулиганами были в основном агрессивные молодые мужчины, которые ходили на футбольные матчи, слишком много пили и ввязывались в неприятности, дрались с болельщиками других команд и жгли флаги без всякой причины. Они жили в основном на Западе, хотя иногда попадались и на Востоке, но поскольку мы не живем ни на Востоке, ни на Западе, в Албании их до последнего времени не существовало.

Я задумалась о хулиганах, пытаясь осмыслить то, с чем только что столкнулась. Ясно же, что, если человек – хулиган, то ему в самый раз карабкаться по стенам посольства, кричать на полицейских, нарушать общественный порядок или обезглавливать статуи. Ясно же, что хулиганы на Западе именно этим и занимались; наверное, они нелегально проникли в нашу страну, чтобы создавать беспорядки. Но люди, которые карабкались по стенам посольств пару месяцев назад, явно не были иностранцами. Что есть общего у этих разных хулиганов?

Мне смутно помнились события годичной давности, которые называли протестом против Берлинской стены. Мы обсуждали их в школе, и учительница Нора объяснила, что это связано с борьбой между империализмом и ревизионизмом и что они – отражения друг друга, но оба отражения искажены. Нас это всё не касается. Наши враги регулярно предпринимали попытки свергнуть наше правительство, но так же регулярно терпели поражение. В конце сороковых годов мы отделились от Югославии, когда она отказалась от Сталина. В шестидесятых, когда Хрущев обвинил нас в «левацком националистическом уклоне», мы прервали дипломатические отношения с Советским Союзом. В конце семидесятых вышли из союза с Китаем, когда Китай решил разбогатеть и предать культурную революцию. Это не имеет значения. Мы окружены могущественными врагами, но знаем, что стоим на верном историческом пути. Каждый раз, когда враги угрожают нам, Партия, поддерживаемая народом, выходит из испытаний, став еще сильнее. На протяжении столетий мы боролись с могучими империями и показали остальному миру, что даже маленькая страна на окраине Балкан может найти в себе силы для сопротивления. Теперь мы ведем борьбу за совершение самого трудного перехода: от социалистической свободы к коммунистической – от революционного государства, управляемого только законами, к бесклассовому обществу, где само государство постепенно отомрет.

Разумеется, свобода имеет свою цену, говорила учительница Нора. Мы всегда защищали свободу в одиночку. Теперь все они за это расплачиваются. У них беспорядки. Мы же остаемся сильны. Мы по-прежнему подаем пример другим. У нас нет ни денег, ни вооружения, но мы продолжаем сопротивляться сладким речам ревизионистов Востока и империалистов Запада, и наше существование дает надежду всем остальным маленьким странам, чье достоинство до сих пор растаптывают. Честь принадлежать к справедливому обществу может сравниться только с благодарностью за то, что мы защищены от ужасов, творящихся во всем остальном мире, где дети умирают от голода и холода или вынуждены работать.

– Видите эту руку? – сказала учительница Нора, подняв под конец своей речи правую руку. Вид у нее был свирепый. – Эта рука всегда будет сильной. Эта рука всегда будет сражаться. Знаете почему? Потому что эта самая рука пожимала руку товарища Энвера. Я не мыла ее несколько дней после съезда. Но даже после того, как я ее помыла, сила в ней осталась. Она не покинет меня, пока я жива.

Я думала о руке учительницы Норы и о словах, которые она говорила нам всего пару месяцев назад, продолжая сидеть на земле перед бронзовой статуей Сталина, собираясь с мыслями, пытаясь найти в себе мужество, чтобы встать и пойти домой. Я хотела вспомнить каждое ее слово, вызвать в памяти ее гордость и силу, когда она говорила нам, что будет защищать свободу, потому что пожала руку дядюшке Энверу. Я хотела быть такой, как она. Я тоже должна защищать свою свободу, думала я. Наверняка мой страх можно одолеть. Я никогда не пожимала руку дядюшке Энверу. Я никогда с ним не встречалась. Но, возможно, чтобы найти в себе силы, хватит и ног Сталина.

Я встала. Попыталась думать, как моя учительница. У нас социализм. Социализм дает нам свободу. Протестующие пребывают в заблуждении. Никто не ищет свободы. Все уже и так свободны, совсем как я, просто применяя эту свободу, или защищая ее, или принимая самостоятельные решения насчет того, какой дорогой идти домой – направо, налево или прямо. К тому же возможно, как и я, они по ошибке забрели в порт, в результате чего оказались не в том месте не в то время. Наверное, увидев полицейских и собак, они просто очень испугались, и то же самое можно сказать о полицейских и собаках – что они тоже, в свою очередь, очень сильно испугались, особенно когда увидели, что люди бегут. Наверное, те и другие просто побежали друг за другом, не понимая, кто кого преследует, и поэтому люди начали кричать про свободу и демократию из-за страха и неуверенности, чтобы объяснить, что они не хотят это потерять, а не требуют этого.

И, наверное, голова Сталина не имела к этому никакого отношения. Наверное, ночью ее повредили буря и ливень, и кто-то забрал ее, чтобы отреставрировать, и вскоре вернет на место, и будет она как новенькая – с этими пронзительными улыбчивыми глазами и густыми дружелюбными усами, закрывающими верхнюю губу, – как раз такая, как мне рассказывали, такая, какой была всегда.

Я напоследок обняла Сталина еще разок, развернулась, вгляделась в горизонт, прикидывая расстояние до своего дома, глубоко вдохнула и пустилась бежать.