Read the book: «Книга Пассажей», page 7

О науке порога: «Между теми, кто в Париже передвигается пешком, и теми, кто разъезжает в каретах, различие только в подножке, как утверждал один странствующий пешком философ. Ах, эта подножка! Это точка отправления из одной страны в другую, из нищеты в роскошь, от беззаботности к заботам. Это дефис между тем, кто был ничем, и тем, кто будет всем. Вопрос в том, как на нее вступить». Theophile Gautier. Paris et les Parisiens au XIX siècle. P. 26 ²⁷⁵.

[C 5a, 2]

Смутное предчувствие метро в описании домов-моделей будущего: «Весьма обширные и хорошо освещенные подвалы сообщаются между собой. Они образуют длинные галереи, которые идут вдоль улиц, где оборудованы подземные железные дороги. Железные дороги предназначены не для людей, а исключительно для громоздких товаров – винных бочек, древесины, угля и т. п. Эти подземные железные дороги приобретают громадное значение». Tony Moilin. Paris en l’an 2000. P. 14–15 ²⁷⁶. («Дома-модели».)

[C 5a, 3]

Фрагменты из поэмы Виктора Гюго «К Триумфальной арке»

II

 
Всяк день Париж кричит, ворчит.
Никто не знает, вопрос глубок,
Что потеряет мира грохот
В тот день, когда он замолчит!
 

III

 
Он замолчит однако! Минует тьма зарей,
Тьма месяцев, тьма лет, столетий тьма,
Когда брег этот, где воды бьются о гулкие мосты,
Cклоненным и шуршащим камышам предан будет;
 
 
Когда Сена, камнями окаймленная, побежит,
Унося купол древний, в воды рухнувший,
Внимая ветру тихому, что возносит до небес
Шелест листвы и пенье птиц;
 
 
Когда ночью потечет она, белея во тьме,
Счастливая, баюкая издревле течение смятенное,
Тому, что слышит наконец гласа неисчислимые,
Что смутно раздаются под небом звездным;
 
 
Когда от града этого, сумасшедшего и сурового трудяги,
Который, понукая его стенам преданные судьбы,
Под собственным молотом своим пойдет прахом,
Чеканя из бронзы монету, из мрамора мостовые;
 
 
Когда от крыш, колоколен, извилистых ульев,
Исполненных гордости куполов, притворов, фронтонов,
Что обращали град этот, гудящий гласами суматошными,
Густым, непроходимым и кишащим у всех на глазах,
 
 
Не останется на громадной равнине
Никаких пантеонов, никаких пирамид,
Лишь две гранитные башни, возведенные Карлом Великим,
Да Наполеона бронзовый столп;
.....
.....
Ты – ты дополнишь треугольник возвышенный!
 

IV

 
Арка! Вот когда ты станешь вечной и законченной,
Когда всё, что в волнах Сены брезжится,
Навсегда утечет,
Когда от града этого, что Риму был равен,
Останется лишь ангел, орел и человек,
На трех вершинах стоящий
.....
.....
 

V

 
Нет, время ничего у вещей не берет.
Всякий портик, понапрасну расхваленный,
В медленных его метаморфозах
Достигает наконец красоты.
На монументы, что люди почитают,
Время навлекает строгое очарование.
От фасада до абсиды
Никогда, хотя оно ломает и ржавит,
Платье, которое оно у них забирает,
Не стоит того, в которое оно их рядит.
 
 
Это время пробивает морщины
На слишком хмурых кирпичах;
По углам холодного мрамора
Умным перстом проводит;
Это оно, дабы поправить творение,
Примешивает живого ужа
К извивам гидры гранитной.
Я вижу, как готическая крыша смеется,
Когда в античном ее фризе время
Камень вынимает и свивает гнездо взамен.
 

VII

 
.....
.....
 
 
Но нет, всё умрет!
Больше ничего на этой равнине,
Кроме канувшего народа, которым она пока кишит;
Кроме потухшего взора человека и Господа взора живого;
Арка, колонна и там посреди
Серебристой реки, пеной шумящей,
В тумане собор, наполовину обрушенный.
 
 
2 февраля 1837 года
 

Victor Hugo. Ode à l’Arc de Triomphe. P. 233–245 ²⁷⁷.

[C 6; C 6a 1]

Дома на снос как источник теоретического обучения строительству. «Никогда прежде не было столь благоприятных условий для такого рода учения, что сложились в наше время. В течение двенадцати лет множество зданий, среди прочих церкви, монастыри, были разрушены вплоть до самых древних их оснований; все они снабдили нас… ценными сведениями». Charles-François Viel. De l’impuissance des mathématiques pour assurer la solidité des bâtiments. P. 43–44 ²⁷⁸.

[C 6a, 2]

Дома на снос: «За высокими стенами, исполосованными желто-коричневыми трубами разрушенных печей, открывается, будто в рамке архитектурного чертежа, мистерия интимного обустройства… Занятное зрелище – все эти дома, открытые нараспашку, с полами, повисшими над бездной, броскими обоями в цветочек или букетик, передающими форму комнат, с лестницами, которые больше никуда не ведут, с подвалами, выставленными на свет, с причудливыми обвалами и неудержимыми руинами; можно сказать, что эти разрушенные здания, эти необитаемые архитектурные сооружения будто списаны с офортов, которые Пиранези набрасывал своей горячечной рукой, правда, последние выдержаны в более мрачной тональности». Théophile Gautier. Mosaique de ruines. P. 38–39 ²⁷⁹.

[C 7, 1]

Конец статьи Лурине «Бульвары»: «Бульвары умрут от аневризмы: взрыва газа». Paris chez soi. [Сборник, вышедший у Поля Буазара.] P. 62 ²⁸⁰.

[C 7, 2]

Бодлер в письме Пуле-Маласи 8 января 1860 года о Мерионе: «На одном из своих офортов он заменил небольшой воздушный шар тучей хищных птиц, а когда я ему заметил, что неправдоподобно поместить в парижское небо столько орлов, он ответил, что всё это не лишено оснований, потому что эти люди (правительство императора) часто запускали орлов, чтобы, следуя своему ритуалу, изучать предсказания, и что это было напечатано в газетах, даже в „Moniteur“» ²⁸¹. Гюстав Жеффруа цитирует Шарля Бодлера в: Gustave Geffroy. Charles Meryon. P. 126–127.

[C 7, 3]

К Триумфальной арке: «Триумф был институцией римского государства и предполагал в качестве необходимого условия наличие военной империи, военного права, которое, с другой стороны, истекало в день свершения триумфа… Из различных предварительных условий, с которыми было связано право на триумф, самым настоятельным было требование не пересекать преждевременно… пограничную зону городской территории. В противном случае полководец лишался права на военные ауспиции, которые распространялись только на внешние военные действия, а вместе с ними и права на триумф. Всякое пятно, всякая вина убийственной войны – исходила ли изначально опасность и от духов убитых? – снимается с полководца и войска, остается за священными воротами. С такой точки зрения становится ясно, что porta triumphalis были не чем иным, как монументом прославления триумфа». Ferdinand Noack. Triumph und Triumphbogen. S. 150–151, 154 ²⁸².

[C 7, 4]

«Эдгар По запустил по улицам столиц персонажа, которого называет Человеком толпы. Беспокойный гравер и искатель является Человеком камней <…>. Вот <…> художник, который не грезил и не работал, подобно Пиранези, перед останками упраздненной жизни, творчество которого производит впечатление настойчивой ностальгии <…>. Его зовут Шарль Мерион. Его гравюры представляют собой одну из самых глубоких поэм, когда-либо написанных о городе, и исключительная в своем роде оригинальность этих пронзительных листов заключается в том, что они сразу же, несмотря на то, что были писаны с живых уголков, предстают как зрелище жизни минувшей, которая уже умерла или вот-вот умрет <…>. Это ощущение существует независимо от самого скрупулезного, самого реального воспроизведения сюжетов, на которых остановил свой выбор художник. В нем есть провидец, и он, конечно, догадывался, что эти столь прочные формы являются эфемерными, что курьезные красоты уйдут туда, куда всё уходит, он слушал язык, на котором говорят улицы и переулки, где всё без конца перестраивается, переделывается, рушится, начиная с самых первых дней этого града на острове, вот почему сквозь город XIX столетия эта выразительная поэзия дотягивается до Средневековья, сквозь созерцание непосредственных видимостей высвобождает извечную меланхолию.

 
Парижа старого больше нет. Форма города
Меняется быстрее, увы! чем смертного душа ²⁸³.
 

Эти два стиха Бодлера можно было сделать эпиграфом к сборнику творений Мериона». Gustave Geffroy. Charles Meryon. P. 1–3 ²⁸⁴.

[C 7a, 1]

«Представить древние porta triumphalis в виде арочных ворот – не натяжка. Напротив, поскольку они выполняли лишь символическую функцию, то изначально возводились самым простым способом, то есть из двух столбов с горизонтальной перемычкой». Ferdinand Noack. Triumph und Triumphbogen. P. 168 ²⁸⁵.

[C 7a, 2]

Проход через Триумфальную арку как обряд посвящения: «Прохождение армии через узкие ворота сравнивали с „протискиванием через узкую щель“, которому приписывали значение рождения заново». Ibid. S. 153 ²⁸⁶.

[C 7a, 3]

Фантазии о закате Парижа являются симптомом того, что техника не была принята. Они говорят о смутном осознании того обстоятельства, что вместе с большими городами развивались и средства сравнять их с землей.

[C 7a, 4]

Ноак упоминает, что «арка Сципиона стояла не на дороге, а напротив нее – adversus viam, qua in Capitolium ascenditur… ²⁸⁷ Тем самым определяется чисто монументальный характер этих построек, без какого-либо дополнительного практического значения». С другой стороны, культовый смысл этих построек так же очевиден, как и их обособленность: «Даже там, где стоят многие более… поздние арки, в начале и конце улиц, у мостов и на мостах, у входа на форумы, у границ города… везде у римлян действовало такое сакральное понятие, как граница или порог». Ferdinand Noack. Triumph und Triumphbogen. S. 162, 169 ²⁸⁸.

[C 8, 1]

О велосипеде: «Действительно, не следует обманываться по поводу реального значения нового модного устройства, которое один поэт на днях назвал конем Апокалипсиса». L’illustration, 12 juin 1869, процитировано в: Vendredi, 9 octobre 1936 (Louis Cheronnet. Le coin des Vieux).

[C 8, 2]

О пожаре, уничтожившем ипподром: «Все местные кумушки видят в этом бедствии гнев божий, обрушивающийся на греховное зрелище женщин на велосипедах». Le Gaulois, 2 (?3?) octobre l869. Процитировано в: Vendredi, 9 octobre 1936 (Louis Cheronnet. Le coin des Vieux). На ипподроме были организованы женские велосипедные гонки.

[C 8, 3]

Чтобы лучше понять «Парижские тайны» и подобные произведения, Кайуа хочет обратиться к черному роману, в частности к «Тайнам замка Удольф», в особенности из-за «преобладающей значимости пещер и подземелий». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 686 ²⁸⁹.

[C 8, 4]

«Весь левый берег, начиная от Нельской башни <…> и до Могилы Иссуара, представляет собой лаз, ведущий сверху вниз. И если новейшие сносы домов обнаруживают исподние тайны Парижа, то когда-нибудь жители левого берега будут просыпаться в ужасе, открывая тайны лицевой стороны». Alexandre Dumas. Les Mohicans de Paris. III. P. 12 ²⁹⁰.

[C 8, 5]

«Должно быть, это разумение Бланки, <…> эта тактика умалчивания, эта политика катакомб порой заставляли Барбеса колебаться, будто он оказывался перед… внезапно открывающимися лестницами, ведущими в подвалы незнакомого дома». Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 72 ²⁹¹.

[C 8, 6]

В книге «Детективный роман и влияние научной мысли» (Le ‘Detective Novel’ et l’influence de la pensée scientifique) Режис Мессак приводит цитату из «Мемуаров» (Memoires, XLV) Видока ²⁹²: «Париж является точкой на земном шаре, но точка эта – клоака, и в ней сходятся все сточные канавы» ²⁹³.

[C 8а, 1]

Газета Le Panorama Revue critique et littéraire, выходящая в свет каждые пять дней, в последнем номере от 25 февраля 1840 года, в рубрике «Трудноразрешимые вопросы», дает следующий пассаж: «Сгинет ли вселенная завтра? Не придется ли ее вечной длительности лицезреть конец нашей планеты, или последняя, которая имеет честь носить нас на себе, переживет весь прочий мир?» Очень важно, что в литературном обозрении можно было написать именно так. (Кстати, в обращении «К нашим читателям», опубликованном в первом номере, говорится, что газета Le Panorama Revue… была создана с целью заработать денег.) Основателем ее был водевилист Ипполит Лука.

[C 8а, 2]

 
Как вечер низойдет и день собой замкнет,
Пастушка древняя, отжившая, она,
Собрав Париж и всё вокруг рукою легкою,
Стопою твердою возьмет и поведет
В наипоследний день, в наипоследний двор
К руке Отца – свое бесчисленное стадо ²⁹⁴.
 

Шарль Пеги. «Покров святой Женевьеве и Жанне д’Арк», процитировано в: Marcel Raymond. De Baudelaire au surréalisme. P. 219 ²⁹⁵.

[C 8а, 3]

Подозрительное отношение к монастырям и духовенству в Коммуне: «В еще большей мере, нежели в случае с рю де Пикпюс, всё было пущено в ход с тем, чтобы возбудить, благодаря подвалам Сен-Лорана, народные страсти. К голосу прессы присоединилась реклама образов. Этьен Каржа фотографировал, используя электрический свет, скелеты… После Пикпюс, после Сен-Лорана, с интервалом в 30 дней, настал черед монастыря Успения Богородицы и церкви Нотр-Дам-де-Виктуар. Над столицей веял ветер безумия. Повсюду искали подвалы и скелеты». Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871. P. 370 ²⁹⁶.

[C 8а, 4]

1871 год: «Воображение народа разыгралось не на шутку. И себя в том не винило. Не было столоначальника, которого бы не преследовала мысль обнаружить вошедшее в моду орудие измены – подвалы. В тюрьме Сен-Лазар искали подвал, который, уходя от капеллы, тянулся до предместья Аржентей, то есть пересекал два рукава Сены и покрывал расстояние километров в десять, если с высоты птичьего полета. В церкви Сен-Сюплис подвал вел прямо к Версальскому замку». Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871. Paris, 1928. Р. 399.

[C 8а, 5]

«В самом деле, люди заменили собой доисторическую воду. Прошли века с тех пор, как вода ушла, и они возобновили сходное излияние. Начали устраиваться в тех же впадинах, строились вдоль тех же путей. Именно там, рядом с церковью Сен-Мерри, крепостью Тампль, ратушей Отель-де-Виль, рядом с торговыми рядами Дез Аль, кладбищем Невинных и Оперой, то есть в тех местах, откуда вода с таким трудом уходила и которые насквозь были пронизаны потоками и протоками подземных вод, люди тоже в самой полной мере пропитали собой землю. Самые насыщенные и самые деятельные кварталы возникали на стародавних болотах». Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. I. P. 191 ²⁹⁷.

[C 9, 1]

Бодлер и кладбища: «Ночами за высокими домами, у Монмартра, Монпарнаса, на Менильмонтан, ему грезятся городские кладбища, три других града в громадном городе, с виду они поменьше града смертных, поскольку последний их заключает в себе, но в действительности они гораздо более просторные, более густонаселенные – со всеми этими узкими клетями, этажами уходящими в глубину; и даже в тех местах, где сегодня циркулирует толпа, например сквер Невинных, он воссоздает древние оссуарии, погребенные или канувшие в небытие, поглощенные потоками времен вместе со всеми своими мертвецами, наподобие мрачных кораблей-призраков со скелетами на борту». François Porché. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P. 186–187 ²⁹⁸.

[C 9, 2]

Параллельные места в оде «К Триумфальной арке». Обращение к человеку:

 
А города твои, столпотворения монументов,
Что разом говорят на свете обо всём,
Что толку в них – арках, башнях, пирамидах?
Ничуть не удивлюсь, когда лучами влажными
Заря снесет их как-то спозаранку, смешав
С шалфеем и зернышками тмина.
И вся твоя архитектура, многоэтажная и превосходная,
Обернется кучей щебня и разнотравья,
Где, в солнце вперившись, гадюка проворная шипит.
 

Viстor Hugo. Dieu-L’Ange. P. 475–476 ²⁹⁹.

[C 9, 3]

Леон Доде о виде Парижа с собора Сакре-Кёр. «Мы смотрим сверху на это сборище дворцов, монументов, домов и лачуг, которые будто нарочно скучились здесь в ожидании какого-то катаклизма или даже множества оных – метеорологических или политических. Будучи обожателем возведенных на высотах святилищ, которые подстегивают мой ум и нервы, я часами смотрел на Лион с Фурвьера, на Марсель с Нотр-Дам-де-ла-Гард, на Париж с Сакре-Кёр <…>. Так вот, в определенный момент я слышал в себе что-то вроде погребального звона, причудливого предупреждения: над тремя великолепными городами витала угроза крушения, опустошения – огнем или водой, убиения, внезапного уничтожения, наподобие пожара, выжигающего вековые леса. Но иной раз мне казалось, что они изнутри поедаются какой-то темной, подземной тварью, которая обрушивает то какой-нибудь памятник, то целый квартал, то всю сторону высотных построек <…>. С высот этих лучше всего видишь именно угрозу. Громадный город заключает в себе угрозу, гигантские строительные работы заключают в себе угрозы, ибо у человека есть такая потребность – работать, это понятно, но у него есть и другие потребности <…>. Есть потребность уединиться или присоединиться к какой-нибудь группе, потребность покричать, бунтовать, умиротвориться, подчиниться <…>. Наконец, есть в нем потребность пойти на самоубийство, и в обществе, которое он строит, потребность эта оказывается гораздо более властной, нежели так называемый инстинкт самосохранения. Вот почему более всего удивляет, когда осматриваешь Париж, Лион, Марсель с высоты Сакре-Кёр, Фурвьер, Нотр-Дам-де-ла-Гард, так это то, что Париж, Лион, Марсель выжили». Leon Daudet. Paris vécu. P. 220–221 ³⁰⁰.

[C 9а, 1]

«У нас есть целый ряд античных описаний, начиная с Полибия и дальше, знаменитых в древности городов, в которых ряды домов стоят пустыми и постепенно рушатся, между тем как на форуме и в гимнасии пасутся стада коров, а в амфитеатре растет пшеница, из которой всё еще выступают статуи и гермы. В V веке Рим был по населению равен деревне, однако в императорских дворцах еще можно было жить». Oswald Spengler. Le declin de l’Occident. P. 151 ³⁰¹.

D

[Скука, вечное возвращение]

Но солнце явится не сны ль сгубить

Моей услады чад бескровных?

Оцепенев, так стали ярки дни.

И призраки влекут исполнить сны.

Страх охватил: Спасенье не укроет.

Как будто Бога своего иду судить.

Якоб ван Годдис ³⁰²

Скука ожидает смерти.

Иоганн Петер Гебель ³⁰³

Ждать – вот что такое жизнь.

Виктор Гюго ³⁰⁴

Ребенок с матерью в панораме. Панорама изображает битву при Седане, ребенку всё очень нравится. «Жаль только, что небо такое хмурое». – «Такая на войне погода», – откликается мать. → Диорамы →

Таким образом, даже панорамы глубоко сопричастны этому миру тумана: свет их образов пробивается словно сквозь струи дождя.

[D 1, 1]

«Этот Париж [Бодлера] весьма отличен от Парижа Верлена, который, впрочем, также сильно переменился. Один сумрачен и дождлив, будто это Париж, на который наложили образ Лиона; второй белес и пылен, будто пастель Рафаэлли ³⁰⁵. Один удушлив, второй воздушен с его новостройками, уединенными на расплывчатых пустырях, и увядающими сводами заставы неподалеку». François Porche. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P. 119 ³⁰⁶.

[D 1, 2]

О том, как одурманивают космические силы легковесную и хрупкую человеческую натуру, свидетельствует отношение к одному из самых высоких и мягких их проявлений – погоде. Что может быть примечательнее, чем то, что именно самое интимное и таинственное влияние погоды на людей стало навязчивой темой самой пустой болтовни. Ничто не в силах так наскучить обычному человеку, как космос. Ему очевидна глубочайшая связь между погодой и скукой. Как замечательна ироничная победа над этим состоянием в истории о маявшемся сплином англичанине, который, проснувшись однажды утром, застрелился, потому что шел дождь. Или Гёте: он так умел освещать погоду в своих метеорологических исследованиях, что возникает искушение сказать, что он взялся за этот труд лишь затем, чтобы иметь возможность таким образом приобщить даже погоду к своей деятельной творческой жизни.

[D 1, 3]

Бодлер как поэт в «Сплине Парижа» ³⁰⁷. «Одна из сущностных характеристик этой поэзии сводится к скуке в тумане, к смешению скуки и дымки (городские туманы); одним словом, это – сплин». Ibid. P. 184.

[D 1, 4]

Эмиль Тардье в 1903 году опубликовал в Париже книгу под названием «Скука» (L’ennui), в которой вся человеческая деятельность предстает тщетной попыткой избежать скуки, но в то же время всё, что было, есть и будет, показано как неистощимая подпитка этого чувства. Когда слышишь это, можно подумать, что перед тобой какой-то исполинский литературный монумент: aere perennius в честь taedium vitae римлян ³⁰⁸. Но это лишь убогая самодовольная наука нового аптекаря Омэ, который всё великое, героизм героя и аскетизм святого, отдает в услужение своей скудоумной мещанской неудовлетворенности.

[D 1, 5]

«По возвращении из Италии, куда французы отправились отстаивать права французской короны на Миланское герцогство и Неаполитанское королевство, они не скрывали восхищения перед той изобретательностью, которую обнаружил итальянский гений в борьбе с невыносимой жарой; от восхищения галереями они перешли к подражанию. Дождливая погода этого Парижа, столь знаменитого своим грязными улицами, навела на мысль об опорах, колоннах, которые стали настоящим чудом стародавних времен. Так и появилась позднее Королевская площадь. Вот ведь странная вещь! При Наполеоне те же самые мотивы двигали строительством улиц Риволи, Кастильоне и знаменитой Колонной». Тюрбан таким же образом попал к нам из Египта. Le diable à Paris. II. P. 11–12 ³⁰⁹. (Бальзак: «Что исчезает в Париже?») Сколько лет отделяет упомянутую вначале войну от Итальянской кампании Наполеона? И где находится эта Колонная улица?

[D 1, 6]

«Городские ливни породили эти авантюрные пространства». Убывающая магическая сила дождя. Плащ.

[D 1, 7]

Пыль в пассажах – вот на чем отыгрывается дождь. – При Луи-Филиппе пыль оседала даже на революциях. Когда молодой герцог Орлеанский «женился на принцессе Мекленбургской ³¹⁰, было устроено большое празднество в знаменитом бальном зале, где проявились первые симптомы революции. Для торжества в честь молодоженов в зале пришлось прибрать: его нашли таким же, каким его оставила революция. На полу всё еще можно было увидеть следы военной пирушки: огарки свечей, разбитые бокалы, пробки от шампанского, растоптанные кокарды телохранителей и церемониальные ленты офицеров Фландрского полка». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 131 ³¹¹. Историческая сцена становится элементом паноптикума. → Диорама → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 1]

«Он объясняет, что улица Гранж-Бательер является особенно пыльной, а на улице Рамюр можно страшно испачкаться». Louis Aragon. Le paysan de Paris. P. 88 ³¹².

[D 1а, 2]

Плюш как пылесборник. Тайна играющей на солнце пыли. Пыль и «гостиная». «После 1840 года появляется французская мягкая мебель, и с ней обивка, этот новый стиль, одерживает победу». Max von Boehn. Die Mode im XIX. Jahrhundert. S. 131 ³¹³. Другие вещи, поднимающие пыль: шлейфы платьев. «В одночасье вернулся настоящий шлейф, но чтобы избежать неудобств и не подметать им улицы, его теперь при движении придерживают и несут с помощью крючка и шнура». Friedrich Theodor Vischer. Mode und Zynismus. S. 12 ³¹⁴. → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 3]

Галерея термометра и Галерея барометра в пассаже Оперы.

[D 1а, 4]

Один фельетонист сороковых годов, занявшись как-то парижской погодой, отметил, что Корнель упомянул звезды только один раз (в «Сиде»), Расин написал слово «солнце» тоже всего раз; он утверждает, что звезды и цветы были открыты литературой в Америке – Шатобрианом и лишь затем прижились в Париже. (Victor Méry. Le climat de Paris. P. 12.) ³¹⁵

[D 1а, 5]

О некоторых непристойных образах: «Не веер, но именно зонт – изобретение, достойное эпохи монарха-национал-гвардейца. Зонт, который благоприятствует любовным фантазиям. Зонт, который служит скромным убежищем. Покрывало – крыша над островом Робинзона». John Grand-Carteret. Le décolleté et le retroussé. II. P. 56 ³¹⁶.

[D 1а, 6]

«Только здесь, – говорит Кирико, – можно рисовать. Улицы обнаруживают такую градацию серого…»

[D 1а, 7]

Парижский климат напоминает Карусу ³¹⁷ неаполитанское побережье в пору, когда дует сирокко.

[D 1а, 8]

Городская дождливая погода, хитроумно соблазняющая нас вернуться к грезам раннего детства, понятна лишь выросшему в большом городе. Дождь всё затушевывает, делает дни не только серыми, но и равномерными. С утра до вечера можно заниматься одним и тем же: играть в шахматы, читать, спорить, в то время как солнце, наоборот, оттеняет часы и отвергает мечтателя. Вот почему горожанину приходится хитрить с солнечными днями – прежде всего, очень рано вставать, как великие бездельники, портовые лодыри и бродяги: он должен быть на месте раньше солнца. Фердинанд Хардекопф, единственный настоящий декадент, которого произвела на свет Германия, в «Оде блаженному утру» ³¹⁸, которую он посвятил Эмми Хеннингс много лет назад, открыл мечтателю лучшие способы защиты от солнечных дней.

[D 1а, 9]

«…придать этой пыли видимость плотности не иначе, как оросив ее кровью». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. Р. 12 ³¹⁹.

[D 1а, 10]

Иные европейские города включают в свой ландшафт колоннаду; в Берлине же диктуют стиль городские ворота. Особенно замечательны ворота в старой Таможенной стене, достопамятные для меня синей открыткой с изображением площади Бель-Альянс ночью. Открытка была прозрачной, и если поднести ее к свету, все окна ее озарялись сиянием, в точности таким, какой струился от полной луны в небе.

[D 2, 1]

«Постройки нового Парижа восходят ко всем стилям; целому присуще некое единство, ибо все эти стили скучного вида, самого скучного вида, который определяется эмфатичностью и линейностью. Равняйсь! Смирно! Похоже, что Амфион этого города капрал… (Город прирастает кучами пышных, помпезных, колоссальных вещей: они скучны; он прорастает кучами вещей безобразных: они тоже скучны.) Огромные улицы, огромные здания, огромные водостоки – вся эта неумело скопированная или наспех придуманная физиономия несет на себе нечто такое, что отдает быстро сколоченным и не совсем законным состоянием. Они источают скуку». Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 9 ³²⁰. → Осман →

[D 2, 2]

Пельтан описывает визит к биржевому королю, миллионеру: «Когда я вошел во двор, толпа конюхов в красных жилетах была занята тем, что чистила полдюжины английских лошадей. Я поднялся по мраморной лестнице, над которой висел огромный позолоченный фонарь, и нашел в вестибюле камердинера, в белом галстуке и с крепкими икрами, который провел меня в большую галерею со стеклянной крышей – стены ее были сплошь украшены камелиями и тепличными растениями. В воздухе витало подобие таинственной скуки; при входе я сразу же ощутил дым, как при курении опиума. Дальше нужно было пройти между рядами жердей, на которых сидели попугаи из разных стран. Красные, синие, зеленые, серые, желтые и белые – все они, казалось, томились тоской по родине. В дальнем конце галереи, напротив камина в стиле ренессанс, стоял небольшой столик: хозяин завтракал… После того как я прождал четверть часа, он соизволил явиться <…> Он зевал, был вялым, казалось, вот-вот задремлет; он двигался как сомнамбула. Его усталость заражала и самые стены. Попугаи выглядели как его отрешенные мысли, явленные во плоти и пристроившиеся на жердочке…» → Интерьер → Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 104–105 ³²¹.

[D 2, 3]

Ружмон и Жантиль поставили в Театре варьете «Французские праздники, или Париж в миниатюре». Речь идет о свадьбе Наполеона I и Марии-Луизы и о запланированных торжествах. «Однако погода не очень-то благоприятная», – говорит один из персонажей. Другой отвечает: «Друг мой, не беспокойся, этот день выбран нашим сувереном». И дальше он затягивает куплет, начинающийся такими словами:

 
Известно, что под его проницательным взором
Будущее всё время разоблачается,
И когда нам нужна хорошая погода,
Под его звездой мы ее дожидаемся.
 

Цит. по: Théodore Muret. L’histoire par le théâtre. P. 262 ³²².

[D 2, 4]

«…эта красноречивая пошлая грусть, которую называют скукой». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 177 ³²³.

[D 2, 5]

«В каждом костюме всегда сохраняется несколько деталей, благодаря которым он и выглядит элегантно, т. е. деталей очень дорогих, поскольку они быстро приходят в негодность, особенно же оттого, что их регулярно портит дождь». К вопросу о цилиндре. → Мода → F. T. Vischer. Vernünftige Gedanken über die jetzige Mode. S. 124 ³²⁴.

[D 2, 6]

Нам скучно, когда мы не знаем, чего ждем. То, что мы знаем это или думаем, что знаем, почти всегда есть не что иное, как выражение нашей поверхностности или рассеянности. Скука – преддверие великих дел. – Хорошо бы только узнать: что является диалектической противоположностью скуки?

[D 2, 7]

В высшей степени забавная книга Эмиля Тардье «Скука» ³²⁵, чей основной тезис гласит, что жизнь бесцельна и беспричинна и тщетно стремится к состоянию счастья и равновесия, называет, помимо множества причин скуки, еще и погоду. – Эту книгу можно назвать своего рода душеспасительным чтением ХХ столетия.

[D 2, 8]

Скука – это теплое серое сукно, которое подбито изнутри ярким пылающим шелком. В эту ткань мы заворачиваемся, засыпая. И обретаем уют в арабесках подкладки. Но спящий выглядит серым, наводящим скуку. И когда он просыпается и хочет рассказать, что ему приснилось, обычно ему удается передать только эту скуку. Ибо кто сумеет одним движением вывернуть наизнанку подкладку времени? И всё же рассказывать сны означает именно это. И нет другого способа вести речь о пассажах, постройках, в которых мы сновидчески проживаем заново жизнь наших родителей, бабушек и дедушек, как эмбрион в материнской утробе проживает жизнь животных. Существование в этих пространствах протекает плавно, как события во сне. Фланирование – ритм этой дремоты. В 1839 году Париж охватила мода на черепах. Так и представляешь, как франты, прогуливаясь, подражают – в пассажах еще вернее, чем на бульварах, – темпу этих созданий. → Фланёр →

[D 2a, 1]

Скука всегда оборотная сторона бессознательного действия. Поэтому великим денди она казалась возвышенной. Орнамент и скука.

[D 2a, 2]

О двойственном смысле французского слова temps ³²⁶.

[D 2a, 3]

Фабричный труд как экономический фундамент идеологической скуки высших классов. «Унылая рутина бесконечной муки труда, в которой один и тот же механический процесс повторяется снова и снова, подобно сизифову труду; бремя труда, как камень, снова и снова обрушивается на усталого работника». Friedrich Engels. Die Lage der arbeitenden Klasse in England. S. 217 ³²⁷. Цитируется в: Marx: Kapital. I. S. 388 ³²⁸.

[D 2a, 4]

Возможно, ощущение «неисцелимого несовершенства» (ср.: «Утехи и дни», процитированные в посмертном оммаже Жида ³²⁹) в «самой сущности настоящего времени» было главной причиной, побудившей Пруста вникнуть в светскую жизнь до самых сокровенных уголков, и возможно также, что оно является основополагающим мотивом всякого человеческого общения.