Read the book: «Книга Пассажей», page 2
III
Ключ к аллегорической форме Бодлера связан с тем специфическим значением, которое приобретает товар благодаря своей цене. Тому необычайному принижению вещей значением, что характерно для XVIII века, соответствует необычайное принижение вещей их ценой как товара. Это принижение, которое претерпевают вещи в силу того, что могут рассматриваться как товар, уравновешивается у Бодлера неизмеримой ценностью новизны. Новизна представляет тот абсолют, что не подвержен ни толкованию, ни сравнению. Она предоставляет последнее прибежище искусства. Последняя поэма «Цветов Зла» «Путешествие» гласит: «О Смерть, старый капитан, настало время, поднимем якорь!» Последнее путешествие фланёра: Смерть. Его цель: Новое. Новое является качеством, независимым от потребительной стоимости товара. Оно в истоке той иллюзии, неустанной поставщицей которой выступает мода. Похоже, Бодлер не увидел, что последняя линия обороны искусства сливалась с самой передовой линией атаки товара.
«Сплин и идеал» – в заголовке первого цикла «Цветов Зла» самое старинное из чужестранных слов французского языка сочетается с новомодной лексемой. Бодлер не видит между ними противоречия. Он признает в сплине новейшее преображение идеала – идеал представляется ему старейшим из выражений сплина. В этом заглавии, где в высшей степени новое представлено читателю как нечто в высшей степени старинное, Бодлер в самой строгой форме выразил свое понимание модерна. Вся его теория искусства основана на модерной красоте, сам критерий модерности заключается для него в том, что исподволь она отмечена фатальностью преображения в древность и что она не скрывает этой своей черты от свидетеля ее появления на свет. Здесь находится квинтэссенция непредвиденного, каковое является для Бодлера неотчуждаемым качеством прекрасного. Лик модерности испепеляет нас взглядом незапамятных времен. Это как лик Медузы для греков.
E
Осман, или Баррикады
Предаюсь культу Прекрасного, Блага, вещей великих,
Прекрасной природы, вдохновляющей искусство великое,
Чарует ли оно слух или пленяет взор;
У меня любовь к цветущей весне: женщинам и розам!
[Барон Осман.] Исповедь льва, ставшего стариком 33
Деятельность Османа инкорпорирована в наполеоновский империализм, благоприятствующий финансовому капитализму. В Париже того времени спекуляции достигают апогея. Экспроприации Османа порождают спекуляции, граничащие с мошенничеством. Постановления кассационного суда, вынесенные под давлением буржуазной и орлеанистской оппозиции, преумножают финансовые риски османизации Парижа. Осман пытается упрочить свою диктатуру, введя в Париже чрезвычайное положение. В 1864 году, выступая в Сенате, он бравирует своей ненавистью к нестабильному населению больших городов. А оно растет, в том числе благодаря его начинаниям. Повышение платы за жилье гонит парижский пролетариат на окраины столицы. В силу чего парижские кварталы теряют собственную физиономию. Образуется «красный пояс» 34. Осман присваивает себе звание «художник-разрушитель». Он чувствовал, что следует призванию в тех испытаниях, которые он предпринял; он говорит об этом в своих мемуарах. Центральный рынок является самым совершенным созданием Османа, что представляет собой интересный симптом. О колыбели города – острове Сите говорили, что после Османа там остались лишь собор, госпиталь, административное здание и казарма. Гюго и Мериме дают понять, что преобразования Османа казались парижанам памятником наполеоновского деспотизма. Обитатели города больше не ощущали, что живут у себя дома; они начинают осознавать бесчеловечный характер столицы. Офорты Мериона 35 (около 1850 года) предстают посмертной маской старого Парижа.
Истинная цель работ Османа заключалась в том, чтобы застраховать город от угрозы гражданской войны. Ему хотелось, чтобы на улицах Парижа нельзя было построить баррикады. Преследуя ту же цель, Луи-Филипп приказал делать деревянные мостовые. Тем не менее баррикады сыграли значительную роль в Февральской революции. Энгельс специально изучал тактику баррикадной борьбы. Осман стремится воспрепятствовать баррикадам через два подхода: на широких улицах невозможно строить баррикады; новые пути сообщения соединят напрямую казармы и рабочие кварталы. Современники окрестили его предприятие «стратегическим украшением» столицы.
II
Das Blüthenreich der Dekorationen,
Der Reiz der Landschaft, der Architektur
Und aller Szenerie-Effekt beruhen
Auf dem Gesetz der Perspektive nur.
Franz Böhle. Theater-Katechismus 36
Урбанистический идеал Османа образован перспективами, на которые выходят длинные анфилады улиц. Этот идеал соответствует ведущей тенденции XIX века, заключающейся в том, чтобы облагородить необходимые технические решения псевдохудожественными задачами. Храмы духовной и светской власти буржуазии обретают апофеоз в уличных анфиладах. До торжественного открытия перспективы прятали под холстом, который снимали, будто при открытии памятника, и тогда взору открывался собор, вокзал, конная статуя или какой-то иной символ цивилизации. В османизации Парижа фантасмагория вылилась в камень. Поскольку она призвана к своего рода увековечению, то обнаруживает в то же время свое постоянство. Авеню де л’Опера, которая, согласно хитроумному выражению того времени, открывает вид на Лувр из ложи консьержки, показывает, какой малостью удовлетворялась мегаломания префекта Парижа.
III
Но ты, порвав сплетенья лжи,
Республика, свой лик Медузы
Им в блеске молний покажи!
Пьер Дюпон. Песня рабочих 37
Баррикада возрождается Коммуной. Она становится как никогда сильной и изощренной. Она перегораживает большие бульвары, достигает высоты вторых этажей, прикрывает траншеи. Подобно тому как «Манифест Коммунистической партии» закрывает эру профессиональных заговорщиков, Коммуна упраздняет фантасмагорию, которая владела начальными устремлениями пролетариата. Коммуна развеивает иллюзию, согласно которой задача пролетарской революции мыслилась как завершение начинания 89-го года в тесном сотрудничестве с буржуазией. Эта химера отличала период 1831–1871 годов – от Лионского восстания вплоть до Коммуны. Буржуазия не разделяла этого заблуждения. Борьба, которую она вела против социальных прав пролетариата, стара, как сама Великая революция. Она сливается с филантропическим движением, которое ее прикрывает и которое набирает силу при Наполеоне III. При правлении последнего зарождается монументальное творение этого движения: сочинение Фредерика Ле Пле «Европейские рабочие».
Наряду с открытой позицией филантропии буржуазия всё время придерживается завуалированной позиции классовой борьбы. Уже в 1831 году она признается в газете Journal des Débats: «Всякий владелец мануфактуры живет на своем предприятии, как плантатор среди рабов». Если для прежних рабочих выступлений фатальным оказалось то, что никакая теория революция не указала им пути развития, то, с другой стороны, это обстоятельство стало необходимым условием непосредственной силы и энтузиазма, с которыми рабочие взялись за созидание нового общества. Этот энтузиазм, достигший пароксизма в Коммуне, притягивал порой на сторону пролетариата лучших представителей буржуазии, но в конечном счете заставил рабочих подчиниться самым низменным ее побуждениям. Рембо и Курбе встали на сторону Коммуны. Пожар, уничтоживший Париж, явился достойным завершением разрушительного предприятия Османа.
Заключение
Люди XIX века, час наших появлений установлен навечно и всё время возвращает нас теми же самыми.
Auguste Blanqui. L’Eternité par les Astres 38
Во время Коммуны Бланки содержался в заточении в форте Торо. Там он написал свою книгу «К вечности – через звезды». Его сочинение увенчивает констелляцию фантасмагорий века своего рода конечной фантасмагорией, которая отличается космическим характером и содержит в себе жесточайшую критику всех прежних фантасмагорий. Наивные размышления самоучки, составляющие основную часть этого сочинения, открывают пути для рефлексии, которая привносит в революционный порыв автора жесточайшее опровержение. Концепция универсума, которую Бланки представляет в своей книге и элементы которой он заимствует в механицистских естественных науках, оборачивается инфернальным видением. Более того, оно является своего рода дополнением современного общества, победу которого над собой Бланки был вынужден признать к концу жизни. Ирония этого построения, ирония, наверняка не замеченная самим автором, заключается в том, что страшная обвинительная речь в адрес общества принимает вид безоговорочного подчинения результатам его развития. Книга Бланки представляет идею вечного возвращения того же самого за десять лет до «Заратустры», почти не уступая в патетике и в крайностях галлюцинаторного видения.
В книге нет ничего от триумфа, скорее она оставляет впечатление глубокой подавленности. Бланки пытается набросать образ прогресса, который – незапамятная древность, прикрывающаяся парадностью последних новинок, – предстает в виде фантасмагории самой истории. Вот самый показательный пассаж: «Весь универсум состоит из звездных систем. Чтобы создать их, природа имеет в своем распоряжении не более сотни простейших тел. Несмотря на волшебную силу, которую она может извлечь из этих ресурсов, а также на неисчислимое число комбинаций, которые обеспечивают ее плодотворность, результатом всё равно будет конечное число, наподобие числа самих элементов, и чтобы заполнить протяженность, природа должна будет до бесконечности повторять каждую из этих исходных комбинаций или типов. Всякая звезда, какую ни возьми, существует, следовательно, в бесконечном числе во времени и пространстве, не только в виде одного из своих аспектов, но как таковая, что существует в каждую секунду своей длительности – с рождения и до смерти… Земля – одна из таких звезд. Следовательно, каждое человеческое существо извечно в каждой секунде своего существования. То, что я пишу сейчас, сидя в темнице форта Торо, я писал и буду писать в течение вечности, сидя за столом, с пером в руке, в той же одежде в совершенно сходных обстоятельствах. То же самое – с любым другим человеком… Число наших двойников во времени и пространстве воистину бесконечно. Сознавая такое положение дел, невозможно требовать большего. Эти двойники – из плоти и кости, порой в панталонах, в пальто, в кринолиновой юбке, с шиньоном. Это не призраки, это увековеченное наше сегодня… Тем не менее есть здесь один изъян: нет никакого прогресса… То, что мы называем прогрессом, – это затворничество на каждой земле и исчезает с лица земли вместе с ней. Всё время и повсюду в земных краях одна и та же драма, одна и та же декорация, на той же самой тесной сцене – шумное человечество, что упивается своим величием, мнит себя целым миром и прозябает в своей тюрьме, будто на вольной воле, чтобы в скором времени сгинуть вместе с земным шаром, который нес в самой своей глубине бремя его тщеславия. Та же монотонность, та же неподвижность на чужестранных звездах. Универсум без конца повторяет себя и топчется на месте. Вечность невозмутимо разыгрывает в бесконечности одни и те же представления» 39.
Безнадежное смирение – вот последнее слово величайшего революционера. Век не смог ответствовать новым техническим возможностям новым социальным устройством. Вот почему последнее слово осталось за этими бредовыми формулами старого и нового, что находятся в самом сердце данных фантасмагорий. Мир, где господствуют эти фантасмагории – воспользуемся выражением Бодлера, – представляет собой модерность. Видение Бланки вводит в модерность – герольдами которой выступают семь стариков – весь универсум. В конечном итоге новизна представляется ему тем, что принадлежит проклятию. Точно так же в одном чуть более раннем водевиле – «Небеса и Ад» – наказание небесное предстает как последняя вековечная новизна, «вечные и всё время новые кары». Люди XIX века, к которым обращается Бланки будто к призракам, происходят из того же региона.
А
[Пассажи, магазины модных товаров, приказчики]
Дворцов этих колонны магические
Показывают со всех сторон аматёру
Вещами, что в портиках выставлены,
Как индустрия соперничает с искусством.
Chanson nouvelle, цит. по: Nouveaux tableaux de Paris ou observations sur les mœurs et usages des Parisiens au commencement du XIX siècle 40
«Перед нами, – сообщает иллюстрированный парижский путеводитель, – вся картина города на Сене 1852 года, с его окрестностями, Большими бульварами и множеством ведущих к ним пассажей. Эти пассажи, недавнее изобретение индустрии роскоши, представляют собой крытые стеклом, облицованные мрамором галереи вдоль целой вереницы домов, владельцы которых объединились ради подобных спекуляций. По обеим сторонам этих освещенных сверху проходов тянутся самые элегантные магазины, так что такой пассаж – поистине целый город, мир в миниатюре → Фланёр → 42, в котором досужий покупатель найдет всё, что ему нужно. Во время внезапного ливня они прибежище для всех, кого непогода застигла врасплох и кому они обеспечивают укрытый от стихий, хотя и тесноватый променад, где продавцы тоже не упускают своей выгоды». → Погода →
Эта выдержка – locus classicus описания пассажей, ведь с нее не только начинаются разглагольствования о фланёре и погоде, но можно было бы также развить мысль о способе возведения пассажей с экономической и архитектурной точки зрения.
[A 1, 1]
Модные магазины: «Фрейлина» / «Весталка» / «Ветреный паж» / «Железная маска» / «Красная Шапочка» / «Крошка Нанетт» / «Немецкая хижина» 43 / «У мамелюка» / «На углу» – названия по большей части взяты из популярных водевилей. → Мифология → Перчаточник: «У юноши из бывших»; или кондитер: «К оружию Вертера» 44.
«Имя ювелира огромными буквами, выложенное поддельными драгоценными камнями, красуется над дверью в магазин». Eduard Kroloff. Schilderungen aus Paris. S. 73 45. «В галерее Véro-Dodat есть продуктовая лавка, над входной дверью которой читаешь надпись Gastronomie cosmopolite 46: отдельные буквы ее самым комичным образом составлены из бекасов, фазанов, зайцев, оленей, оленьих рогов, омаров, рыб, птичьих потрохов и т. д.» Ibid. S. 75 47. → Гранвиль →
[A 1, 2]
Когда дела шли в гору, владелец покупал запас на неделю вперед и, чтобы освободить место для хранения товара, перебирался на антресольный этаж. Так лавка превращалась в склад.
[A 1, 3]
Это были времена, когда Бальзак писал: «Великая поэма прилавков раздается разноцветными строфами от площади Мадлен до заставы Сент-Дени. Honoré de Balzac». Les Boulevards de Paris (из сборника Le Diable à Paris. Paris et les Parisiens). P. 91 48.
[A 1, 4]
«День, когда Специализация 49 была открыта Ее Величеством Индустрией, королевой Франции и нескольких прилежащих земель; в этот день, как рассказывают, сам Меркурий, специальный бог торговцев и многих прочих социальных специальностей, ударил три раза своим жезлом по фронтону Биржи и поклялся бородой Прозерпины, что это слово ему по душе». → Мифология → Слово spécialité использовалось поначалу только по отношению к предметам роскоши. Marc Fournier. Le spécialités parisiennes (из сборника La grande ville Nouveau tableau de Paris). P. 57 50.
[A 1, 5]
«Узкие улочки, что окружают Оперу, и опасности, которым подвергают себя пешеходы, выходя из театра, всё время осаждаемого экипажами, в 1821 году навели группу дельцов на Идею использовать часть построек, которые отделяли новый театр от бульвара. / Это предприятие, которое стало источником преуспеяния для его создателей, обладало огромным преимуществом и для публики. / Действительно, благодаря деревянному, весьма узкому и крытому пассажу появилось средство совершенно безопасного и прямого сообщения, ведущего через эти галереи к бульвару прямо из вестибюля Оперы <…> Поверх антаблемента дорических пилястров, разделяющих магазины, высятся два этажа, отведенные под квартиры, а над ними по всей длине галереи царствуют витражи». Jacques Antoine Dulaure. Histoire physique, civile et morale de Paris depuis 1821 jusqu’à nos jours 51.
[A 1, 6]
До 1870 года улицы наводняли экипажи. На узких тротуарах было чрезвычайно тесно, и поэтому прогуливались в основном в крытых галереях, которые обеспечивали защиту от превратностей погоды и уличного движения. «Благодаря нашим более широким улицам и более просторным тротуарам фланирование, которому наши отцы могли предаваться лишь в пассажах, стало более удобным». → Фланёр → Edmond Beaurepaire. Paris d’hier et d’aujourd’hui. La chronique des rues. P. 67 52.
[A 1a, 1]
Названия пассажей: пассаж Панорам, пассаж Веро-Дода, пассаж Желания (когда-то вел к месту галантных свиданий), пассаж Кольбер, пассаж Вивьен, пассаж у Нового моста, Каирский пассаж, пассаж на Реюньон, пассаж Оперы, пассаж Троицы, пассаж Белой лошади, пассаж Прессьер (Бессьер?), пассаж Булонского леса, пассаж Гросс-Тет (пассаж Панорам прежде звался пассажем Мирес).
[A 1a, 2]
Пассаж Веро-Дода (построенный между улицами Булуа и Гренель-Сент-Оноре) «обязан своим названием двум богатым колбасникам, г-ну Веро и г-ну Дода, которые в 1823 году начали прокладывать этот пассаж и возводить громадные постройки, к нему прилегавшие; что в те времена было схвачено в выражении, гласившем, что пассаж был прекрасным произведением искусства, вырубленным между двумя кварталами». Dulaure. Histoire physique, civile et morale de Paris depuis 1821 jusqu’à nos jours. P. 34 53.
[A 1a, 3]
В пассаже Веро-Дода мостовая была выложена мраморной плиткой. Какое-то время там жила Рашель.
[A 1a, 4]
Галерея Кольбера, № 26. «Там под видом перчаточницы блистала доступная красавица, которая, правда, по своей молодости только себе отдавала должное; она заставляла избранных счастливчиков заботиться о ее туалетах, из которых думала составить состояние. <…> Эту молодую и красивую женщину под стеклом звали Абсолют; но в поисках его философия потратила бы попусту всё свое время. Перчатки продавала горничная; она их всё время требовала». → Куклы → Проститутки → Charles Lefeuve. Les anciennes maisons de Paris 54.
[A 1a, 5]
Торговый двор. «Здесь впервые испробовали гильотину для убоя баранов, изобретатель устройства проживал одновременно в Торговом дворе и на улице Ансьенн-Комеди». Ibid. P. 148 55.
[A 1a, 6]
«Каирский пассаж 56, где в основном занимаются литографией, наверняка заблистал, когда Наполеон III отменил обязательство гербового сбора для коммерческих реклам; это освобождение обогатило пассаж, который выказал признательность в расходах на украшение магазинов. Раньше, когда начинался дождь, по этим галереям, многие из которых были лишены стеклянного покрытия, приходилось ходить с раскрытыми зонтами». Ibid. P. 233 57. → Дома мечты → Погода → (Египетский орнамент)
[A 1a, 7]
Тупик Мобера, прежде д’Амбуаз. В домах № 4 и 6 в 1756 году жила отравительница с двумя помощницами. Однажды утром всех троих обнаружили мертвыми: надышались ядовитым газом.
[A 1a, 8]
Эпоха грюндерства при Людовике XVIII. Драматическими надписями на модных магазинах искусство служит торговцу.
[A 1a, 9]
После пассажа Панорам, который был обустроен к 1800 году и светская репутация которого была прочной с самого начала, следует, например, галерея, открытая в 1826 году колбасниками Веро и Дода, она представлена на литографии Арну 1832 года. Только после 1822 года случилось открытие нового пассажа: в период 1822–1834 годов разворачивается строительство большинства этих столь причудливых переходов, самые замечательные из которых сосредоточены между улицей Круа-де-Пети-Шан на юге, улицей Гранж-Бательер на севере, Севастопольским бульваром на востоке и улицей Вантадур на западе. Marcel Poëte. Une vie de Cité. P. 373–374 58.
[A 1a, 10]
Магазины в пассаже Панорам: ресторан «Верон», кабинет для чтения, музыкальный магазин, «Маркиз», виноторговцы, чулочник, галантерейщики, портные, башмачники, чулочники, книготорговцы, карикатуристы, театр Варьете. Пассаж Вивьен, наоборот, был деловым. Там не было ни одного роскошного магазина. → Дома мечты: пассаж в виде нефа с боковыми приделами →
[A 2, 1]
Его прозвали «гением якобинцев и промышленников», но Луи-Филиппу приписывают еще и такие слова: «Слава Богу – и моим магазинам». Пассажи как храмы торгового капитала.
[A 2, 2]
Самый новый парижский пассаж на Елисейских Полях, построенный американским ювелирным королем, больше не торгует. → Упадок →
[A 2, 3]
В Париже к концу старого режима открывались базары и лавки нового типа, где товары продавались по фиксированным ценам. При Реставрации и Луи-Филиппе появился ряд магазинов модных товаров: «Хромой дьявол», «Два китайских болванчика», «Юнга», «Пигмалион»; но эти торговые заведения были на порядок ниже в сравнении с современными магазинами. Эра больших магазинов начинается при Второй империи. Они стремительно развиваются после 1870 года вплоть до последнего времени». Emile Levasseur. Histoire du commerce da la France. P. 449 59.
[A 2, 4]
Пассажи как прообраз универсальных магазинов? Какие из названных выше магазинов размещались в пассажах?
[A 2, 5]
Система специализации, между прочим, дает историко-материалистический ключ для понимания расцвета (если вообще не возникновения) жанровой живописи в сороковых годах прошлого века. По мере того как возрастало участие буржуазии в искусстве, оно дифференцировалось, правда, в соответствии со слишком узким пониманием искусства этой прослойкой, лишь в сфере предмета изображения, – так появились исторические сцены, анималистика, сцены с детьми, образы из жизни монахов, семьи, деревни, оформившись в качестве отдельных жанров. → Фотография →
[A 2, 6]
Следует проследить влияние торговли на Лотреамона и Рембо!
[A 2, 7]
«Другая характеристика, особенно со времен Директории (примерно до 1830 года), – легкость тканей. Даже в самые сильные морозы мехов и теплых вещей почти не увидишь. Рискуя собственной „шкурой“, женщины одеваются так, словно зимних холодов нет и в помине, словно природа внезапно преобразилась в вечный рай». John Grand-Carteret. Les élégances de la toilette. P. XXXIV 60.
[A 2, 8]
Но и театр в те времена снабжал своим лексиконом модные вещи. Шляпы а-ля Тарар, а-ля Феодора, а-ля Фигаро, а-ля верховная жрица Ифигения, а-ля Кальпренада, а-ля Виктуар. Та же самая глупость, что ищет правдоподобия в балете, выдает себя, называя газету – примерно в 1830 году – «Сильф» (Le Sylfe). → Мода →
[A 2, 9]
Александр Дюма на вечере у принцессы Матильды. Стихи посвящены Наполеону III:
В своей имперской роскоши
Равны племянник с дядей
Столицы (capitales) дядя брал
Племянник – капиталы (capitaux)
Последовало ледяное молчание.
Из источника: Mémoires du comte Horace de Viel Castel sur le règne de Napoléon III. P. 185 61.
[A 2, 10]
«Кулиса 62 обеспечивала бесперебойный ритм биржевой жизни. Рабочий день не заканчивался, ночь не опускалась. Когда закрывалось кафе „Тортони“, толпа биржевиков перемещалась на соседние бульвары, поближе к пассажу Оперы, и там продолжали ставить на повышение или понижение». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 97 63.
[A 2, 11]
Спекуляции акциями железной дороги при Луи-Филиппе.
[A 2, 12]
«Того же происхождения [т. е. из Дома Ротшильдов] и Мирес, поразительно красноречивый делец, которому было достаточно лишь открыть рот, чтобы убедить своих кредиторов, что убытки – это прибыль; его имя тем не менее было удалено из названия пассажа Мирес в связи со скандальным судебным процессом, после которого этот пассаж превратился в пассаж Принцев (вместе со знаменитым рестораном Петера)». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 98 64.
[A 2a, 1]
Выкрик продавца биржевого бюллетеня: при повышении курса акций – «Биржевой рост», при понижении – «Колебания цен на бирже». Понятие «понижение» было запрещено полицией.
[A 2a, 2]
Пассаж Оперы по важности для теневой биржевой торговли можно сравнить с берлинским «Кранцлер Эк» 65. Жаргон биржевиков «в дни, предшествовавшие началу Прусской войны [1866] 66: трехпроцентная рента „Альфонсины“, земельный кредит <…> „толстяк Эрнест“, итальянская рента <…> „бедный Виктор“, кредит на движимое имущество, „малыш Жюль“». Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht, Leipzig. S. 100 67.
[A 2a, 3]
Стоимость услуг биржевого маклера от 2 000 000 <sic> до 1 400 000 франков.
[A 2a, 4]
«Пассажи, большинство которых датируется эпохой Реставрации». Théodore Muret. L’histoire par le théâtre. P. 300 68.
[A 2a, 5]
Кое-какие сведения о том, что происходило до, во время и после Скриба 69 и Ружмона 70. Премьера 28 июня 1828 года. В первой части трилогии изображено общество при Старом порядке, во второй – власть якобинского террора, в третьей – общество эпохи Реставрации. Главный герой, генерал, в мирное время становится промышленником, а точнее крупным фабрикантом. «Мануфактура заменяет здесь для высших чинов поле, что возделывает Солдат-Трудяга. Хвалу индустрии пели как в водевилях Реставрации, так и в песнях, увенчанных лаврами воинов. Класс буржуа, на различных его уровнях, противопоставлялся благородному сословию: состояние, приобретенное трудом, противопоставлялось спасительному родовому гербу, башням старого замка. Это третье сословие, ставшее господствующей силой, тоже имело своих угодников». Muret. L’histoire par le théâtre. P. 306 71.
[A 2a, 6]
Деревянные галереи, «которые были снесены в 1828–1828 годах, уступив место Орлеанским галереям, были образованы тремя линиями скромных лавочек и представляли собой два параллельных прохода, покрытых толем, досками и несколькими витражами, обеспечивавшими освещение. Посетители ходили прямо по утрамбованной земле, которая в сильные дожди превращалась в грязь. Так вот! Народ всё равно бежал в это место, которое никак не назовешь великолепным, к этим лавочкам, которые казались халупами в сравнении с теми, что были построены на их месте. Эти лавки специализировались на двух видах индустрии, каждый из которых обладал собственной притягательностью. Там было множество модисток, которые работали, сидя на высоких табуретах лицом к публике, стекол в лавках не было; весьма возбужденные девичьи личики были для иных посетителей главной приманкой. Потом деревянные галереи стали центром нового книжного магазина». Muret. L’histoire par le théâtre. P. 225–226 72.
[A 2a, 7]
Юлиус Роденберг о маленьком читальном зале в пассаже Оперы: «Какой приятной встает в моей памяти эта полутемная комната, с ее высокими книжными шкафами, зелеными столами, рыжеволосым служащим (заядлым книголюбом, который всё время читал романы, вместо того чтобы предлагать их посетителям), немецкими газетами, которые согревали немцу душу всякое утро (за исключением „Кёльнской“, которая появлялась в среднем раз в десять дней). Но если и есть новости в Париже, то их следует получать здесь, здесь мы их и узнаём. Тихим шепотом из уст в уста (ведь рыжеволосый строго следит за тем, чтобы ни ему, ни посетителям это не мешало), не громче скрипа пера по бумаге, курсируют они от стола к boîte aux lettres 73. У любезной сотрудницы для всех припасена приветливая улыбка, а для корреспондентов – бумага и конверты: первая почта подготовлена – Кёльн и Аугсбург получат новости; а теперь – в двенадцать! – пора в таверну». Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht, Leipzig. S. 6–7 74.
[A 2a, 8]
«Каирский пассаж отчетливо напоминает, в уменьшенном виде, Лососевый пассаж, который был раньше на улице Монмартр, на месте сегодняшней улицы Бошомон». Paul Léautaud. Vieux Paris. P. 503 75.
[A 3, 1]
На старинных лавках, занятых торговым промыслом, что встречается только здесь, возвышаются небольшие старомодные антресоли с окнами, на наличниках которых видны номера, соответствующие каждой лавке. Время от времени увидишь дверь, выходящую в коридор, в конце которого находится небольшая лестница, ведущая на антресоли. У дверной ручки одной из них такая вывеска, написанная от руки:
[A 3, 2]
Другая вывеска там же (цит. по: Leautaud. Vieux Paris. P. 502–503 76):
[A 3, 3]
Старое название универсальных магазинов: склады дешевых товаров. Siegfried Giedion. Bauen in Frankreich. S. 31 77.
[A 3, 4]
Постепенное превращение магазинов, теснящихся в пассажах, в универсальные магазины. Принцип универсального магазина: «Этажи образуют единое пространство. Его можно, так сказать, окинуть одним взглядом». Ibid. S. 34 78.
[A 3, 5]
Гидион показывает (Bauen in Frankreich. P. 35), как принцип «Привлекать и сдерживать толпу, соблазняя ее» (Science et l’industrie. 1925. № 143. P. 6) вел к извращению архитектурных форм во время строительства магазина «Весна» (1881–1889). Функция торгового капитала!
[A 3, 6]
«Даже женщины, которым вход на Биржу строго воспрещен, собираются возле дверей, чтобы собрать информацию о котировках и через решетку отдать распоряжения маклерам». Étienne Clouzot, Marcel Poëte, Gabriel Henriot. La transformation de Paris sous le Second Empire (каталог «Выставки библиотеки и исторических трудов города Парижа») 79.
[A 3, 7]
«Фирменного товара нет», – написал знаменитый старьевщик Фремен, l’homme à la tête grise 80, на вывеске своего магазина с тряпьем на площади Аббатис. Здесь из ветхого хлама еще раз высовывается старая физиономия торговли, которую в первые десятилетия прошлого столетия уже начала оттеснять вездесущая spécialité. «Философу» посвятил владелец этот «Великий промысел домов под снос»: каков излом и обвал стоицизма! «Внимание, не смотрите на лист вверх ногами!» – можно было прочитать на его объявлениях. «Ничего не покупайте при лунном свете!»
[A 3, 8]
В пассажах уже в открытую курили, когда это еще не было принято на улицах. «Я должен здесь добавить пару слов о жизни в пассажах: это было излюбленное место праздношатающихся и курильщиков, арена всевозможных ремесел и мелких услуг. В каждом пассаже имеется как минимум салон чистки одежды. В зальчике, который обставлен настолько элегантно, насколько позволяет его предназначение, на высоких помостах сидят господа и неторопливо читают журнал, в то время как работник вовсю старается отчистить грязь с их одежды и обуви». Ferdinand von Gall. Paris und seine Salons. S. 22–23 81.
[A 3, 9]
Первый зимний сад – застекленное пространство с цветочным партером, шпалерами и фонтанами, некоторые из них проведены под землей, на месте, где в 1864 году в парке Пале-Рояль был (и всё еще есть?) бассейн. Заложен в 1788 году.
