Read the book: «Старый Нью-Йорк»

Эдит Уортон

Font::

Edith Wharton

OLD NEW YORK

1924

* * *

Несбывшиеся надежды
(сороковые)

Часть I

Глава I

Знойный июльский день полнился ароматами сена, вербены и резеды. Крупные багровые клубничины в обрамлении листиков мяты парили над столом в большой бледно-желтой полусфере старинной георгианской чаши; ее фасетчатые бока с гербом Рейси между львиными головами играли на солнце причудливыми отражениями. Время от времени, заслышав грозное гудение, джентльмены хлопали себя по щекам, лбам и лысым макушкам, однако делали это украдкой, поскольку Холстон Рейси, на чьей веранде сидело общество, не желал признавать, что в Хай-Пойнт есть комары.

Клубника выросла в саду мистера Рейси, чаша досталась ему от прадеда (отца того Рейси, что подписывал Декларацию независимости), а веранда была частью загородной виллы, стоявшей на возвышенности над проливом Лонг-Айленд, в удобной близости к городскому дому мистера Рейси на Канал-стрит.

– Еще стаканчик, Коммодор? – Мистер Рейси встряхнул батистовый платок размером со скатерть и приложил уголок к мокрому лбу.

Мистер Джеймсон Леджли с улыбкой хлопнул очередной бокал. В юности он служил во флоте и еще курсантом под командованием адмирала Портера участвовал в войне тысяча восемьсот двенадцатого года, чем и заслужил свое прозвание. Этот веселый загорелый холостяк с лицом бронзового идола, каких сам он наверняка привозил немало из плаваний, и по сию пору выглядел бравым моряком, хотя давно уже вышел в отставку. Белоснежные парусиновые брюки, фуражка с золотыми галунами, сверкающие зубы – вылитый капитан фрегата. Впрочем, на дружескую пирушку он приплыл всего лишь с Лонг-Айленда, и его изящный белый шлюп теперь стоял в бухте за мысом.

Перед домом мистера Рейси раскинулась его гордость – спускающаяся прямо к воде лужайка. Дважды в месяц здесь косили траву, а по весне лужайку утаптывала старая белая лошадь, специально подкованная для этой цели. Под верандой были разбиты три круглых клумбы с розовой геранью, гелиотропами и бенгальскими розами; их миссис Рейси обрабатывала, надев перчатки с длинными раструбами и укрывшись от солнца под небольшим навесом, который раскладывался при помощи резной ручки из слоновой кости. Дом, перестроенный и расширенный мистером Рейси после женитьбы, поучаствовал в Войне за независимость – в нем располагался штаб Бенедикта Арнольда. В кабинете хозяина висела литография тех времен, но теперь никто не разглядел бы скромные очертания того колониального коттеджа в новом величественном сооружении, которое Даунинг в своей «Ландшафтной архитектуре Америки» безапелляционно назвал «тосканской виллой»: крашенные под цвет камня шпунтовые доски, угловая башенка, высокие узкие окна, веранда на столбах с каннелюрами. Между самими зданиями была такая же разница, как между грубой литографией с изображением старого дома и великолепной гравюрой на стали его преемника (с «превосходным экземпляром» плакучего бука на лужайке). У мистера Рейси имелись все основания быть высокого мнения о собственном жилище.

Мистер Рейси придерживался высокого мнения обо всем, что было связано с ним личными интересами или кровным родством. Едва ли он часто радовал миссис Рейси, однако все знали, какого высокого мнения он о супруге. То же и с дочерьми, Сарой Энн и Мэри Аделин, юными копиями флегматичной миссис Рейси, – неизвестно, как близки были девочки со своим благодушным родителем, но каждый хоть раз слышал, как горячо отец их расхваливал. Главным предметом гордости мистера Рейси был его сын Льюис. Правда, острый на язык Джеймсон Леджли однажды заметил, что если бы Холстон вздумал смастерить себе наследника, крайне сомнительно, чтобы плодом его кропотливых трудов стал Льюис.

Мистер Рейси был мужчина монументальный, почти равновеликий во всех трех измерениях. Каким бы боком он ни повернулся к окружающим, зрителям открывался одинаково впечатляющий вид; и каждый дюйм этого необъятного пространства был так изысканно ухожен, что фермерам вполне могло прийти на ум сравнение с необозримыми угодьями, где возделан каждый клочок земли. Даже лысина, столь же обширная, как и все остальное, выглядела так, словно ее полировали ежедневно; а в жаркий день он являл собой пример восхитительно мудреной и невероятно дорогой оросительной системы. Он был так огромен, так много в нем было граней и плоскостей, что увлекательнейшее зрелище представало перед наблюдателями, когда каждая струйка влаги спускалась по своему руслу. Даже на его исполинских полнокровных руках капли умудрялись разделиться, стекая разными дорожками с гребней пальцев; а уж что касается лба, висков и пухлых подушечек щек под нижними веками, каждый из этих склонов имел свой ручеек с тихими заводями и бурливыми водопадами. Картина эта вовсе не была отталкивающей, потому как вся его неохватная пузырящаяся поверхность лучилась чистейшим здоровым румянцем и благоухала роскошнейшим одеколоном и лучшим французским мылом.

Миссис Рейси хоть и не могла похвастаться столь величественным сложением, тоже обладала определенным размахом. Нарядившись в лучшее платье муарового шелка (такое пышное, что стояло само по себе) и довершив образ бесчисленными кружевными оборками, а также гроздьями пурпурных виноградин щегольской парижской шляпки, она почти соответствовала объему мужа. И вот эта самая пара «с полной загрузкой», как выразился бы Коммодор, произвела на свет щуплого коротышку Льюиса; мальчик-с-пальчик при рождении, недомерок в детстве, он вырос теперь в юношу столь же значительного, как полуденная тень.

«Наверняка эти мысли не раз приходили в голову четырем джентльменам, собравшимся вокруг отцовской чаши», – думал Льюис, свесив ноги с перил веранды.

Мистер Роберт Хаззард, высокий широкоплечий банкир, казавшийся огромным в любом обществе, исключая общество мистера Рейси, откинулся назад, поднял бокал и слегка поклонился Льюису.

– За большое путешествие!

– Не сиди на перилах, мой мальчик, ты похож на воробья, – укоризненно произнес мистер Рейси. Льюис спрыгнул на землю и ответил на поклон мистера Хаззарда.

– Я как-то не подумал, – промямлил он, пуская в ход излюбленное оправдание.

– За большое путешествие! – подняв стаканы, веселым эхом отозвались мистер Эмброуз Хаззард, младший брат банкира, мистер Леджли и мистер Дональдсон Кент.

Льюис снова поклонился и пригубил забытый бокал. Смотрел он только на мистера Кента, дальнего родственника отца. Молчаливый человек с худым орлиным профилем выглядел как отставной герой Войны за независимость, но при этом жил в ежедневном страхе перед пустяковыми опасностями и малейшей ответственностью.

Сей благоразумный, осмотрительный гражданин несколько лет назад получил неожиданное и совершенно возмутительное требование взять на попечение дочь своего единственного брата Джулиуса Кента. Сам Джулиус умер в Италии – что ж, это его личное дело, он ведь переехал туда добровольно. Однако позволить собственной жене умереть раньше себя, оставить несовершеннолетнюю дочь, да еще и написать завещание, поручающее опеку над ней почтенному старшему брату (Дональдсону Кенту, эсквайру, Кент-Пойнт, Лонг-Айленд и Грейт-Джонс-стрит, Нью-Йорк), – это не что иное, как черная неблагодарность, переходящая всяческие границы. Ни сам мистер Кент, ни его супруга решительно не понимали, чем Дональдсон (не раз выплачивавший долги брата) заслужил это последнее бремя.

Племянница приехала. Ей было четырнадцать, и все вокруг сочли щуплую смуглую девочку дурнушкой. Ее звали Беатриче. Это было ужасно само по себе и усугублялось тем, что невежественные аборигены сократили имя до Триши. Однако девочка была расторопной, услужливой и добронравной, а некрасивость, по мнению друзей мистера и миссис Кент, лишь упрощала всем жизнь. В семействе Кентов подрастали двое мальчиков, Билл и Дональд; если бы нищая кузина была хороша собой, наверняка привлекала бы к себе больше внимания и, как знать, может, в конечном итоге отплатила бы родственникам за милосердие бездушным коварством. Внешность устраняла эту опасность, и Кенты могли быть добры к племяннице, не беспокоясь о последствиях, а доброта была у них в крови. С годами Триши постепенно сама стала нянькой для своих опекунов, поскольку в крови мистера и миссис Кент, помимо доброты, была еще и склонность беспомощно вверять себя заботам любого, кто не вызывал в них тревоги и подозрений.

– Да, он отплывает в понедельник.

Мистер Рейси резко кивнул сыну, который отставил стакан, сделав лишь маленький глоток. «До дна, плут!» – приказывал кивок, и, запрокинув голову, Льюис проглотил все одним духом, хотя жидкость едва не застряла в его цыплячьем горле. Ему уже пришлось осушить два стакана, и этого было более чем достаточно. Теперь скромная веселость, очевидно, перетечет в безудержную говорливость, за которой последуют тоскливый вечер и муторное утро. А ведь он хотел сегодня сохранить разум ясным для неторопливых чистых дум о Триши Кент.

Конечно же, Льюис не мог на ней жениться. Пока не мог. Хотя сегодня ему исполнился двадцать один год, он все еще полностью зависел от отца. И, по правде сказать, его не так уж расстраивало, что сначала он отправится в путешествие, о котором мечтал с той самой минуты, когда его младенческий взгляд впервые привлекли гравюры, изображавшие европейские города, в пропахшем циновками длинном коридоре второго этажа. Все, что Триши рассказывала об Италии, лишь усилило его томление. О, если бы он мог взять ее с собой проводником, его Беатриче! (Она подарила ему принадлежавший отцу томик Данте с гравированным фронтисписом, изображавшим Беатриче, а Мэри Аделин, которую учил итальянскому один из романтичных миланских изгнанников, помогала брату с грамматикой.)

Да, сейчас поездка в Италию с Триши была лишь мечтой, однако когда-нибудь они вернутся туда мужем и женой, и тогда, может быть, именно Льюис станет проводником, который откроет ей чудеса родины, страны, о которой она, если вдуматься, знала совсем немного, разве что мелкие бытовые подробности, необычные, но малозначительные.

Столь радужная перспектива раздула грудь воздыхателя Беатриче и примирила его с мыслью о расставании. В конце концов, в глубине души Льюис все еще чувствовал себя мальчиком, а вернуться планировал мужчиной, это он скажет ей завтра при встрече. Когда он вернется, его характер окончательно сформируется, а знание жизни (которое он уже считал весьма глубоким) обретет полноту; тогда никто не сможет их разлучить. Льюис улыбнулся, представив, как мало тронут ругань и крики отца мужчину, вернувшегося из большого путешествия…

Джентльмены пустились в воспоминания о собственных вояжах. Никто из них – даже сам мистер Рейси – не провел в Европе столько времени, сколько должен был провести Льюис, но Хаззарды дважды бывали в Англии по делам банка, а отважный Коммодор Леджли – во Франции и Бельгии (ранние приключения на Дальнем Востоке не в счет). Все трое сохранили яркие и забавные впечатления, слегка приправленные неодобрением иноземных нравов.

– Ох уж эти француженки! – посмеивался Коммодор, скаля белые зубы.

Однако тут в разговор включился бедный мистер Кент, который провел за границей медовый месяц. В Париже его застигла революция тридцатого года, во Флоренции свалила лихорадка, а в Вене власти едва не арестовали как шпиона; единственным приятным эпизодом в этом катастрофическом и никогда больше не повторявшемся путешествии было то, что его ошибочно приняли за герцога Веллингтона, когда он пытался выскользнуть из венского отеля в синем сюртуке своего посыльного. Толпа встретила его «с лестным энтузиазмом», признался мистер Кент.

– И как только мой несчастный брат Джулиус мог там жить! Впрочем, мы все видим, к чему это привело, – говорил он, будто невзрачность бедняжки Триши придавала его выводам особый вес. – В Париже есть одна вещь, от которой тебя следует предостеречь, мой мальчик: игорные дома на Пале-Рояль. Внутри сам я не бывал, но мне хватило и взгляда снаружи, – добавил он в том же назидательном тоне.

– Я знавал парня, просадившего в них целое состояние, – подтвердил мистер Генри Хаззард.

– А какие там потаскушки! Ох уж эти потаскушки… – с маслеными глазами посмеивался Коммодор, допив десятый стакан.

– Что касается Вены… – начал мистер Кент, но мистер Генри Хаззард прервал его:

– Даже в Лондоне молодой человек должен быть начеку, чтобы не угодить в ловушку. Вот где процветают все виды мошенничества, а зазывалы неусыпно высматривают «карасей». Это такой термин, – добавил он извиняющимся тоном, – который они применяют к путешественникам, впервые приехавшим в страну.

– В Париже меня однажды чуть не вызвали на дуэль! – выдохнул с благоговейным ужасом мистер Кент и с облегчением покосился на пролив, в сторону мирной крыши своего дома.

Коммодор расхохотался:

– О, дуэли! Дуэли и здесь не редкость. Я лично участвовал в доброй дюжине еще юнцом, в Новом Орлеане. Из-за женщин, – доверительно подмигнул он, протягивая мистеру Рейси пустой стакан.

Мать Коммодора была южанкой и после смерти мужа провела несколько лет со своими родителями в Луизиане, так что разносторонний жизненный опыт ее сын начал получать довольно рано.

– Дамы идут! – предостерегающе рявкнул мистер Кент.

Джентльмены поднялись на ноги, Коммодор вскочил так же быстро и уверенно, как прочие. Французское окно гостиной распахнулось, и оттуда выплыла миссис Рейси в шелковом платье с оборками и кружевной шляпке Пуэн-де-Пари, за ней следовали дочери в платьях из накрахмаленной кисеи с розовыми корсажами. Мистер Рейси с гордым одобрением взирал на своих женщин.

– Джентльмены, – произнесла миссис Рейси совершенно ровным голосом, – ужин на столе. Прошу вас оказать честь мистеру Рейси и мне…

– Честь, мэм, – сказал мистер Эмброуз Хаззард, – оказываете нам вы своим приглашением!

Миссис Рейси присела в реверансе, джентльмены поклонились, а хозяин дома произнес:

– Хаззард, дайте миссис Рейси вашу руку. Наша скромная прощальная пирушка проходит в семейном кругу, так что Коммодору и вам, Хаззард, придется довольствоваться обществом моих дочерей, Сары Энн и Мэри Аделин.

Вышеозначенные джентльмены церемонно подали руки девочкам и двинулись в дом. Мистер Кент на правах родственника замыкал процессию вместе с мистером Рейси и Льюисом.

О, что это был за стол! Вид его иногда возникал перед глазами Льюиса Рейси в чужеземных странах. Живя дома, юноша не был ни чревоугодником, ни гурманом, однако позже в краях каштановой муки, чеснока и причудливых бородатых морских тварей не раз глотал слюну, вспоминая эту невиданную роскошь. В центре стола располагалась серебряная фамильная многоярусная ваза с букетом июньских роз в окружении свисающих корзинок с засахаренным миндалем и полосатыми мятными леденцами. Вокруг основной композиции сгруппировалось несколько блюд лоустофтского фарфора, до краев наполненных клубникой, малиной и первыми делавэрскими персиками. За ними высились горы печенья, пончиков-круллеров и песочных пирожных с клубникой, кукурузный хлеб с пылу с жару, а золотистые бруски масла «со слезой», только что принесенные с маслобойни, оттеняли виргинскую ветчину, стоявшую перед мистером Рейси, и менажницу с яичницей на тостах и жаренным на гриле луфарем, перед которой восседала его супруга. Впоследствии Льюис так и не сумел вписать в этот причудливый орнамент «гарниры», каким-то замысловатым образом переплетенные с основным узором: индюшачьи ножки с пряностями и рагу с курицей в сливочном соусе, тонко нарезанные огурцы и помидоры, тяжелые серебряные кувшины со сливками цвета масла, французский «Плавучий остров», крохотные камбалы и лимонное желе; но они были там, то ли все вместе, то ли по очереди, приносимые негритянкой Диной, как и покачивающиеся башенки вафель в сопровождении узкогорлых серебряных кувшинчиков с кленовым сиропом.

И они ели, – о, как все они ели! – хотя дамам подобало лишь томно отщипывать маленькие кусочки; однако Льюис не притрагивался к своей тарелке, покуда строгий взор отца или просительный взгляд Мэри Аделин не заставляли его вяло ковырнуть вилкой гору лежащих перед ним лакомств.

На протяжении всего ужина мистер Рейси не переставал разглагольствовать:

– По моему мнению, молодому человеку, прежде чем устраивать собственную жизнь, надлежит посмотреть мир, сформировать вкусы и взгляды. Ему следует ознакомиться с самыми известными памятниками, изучить устройство иностранных обществ, а также привычки и обычаи тех древнейших цивилизаций, чье ярмо мы к собственной чести сбросили. Хотя он может увидеть в них много такого, что достойно сожаления и порицания…

– Девок, например, – ввернул Коммодор Леджли достаточно громко, чтобы все расслышали.

– …много такого, что заставит его возблагодарить судьбу за счастье родиться и вырасти в свободном обществе. Впрочем, я верю, что он сможет и кое-чему научиться, – великодушно признал мистер Рейси.

– Хотя воскресные мессы… – отважился вставить мистер Кент предостерегающе, и миссис Рейси выдохнула, повернувшись к сыну:

– Вот! И я о том же!

Мистер Рейси не любил, когда его перебивали, и это замечание встретил, ощутимо увеличившись в размерах. Огромная глыба его тела угрожающе нависла над столом, притихшим после вмешательства мистера Кента и бормотания миссис Рейси. Затем он лавиной обрушился на обоих:

– Мессы, мессы! И что же в этих мессах такого страшного для добропорядочного прихожанина епископальной церкви? Мы ведь все здесь благочестивые христиане, да? За моим столом нет ни нытиков-методистов, ни безбожников-унитарианцев, насколько мне известно. Не стану оскорблять дам предположением, что кто-то из них украдкой прислушивался к баптистскому пустослову из часовни в начале нашей улицы. Нет? Так я и думал. В таком случае я спрашиваю вас: что за суматоха вокруг папистов? Я далек от одобрения их варварских доктрин, но, черт побери! Они ходят в церковь, не так ли? У них есть настоящая служба, как и у нас. И настоящие священники, а не кучка невзрачных людишек, одетых как нищие миряне и фамильярно болтающих со Всевышним на своем вульгарном жаргоне. Нет, сэр, – он повернулся к съежившемуся мистеру Кенту, – в чужих краях канализация пугает меня куда сильнее церкви.

Миссис Рейси страшно побледнела: Льюис знал, она тоже крайне обеспокоена проблемой канализации.

– И ночной воздух, – прошелестела она, но мистер Рейси уже оседлал любимого конька:

– Я глубоко убежден, что если уж молодой человек отправляется в путешествие, должен путешествовать так много, как позволяют… э-э… средства. Должен увидеть как можно больше. Таковы мои напутствия сыну, Коммодор! И пусть он исполнит их наилучшим образом!

Негритянка Дина, убрав виргинскую ветчину, точнее, оставшуюся от нее кость, сумела освободить место для чаши с пуншем, и мистер Рейси разлил благоухающий огонь по бокалам, стоявшим на серебряном подносе. Джентльмены поднялись, дамы улыбнулись и пустили слезу, и зазвучали тосты за здоровье Льюиса и успех большого путешествия, произносившиеся с таким непосредственным красноречием, что миссис Рейси, торопливо кивнув дочерям, выпроводила их из комнаты, нарочито громко шурша пышными крахмальными юбками. Льюис расслышал, как на пороге она прошептала:

– В конце концов, то, что отец так выражается, показывает его благосклонность в отношении вашего дорогого брата.

Глава II

Несмотря на вынужденные возлияния, Льюис Рейси проснулся до восхода солнца.

Бесшумно открыв ставни, он взглянул на мокрую от росы лужайку с размытыми пятнами кустов и дальше, на воды пролива, смутно виднеющиеся под полным звезд небом. У него болела голова, но сердце пылало; перед ним открывалась картина столь захватывающая, что могла бы привести в чувство куда более пьяного человека.

Он быстро оделся (полностью, не считая обуви) и, скатав в тугой рулон одеяло в цветочек с высокой кровати красного дерева, сунул его под мышку. Так, загадочно экипированный, с туфлями в руках, он ощупью пробирался сквозь темноту второго этажа к скользкой дубовой лестнице, когда с испугом заметил огонек свечи в кромешной тьме зала внизу. Затаив дыхание, он перегнулся через перила и с изумлением увидел, как из коридора, ведущего в кладовую, вышла его сестра Мэри Аделин в плаще и чепце, но так же, как и он сам, в одних чулках. Обе руки ее были заняты: в одной она несла туфли и свечу, в другой – большую закрытую корзину.

Льюис прокрался вниз, брат и сестра, замерев, уставились друг на друга в синих сумерках; кроткое лицо Мэри Аделин, подсвеченное неверным огоньком, исказилось в испуганной гримасе.

– Ты что здесь делаешь? – прошептала она. – Пока мама не видит, я собрала кое-что для несчастной миссис По, что живет дальше по переулку. Она так больна, бедняжка… Ты ведь никому не скажешь?

Жестом выразив согласие, Льюис осторожно отодвинул засов на входной двери. Они не осмелились вымолвить больше ни слова, пока не оказались вне пределов слышимости. На крыльце оба сели, чтобы надеть туфли, затем в нерушимом молчании сквозь призрачные кусты поспешили к калитке, ведущей на улицу.

– А ты, Льюис? – вдруг спросила сестра, удивленно глядя на свернутое одеяло в руках брата.

– О, я… – Льюис умолк и принялся рыться в кармане. – Послушай, Эдди, у меня не так много денег, старик держит меня в ежовых рукавицах, как и всегда, но… Вот доллар, если ты считаешь, что он пригодится бедной миссис По, я буду счастлив… почту за честь.

– Боже, Льюис! Это так благородно, так щедро с твоей стороны! Конечно же, деньги будут кстати! Я смогу купить на них еще кое-что. Ты знаешь, они совсем не видят мяса, только то, что я им приношу. Миссис По умирает от чахотки, но они с матерью такие гордые… – Слезы благодарности проступили на глазах сестры, и Льюис вздохнул с облегчением: он отвлек ее внимание от одеяла.

– Какой чудный бриз, – произнес он, вдыхая внезапно похолодевший воздух.

– Мне пора. Надо вернуться до рассвета, – спохватилась Мэри Аделин. – Нехорошо, если мама заметит.

– Она не знает о твоих визитах к миссис По?

Выражение детской хитрости внезапно оживило постное лицо Мэри Аделин.

– Знает, конечно, просто притворяется. Мы так договорились. Мистер По, видишь ли, атеист, и отец…

Льюис понимающе кивнул.

– Что ж, расстанемся здесь, я пойду поплавать, – безмятежно сказал он, но вдруг повернулся и схватил сестру за руку. – Прошу тебя, скажи миссис По, я слышал, как ее муж читал стихи в Нью-Йорке два дня назад…

(«Ты, Льюис? Отец говорит, он богохульник!»)

– …и считаю его великим поэтом. Великим! Передай ей это от моего имени, Мэри Аделин, пожалуйста!

– Не могу, прости… Мы никогда о нем не говорим, – смущенно вымолвила она, удаляясь.

В бухте, где несколько часов назад стояло судно Коммодора, теперь на волнах качалась большая весельная лодка. Подплыв к ней, молодой Рейси быстро пришвартовал свою шлюпку и взобрался на борт.

Пошарив по карманам, он выудил веревку, проволоку, толстую иглу, а также другие неожиданные и совершенно нелепые снасти; связав весла вместе в импровизированную мачту, он прикрепил к ней одеяло и установил получившуюся конструкцию, зажав между передней банкой и носом. Привязав веревку к свободному концу одеяла, он сел на корме, держа одной рукой руль, а другой – свое диковинное ветрило.

Венера светилась над полоской бледно-зеленого неба, заливая море серебряным сиянием, рассветный бриз надувал парус влюбленного…

На отлогом берегу другой бухты, в двух или трех милях ниже по проливу, Льюис Рейси опустил свой чудной парус и причалил. Стайка ив на самом краю гальки таинственно зашевелилась, ветви раздвинулись, и Триши Кент бросилась в его объятия.

Солнце только что поднялось над полоской низких облаков на востоке, залив их золотом, Венера померкла в лучах восходящего светила. Однако под ивами все еще царил водянисто-зеленый полумрак, хранивший тайные шепоты ночи.

– Триши, ангел мой! – вскричал юноша, опускаясь рядом с ней на колени, а спустя мгновение добавил: – Никто не догадался?

Девушка тихонько усмехнулась, сморщив милый носик. Задыхаясь от радости, она взяла юношу за руки и склонила голову ему на плечо, круглый лоб и жесткие косы прижались к щеке.

– Я уже думал, мне сюда не добраться, – проворчал он. – С этим нелепым одеялом… Ведь скоро совсем рассветет! Подумать только, со вчерашнего дня я совершеннолетний, и все равно должен плыть к тебе в лодке, оснащенной как детская игрушка в парковом пруду. Так унизительно.

– Разве это теперь имеет значение, милый? Ты совершеннолетний, а значит, сам себе хозяин.

– Хозяин… отец тоже так говорит, вот только это пустые слова, условия все равно диктует он! На мое имя открыт кредит в лондонском банке на десять тысяч долларов. Десять тысяч, представляешь! И ни пенни здесь, чтобы я хоть на миг почувствовал себя человеком. Почему, Триши, объясни мне!

Девушка обвила руками его шею, и в череде невинных поцелуев он вдруг ощутил на губах ее слезы.

– Триши, что с тобой? – умоляюще воскликнул Льюис.

– Я совсем забыла, что это наш последний день, пока ты не упомянул Лондон… бессердечный, бессердечный! – упрекала она, и в зеленом сумраке под ивами ее сияющие глаза метали молнии. Ни одни глаза в мире не умели так красноречиво выразить стихийную ярость, как глаза Триши.

– Ты моя маленькая фурия! – Он рассмеялся в ответ несколько сдавленно. – Да, сегодня последний день, но ненадолго; два года в нашем возрасте – совсем небольшой срок, правда? Я вернусь самостоятельным и независимым, свободным, как птица. И тогда приду открыто заявить права на тебя перед всеми. Думай об этом, моя милая, и будь храброй ради меня… храброй и терпеливой, каким я сам намерен быть! – патетически заявил он.

– О, но ведь ты… ты увидишь других девушек, толпы и толпы девушек в тех нечестивых старых странах, где они так прекрасны… Дядя Кент говорит, все европейские страны нечестивы, даже моя горемычная Италия…

– А ты тем временем будешь видеть кузенов Билла и Дональда, ежедневно, с утра до вечера! Ты ведь неравнодушна к здоровяку Биллу, разве не так? О, если бы я был ростом шесть футов и один дюйм без обуви, я бы уезжал с легким сердцем, моя очаровательная ветреница! – пытался шутить Льюис.

– Ветреница? Я?! О, Льюис!

Он почуял подступающие рыдания, и неоперившееся мужество его покинуло. Теоретически прижимать к груди плачущую красавицу было восхитительно, но на практике, как он выяснил, это ужасно пугало. Тревога сдавила его горло.

– Нет-нет, твердая как скала, верная что твой пес. Такими мы оба будем, правда, cara?

– Да, caro, – выдохнула она, успокаиваясь.

– И ты все время будешь мне писать, Триши… длинные-предлинные письма, правда? Где бы я ни был. И не забывай нумеровать каждое, чтобы я сразу понял, если пропущу одно.

– А ты будешь носить их здесь? – Она коснулась его груди и добавила, смеясь: – Не все, конечно. Очень скоро у тебя накопится такая большая связка, что если вздумаешь брать ее с собой, обзаведешься горбом спереди, как Пульчинелла. Но всегда держи под сердцем последнее! Обещаешь?

– Всегда, обещаю. Пока они будут нежными… – Он все еще пытался говорить бодро.

– Они будут такими, Льюис, пока твои… и после… еще долго-долго…

Проиграв восходящему солнцу, Венера растворилась в утреннем небе.