Read the book: «Последний выстрел», page 3

5

Грей

Ну как, призна́ете вину? Она как будто увидела насечки на его душе и впилась грязными ногтями в багровые синяки.

Он еще раз проверил сообщение в телефоне. Джованни Барбарани: Семейный сбор в 9:30.

Его часы – не то уродство, которое подарил Лука, а его надежные, с трещиной в стекле – показывали 9:29 утра.

Подбегая к особняку Барбарани, Грей чувствовал себя так, словно в него только что выстрелили из пушки. Нос еще побаливал после встречи с ее локтем, а в пазухах горело, как будто он нанюхался хлорки. Все те места, к которым она прикасалась, покрылись волдырями. По крайней мере, так ему казалось. А как пострадало зрение, когда он, перегнувшись через перила балкона, чтобы помешать незнакомке сбежать, обнаружил, что на ней почти нет одежды!

Прежний Грей не стал бы заморачиваться. Грей до Софи, до той вечеринки, просто взял бы руку на залом, вывел Макселлу Конрад с территории и вызвал копов из Бинди-Бинди. Они всегда отвечали, когда видели номер Грея.

Прежний Грей никогда не колебался и не сомневался в себе.

Он быстро нашел номер детектива-сержанта Теренса Брэдфорда из полицейского участка Бинди-Бинди. У него были номера всех полицейских – как рабочие, так и личные.

Перейдя по известняковому мосту через огибающую особняк бирюзовую лагуну, он поднес телефон к правому уху, и в этот момент в кустах как будто что-то шевельнулось. По спине пробежал холодок. Уж не наблюдает ли за ним кто-то? Но кто? Поблизости никого не было. Разве что она подглядывает за ним из окна его дома.

– Грейсон, чем могу быть полезен? – непринужденно спросил детектив Брэдфорд, но Грей уловил в небрежном тоне намек на настороженный сарказм, как будто Грей был проблемным, отбившимся от рук сыном, требующим пополнить его банковский счет.

– Послушай, Терри. Сможешь пробить для меня номерок? Дамочка выдает себя за копа, хотелось бы знать, так ли это.

– Все что угодно для моей любимой Барби-стервы. Как ее зовут?

Грей скрипнул зубами. В разное время его называли и похуже, но каждый раз, когда он слышал это прозвище, возникало желание выложить свой архив фото и видео с сотрудниками полицейского участка Бинди-Бинди на всеобщее обозрение.

– Макселла Конрад.

– А, это и пробивать не надо. Я знаю, кто она. Странно, что ты не знаешь.

Терри знает Макс?

– Она – коп?

– Не совсем.

– Выкладывай. Меня, конечно, казнят за опоздание на семейный сбор, но ты же знаешь, что будет в случае моей смерти с записью вашей рождественской вечеринки три года назад.

Терри вспомнил еще несколько оскорбительных кличек, повешенных в свое время на Грея и, объективно говоря, звучащих похуже, чем «Барби-стерва», после чего перешел к делу.

– Макс служила в полиции и, надо сказать, была на очень хорошем счету. Все говорили, что в один прекрасный день она станет комиссаром.

– И что же произошло?

– Угодила за решетку. Арестовали за нападение. Так, когда же это было? Должно быть, не меньше года назад. Тот парень едва концы не отдал.

Тюрьма? Нападение?

Я все утро была в тюрьме.

Грей предполагал, что информацию о Кейне Скиннере она могла нагуглить, но найти в сети настоящее имя Либби Джонстон далеко не так просто.

И это было еще хуже. Он дал отбой и открыл строку поиска.

Первое фото – из полицейского досье. О предполагаемом заговоре с целью убийства Макс Конрад услышала не в комнате для свиданий, когда посещала тюрьму в качестве полицейского. Скорее, они с Либби Джонстон потрепались об этом за пачкой сигарет, которую она получила за то, что припугнула кого-то в душе.

Грей прикинул варианты.

Первый: пропустить семейный сбор, вернуться в коттедж, вывести нарушительницу с территории Барбарани и добиться судебного запрета. При этом пойти на риск, предположив, что она солгала о заговоре Кейна Скиннера и Ла Маркас.

Второй: предположить, что Макс Конрад, как бывшая сотрудница полиции, не настолько глупа, чтобы бежать из тюрьмы, а, скорее всего, вышла на свободу по условно-досрочному. Поприсутствовать на сборе, чтобы не потерять работу, и проверить через установленные в коттедже камеры, не пытается ли она заложить его вещи или сжечь дом. А потом, поскольку он потерял всякое доверие к собственному чутью, потратить утро на то, чтобы выслушать ее.

Но дав ей шанс рассказать нелепую историю о планируемом убийстве, он подпишет собственное заявление об отставке. Последняя ошибка такого рода едва не стоила ему работы и доверия Джованни. И причиной той ошибки была женщина, красивая и коварная.

Он не мог рисковать, игнорируя ее заявление. Даже несмотря на вероятность того, что в случае еще одной ошибки он навечно станет вирусным мемом для охранников Барбарани и Джетта, объектом насмешек и героем анекдотов, передаваемых из поколения в поколение.

– Кто-то умер.

Голос Неллы не должен был его удивить. Он всегда был в курсе происходящего вокруг, всегда предугадывал следующий шаг. Но сегодня утром он как будто плыл с завязанными глазами в потоке густого черного кленового сиропа.

Старшая из отпрысков Барбарани стояла на верхней площадке белой мраморной лестницы, до которой Грей каким-то образом добрался, споря с самим собой.

– Что? – Он бросился вверх по лестнице, уже держа руку на кобуре.

Нелла сделала такое лицо, будто он забыл надеть штаны.

– Успокойся, Лиам Нисон. Я имела в виду тебя – ты мертв. Забыл, на кого работаешь?

– Нельзя такие вещи просто так говорить. Я обязан принимать их всерьез.

Неужели у нас с тобой разное понимание слова «убийство»?

Сосредоточься. Джованни. Сбор.

– Что с тобой? – спросила Нелла, шагая с ним в ногу вверх по лестнице: она – в туфельках на красных каблуках от Луи Виттон, он – в строгих кожаных туфлях, к которым он так и не успел привыкнуть. Джованни установил для служащих строгий дресс-код – оружие и итальянская обувь не подлежали обсуждению.

– Не выспался.

– Обычно секс помогает.

– Секс лучше всего помогает, когда бодрствуешь.

Нелла бросила на него знакомый взгляд. Он знал, что за этим последует, и прибавил шагу, надеясь успеть до начала сбора.

Барбарани вполне могли позволить себе покритиковать его личную жизнь, ведь он провел свой выходной, пытаясь спасти Луку от растерзания самыми отъявленными холостячками Западной Австралии. А мог бы поехать в город. Выпить пинту пива. Или джина. В том заведении на берегу моря делают отличный джин, разве не так говорила Нелла? Может быть, встретил бы девушку. Отпускницу или туристку, приехавшую с винным туром. Но не местную. Все местные его знали. И по какой-то необъяснимой причине считали недоступным.

Собственностью Барбарани.

Необъяснимая причина на самом деле была объяснима. Когда им было около семи лет, Антонелла Барбарани заявила, что ее совершенно не интересует Грей в романтическом плане, однако никто другой не имеет на него права. Он был под запретом. Нарушители будут преследоваться по закону. В буквальном смысле – теперь Нелла была адвокатом. И эта сутенерская опека казалась милой и забавной тогда, но сейчас, почти двадцать пять лет спустя, она немного надоела.

Вот только приезжие женщины не обращали внимания на гнев Неллы. Туристки из Перта, наверное, знали о Барбарани примерно столько, сколько знают о тигровых змеях люди, отправляющиеся на прогулку в буш. Итальянская династия, которой Грей служил с детства, была такой же туристической достопримечательностью, как шоколадная фабрика и здешние пещеры. Для Грея они всегда были работой, как и для его отца. Они были единственными, кто принял солдата, уволенного из армии по дискредитирующим обстоятельствам. И за это, как ему представлялось, он был обязан им жизнью.

Так что он не поехал бы в город, а пошел бы в спортзал.

– У тебя франжипани в волосах. – Нелла потрепала его по голове, и действительно, белый цветок упал ему на руку, затем слетел на балюстраду и, наконец, приземлился на дно высокого, от пола до потолка, винного шкафа, растянувшегося на всю длину зала, – бутылки лежали, как реликвии за музейным стеклом или гробы в мавзолее.

– Ветром, должно быть, принесло.

– Грейсон.

– Антонелла.

Они прошли мимо сурового портрета Эмилио Барбарани, деда Неллы, создателя знаменитого сангве и катализатора постоянной головной боли под черепной коробкой Грея. Когда он проходил мимо, старик Эмилио, казалось, хмурился еще сильнее. Грей не понимал по-итальянски ничего, кроме ругательств, но знал, что написано на бронзовой табличке под портретом: Секрет в вине.

– Нельзя из-за Софи вечно ненавидеть всех женщин.

Ух ты.

– Я не ненавижу женщин. – О той, которую он запер в своем доме, лучше не упоминать.

– Фрэнки и я не в счет.

– Я никогда не воспринимал вас как женщин.

В их словесной перепалке это было чем-то вроде обязательного хука справа, но в то же время и правдой. Все-таки они росли вместе и он видел, как она засовывает себе в нос спирелли, и вместе с ней и ее братьями участвовал в соревнованиях – кто громче пукнет.

– Я уже начинаю беспокоиться, что ты как тот призрак в «Американской истории ужасов», который не может покинуть дом, потому что на самом деле давно умер и навсегда связан с этим местом.

Грей издал звук, который в его представлении должен был обозначать невнятное ворчание, но который, судя по взгляду Неллы, она интерпретировала иначе.

– Ты бы выглядел вполне прилично, если бы не производил впечатление человека, постоянно думающего о том, как бы кого-нибудь зарезать. Ты нравишься женщинам, Грей, я ведь вижу.

Конечно. Он нравился женщинам, потому что был ближе других к Барбарани.

– Не все такие, как она, – добавила Нелла, когда он не ответил.

Не все. Но Софи показала ему его слабость, а то дело, которым он занимался, не предполагало слабостей.

– Это все из-за патриархата, – сказала Нелла как раз в тот момент, как Грей собрался сменить тему и прощупать почву относительно угрозы убийства, не спрашивая об этом напрямую.

– Софи написала ту статью о вашей семье из-за патриархата?

– Красота портит женщину, – изрекла Нелла.

Еще один лестничный пролет, и вплести тему убийства в этот обрывочный разговор уже не получится. Возможно, Нелла была права, но Грей уже принял решение.

– Не каждая граната взорвется, но, если ты не будешь вести себя так, будто взрываются все, ты – труп.

– Моя ошибка, – сказала Нелла, когда они подошли к огромной двери sala da pranzo⁸. – Проблема не в том, что у тебя на лице постоянно одно и то же выражение – вот сейчас отрублю тебе голову, – а в том, что ты называешь женщин гранатами.

Моя проблема – осужденная, которую я только что запустил в свой дом.

И потенциальное убийство.

– Нелла, ты слышала…

– Это все merda⁹!

– Он сказал «убийство»? – шепотом спросил Грей, услышав за дверью голос Джованни.

– Merda означает «дерьмо». Они говорят об отравлениях. Предполагаемых отравлениях. – Распространяться дальше Нелла не стала.

Могут ли отравления, о которых Грей читал прошлой ночью, быть связаны с тем, о чем упоминала Макс, намекая на Кейна Скиннера и убийство?

Нет. Она преступница.

– Разобраться с этим, сегодня же!

В голосе Джованни прозвучала такая ярость, что Нелла вздрогнула. Рука Грея осталась на дверной ручке; он ждал, пока пройдет шок, прежде чем явиться с медицинской помощью.

– Хотите, чтобы я отозвал партию, синьор? – раздался голос Томазо Барбарани.

– Придурок, – пробормотала Нелла.

– Idiota.

Грей взглянул на Неллу, вопросительно подняв бровь. Похоже, досталось даже золотому мальчику Томазо.

– С таким же успехом мы можем отдать наши доходы Ла Маркас или тому пьянице с пирсингом и конским хвостом, который выдает себя за бутикового винодела.

Вызван ли гнев Джованни только потенциальным скандалом в прессе, который мог разразиться, если отравления не прекратятся?

– Если в вине есть что-то, от чего людям плохо, – возразил Томазо, – то самое худшее, что может случиться, – это появление в прессе упоминаний о новых случаях.

– Или о том, что люди умирают. – Это был уже третий голос.

Грей повернулся к Нелле, даже не пытаясь скрыть удивления.

– Фрэнки здесь?

– Очевидно. – Нелла закатила глаза. – Должно быть, мама снова пообещала сделать пожертвование Гринпису, или, может быть, Лука соблазнил ее, приведя в конюшню краденого победителя Кубка Мельбурна.

– Никто не умирает. – Кто-то постучал костяшками пальцев по дереву. – И с вином все в порядке.

– Отец прав, – сказал Томазо. – Ни малейшего шанса.

Шанс есть всегда. Повернув экран так, чтобы не видела Нелла, Грей осторожно разблокировал телефон. Оставленная в доме преступница – на экране она была в серо-белом цвете – стояла спиной к кухонной камере, вертя головой из стороны в сторону, как какой-нибудь ненормальный клоун на карнавале. Ее практически голая задница находилась почти на одном уровне с камерой, спрятанной в чайнике.

– Говорил же, черт возьми, одеться, – пробормотал он.

– Извини? – Нелла вопросительно вскинула бровь.

– Ничего. – Грей закрыл телефон. – Идем.

Он вошел в дверь, на мгновение затаив дыхание, словно перед шагом с обрыва. Нелла последовала за ним. Все дети, за исключением Неллы – Лука, Томазо и Франческа, – сидели за столом на тех же местах, которые были определены для них давным-давно, когда их впервые посадили на стульчик для кормления.

Никто не поднял головы, кроме Фрэнки, которая помахала рукой и, сверкнув глазами, зубасто ухмыльнулась.

Грей просто кивнул, зная, что любое явное движение может изменить атмосферу в комнате, которую целиком и полностью контролирует человек, сидящий во главе стола. Он также хорошо усвоил, что никогда не следует извиняться за опоздание. Джованни считал, что настоящий мужчина не проявляет слабость, признавая свою вину, а заглаживает ее поступками.

– Я закрою все, что смогу, – сказал Грей, занимая место рядом с Томазо, который подвинул от него свой стул. Подвинул не в смысле не будем тесниться, вот тебе побольше места, а в смысле не хочу подхватить от тебя твою заразу – медлительность и полное отсутствие вкуса.

Вчера вечером Грей не ответил на звонок Тома, и этот промах, о котором он даже не беспокоился, превратился в поток кипящей лавы, готовый его потопить. Том лишь однажды снизошел до того, чтобы обратиться к Грею за помощью, признав таким образом его значимость. Случилось это после того, как автомобиль, в котором он ехал в город (сестричка Бесси, Ирен – желтый «Ламборгини»), вылетел с шоссе и едва не врезался в дерево. Том позвонил Грею с заднего сиденья, пригрозив увольнением, если он не прибудет незамедлительно на место происшествия и не убьет Джетта. Но в остальном Томазо вел себя так, словно фиксера не существовало вовсе.

Наблюдая за тем, как Грей садится, Том подергал себя за мочку уха; наманикюренные ногти поскребли край прически – коротко сзади и по бокам, – которую он носил с семнадцати лет. Подергивание мочки уха стало у него чем-то вроде нервного тика. Но сейчас Грею было не до этого.

Лука не только успел одеться, но и, насколько Грей мог судить, справился с эрекцией. Они обменялись взглядами, словно говоря друг другу: давай не будем вспоминать, как один из нас погнался по шпалере за полуголой женщиной, а другой при этом только и делал, что махал крикетной битой на балконе. Грей и не беспокоился о том, что Лука затронет эту тему за семейным обеденным столом. При всей своей браваде он ни за что не рискнул бы рассказать отцу, что не только привез в поместье женщину, которой его продали с аукциона, но и позволил ей сбежать через балкон.

– Я прослежу, чтобы полиция не вмешивалась, – добавил Грей, неохотно принимая тарелку с тирамису и чашку эспрессо, которую поставила перед ним Виттория. С тех пор как он столкнулся с Макс на аукционе, в животе у него творилось что-то неладное, но отказ от поданной итальянкой еды считался в этом поместье изменой.

Джованни реплику Грея проигнорировал, что было, по статистике, наилучшим из возможных вариантов. Судя по тому, что Грей избежал наказания за опоздание, Джио переживал сильный стресс. После того, как он принял наследство покойного отца, его самым востребованным умением стало указывать другим на их недостатки. Так как же поднять тему возможного заговора с целью убийства, чтобы при этом: а) Джио не проткнул себе сонную артерию вилкой для тирамису и б) не вызвать панику ранней пандемии, спровоцировав тем самым кризис с туалетной бумагой?

Грей сделал глоток эспрессо.

– Кто-нибудь рассматривал возможность умышленного отравления вина? – спросила Нелла.

– Убери от меня свой токсичный позитив. – Лука покачал головой.

Грей заметил, что глаза у него покраснели сильнее, чем казалось утром, а волосы падают на глаза, как у Черной Овечки Бе-Бе, которую давно бы следовало подстричь. К сожалению, он так и не научился предотвращать то, что должно было вот-вот произойти.

– Поговорю с Поппи Рейвен, – как можно спокойнее сказал Грей, избегая взгляда Луки, – а потом позвоню Ла Маркасам.

– Конечно, это должны быть они, – проворчал Лука. – Вокруг них все и вертится.

– Закрой рот! – прошипел Джио. Бискотти и кофе брызнули на белую скатерть пятнами засохшей крови.

– Или что?

– Или я сам тебе его закрою. Навсегда.

Такого рода угрозы были едва ли не обязательной частью каждого семейного сбора Барбарани. Хотя обычно Джио адресовал их чужим.

– У Грея все под контролем, – сказала Нелла. – Разве не так? – Она взглянула на него.

– Совершенно верно. – Вот разберусь с запертой в моем доме бывшей зэчкой, вопящей во весь голос об убийстве, и озабочусь прекращением нынешнего пиар-кошмара. Обычная пятница. – И последнее. – Ему это не нравилось, но, если в словах Макс есть хотя бы крупица правды, он должен быть готов. – Я хочу усилить охрану на гала-шоу завтра вечером. Нам не нужно, чтобы туда попали те представители СМИ, которых мы не приглашали или которым не доверяем.

Нелла бросила на него сочувственный взгляд. Заткнись, Нелла! Я не говорю о Софи.

– Если речь пойдет о гала-шоу, можно мне уйти? – Фрэнки убрала за ухо выбившийся черный локон. – Раз уж меня там не будет?

Джио поднялся из-за стола. Теперь все смотрели на него – снизу вверх. Даже Лука и Фрэнки.

Он не был высоким. Но он был радиоактивен и обладал энергией, которая порождала раковые клетки в каждом, кто слишком долго оставался вблизи него. Его лицо не умело улыбаться, потому что не знало, как это делается. Довольный, он был ужасен, злой – убийственен.

– Там будут все до единого, – сказал Джованни, и голос его был гладким, как приправленное бритвами льющееся вино. – Это не обсуждается, Франческа.

– Я не желаю иметь ничего общего с этой варварской итальянской семейкой и всем этим капиталистическим дерьмом, – заявила Фрэнки. – Я меняю фамилию!

Сменить фамилию она грозилась каждые несколько месяцев. Однако громкое имя не раз помогало ей избежать ареста, когда мирный протест становился не таким уж мирным.

– Миллиардеры выбрасывают в атмосферу в миллион раз больше парниковых газов, чем обычные люди! Если бы вы направили деньги на инвестиции в низкоуглеродную экономику, а не на это дурацкое гала-шоу или отель, то могли бы буквально спасти мир!

Все это они слышали и раньше. Джованни усмехнулся.

– В отличие от других глобальных крестовых походов, движение против изменения климата, как и ты, Франческа, потерпело историческое поражение. Я не вкладываю деньги в провальные проекты.

– Тогда зачем же ты оплатил учебу Тому, если в результате вся линейка сангве будет снята с полок? – Вместо сестры на железнодорожные рельсы улегся Лука. Грей беззвучно застонал. – Может, стоило вложиться в пино-нуар Ла Маркас?

– А НУ ХВАТИТ! – Джованни рванул скатерть. Тарелки и чашки с венецианским эспрессо подпрыгнули. Виттория вскрикнула.

Фрэнки испугалась. Лука засмеялся. Томазо и Нелла переглянулись: кому из нас сегодня придется собирать сломанных кукол?

Грей знал, когда лучше не вмешиваться. Он мог поправить почти все. Но только не отношения между членами семьи.

– Задержись, Хоук.

Босс до сих пор не называл его по имени, хотя он служил семье всю свою жизнь.

Грей остался стоять, пока остальные выходили, а Нелла и Лука посмотрели на него так, будто видят в последний раз перед тем, как он отправится на виселицу. Томазо уже разговаривал по телефону, дела шли своим чередом. Фрэнки уткнулась костяшками пальцев в глаза, смаргивая набежавшие слезы.

Дверь за Витторией закрылась, и комната, казалось, затаила дыхание, ожидая, когда Джованни заговорит. Он стоял у окна, сцепив руки за спиной, – монарх, осматривающий свое королевство.

– Поля уже не те, – изрек он наконец, когда стены sala da pranzo уже готовы были взорваться от нехватки воздуха.

Грей знал, что лучше промолчать.

– Когда здесь работал твой отец, мои поля всегда были идеально зелены, независимо от времени года. С тех пор как его не стало, я ни разу не видел такой травы.

– Для него было бы честью услышать от вас такие слова, синьор.

– Я мог доверить ему свою траву, свою землю, – продолжал Джио. – Для человека важно то, что его окружает. Мы все – продукты окружающей среды, не так ли, Хоук?

Грей кивнул.

– Да, синьор.

– Ты не такой, как он. Наверно, больше пошел в мать?

Каждый раз при упоминании о ней Грей испытывал уже ставшее знакомым чувство, как будто пропустил ступеньку, спускаясь по лестнице.

– Сомневаюсь, синьор. Хотя я мало о ней знаю.

Кроме того, что она была красивая. И что разбила отцу сердце, когда ушла глубокой ночью, оставив сына, которому не было и года.

Джио кивнул.

– Я тоже не такой, как мой отец. Он хотел, чтобы в нашей династии было только вино, и ничего больше. Он видел на пять шагов вперед, а я вижу на десять.

– Синьор, насчет гала…

– Судья вынесла решение. Отель «Барбарани» будет построен. Строительство начнется в августе.

Все верно.

– Думаю, Фрэнки лучше не говорить об этом до гала-шоу, – сказал Грей.

– Спасибо, Хоук, мне не нужно, чтобы ты напоминал мне о недостатках моих детей. – Джио повернулся к нему, и теперь они стояли друг против друга, словно два грузовика, готовые столкнуться на узкой проселочной дороге. – И раз уж речь зашла о недостатках, то именно ты должен был позаботиться о том, чтобы фотография Франчески, привязанной к бульдозеру моей строительной компании, не попала в заголовки газет.

Грей склонил голову, как жертва перед палачом.

– И мне не понравилось, что в той мерзкой статье присутствовала фотография Антонеллы.

Топ-10 восходящих звезд адвокатуры.

– Неужели ты не усвоил урок после той репортерши?

Ну как, мистер фиксер, призна́ете вину? Она смотрела на него большими зелеными глазами, хлопая ресницами, словно собиралась встать на колени и…

Да какого ж черта!

– Если бы я мог снова…

– Ты бы с ней не связался?

К голосу Неллы у него в голове добавился голос Макс, кричавшей об убийстве. Он промолчал.

– Я думал, твой отец научит тебя разбираться в таких женщинах.

От отца пахло мятой и табаком, когда он шлепнул Грея по руке, не дав прикоснуться к сахарно-розовому цветку олеандра. Красота – это предупреждение природы об опасности, Грейсон. У ядовитого цветка самый красивый цвет.

– Гала. Завтра. Ведь все пройдет как надо? Ручаешься, Хоук?

– Конечно, синьор. Есть только одно…

– Ты говорил что-то об усилении охраны? – Глаза Джованни почти скрылись в морщинах, когда он прищурился, глядя на Грея.

– Осторожность не помешает, синьор, учитывая, что на гала будут и Ла Маркас, а тут…

– Что?

Грей сглотнул.

– Всплыло имя Кейна Скиннера.

– Скиннера? – Джованни дернул плечами, и Грей уже приготовился увернуться, но тут лицо босса словно треснуло, и из трещины вырвался взрыв смеха.

– Этот урод больше не посмеет показаться в городе. Он до сих пор зализывает раны после того, как отправил в тюрьму собственную жену. Даже Ла Маркас с ним завязали.

Расскажи ему. Расскажи ему о Макс.

– Ты что-то недоговариваешь, Хоук? – Физиономия Джованни восстановила привычное исходное выражение ярости и гнева.

Расскажи ему.

И тут у Грея зажужжал телефон. Кто-то пытался выбраться из коттеджа или проникнуть в него.

– Нет, синьор, ничего.