Read the book: «Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения»

Font::

Посвящается Паулю Шреберу и Доротее Бук – моим светочам
Брюсу и Джин – моим спутникам на этом непростом пути

Пролог
Великое чудо и великая странность

Безумие – это социально неловкое выражение тяги к бесконечности в мире, который определяет себя как конечный.
Вутер Кустерс, «Философия безумия»

В 2019 году меня охватила тяга к бесконечности, и ощущение было мучительным. К тому времени я уже начала писать эту книгу, занимаясь в основном историей евгеники. Но затем, после долгих лет без столь тяжелых приступов, полностью обезумела и на несколько месяцев невольно превратилась в предмет своего же исследования. Не могла больше работать. Ушла в отпуск. Даже утратила способность сесть за компьютер в аудитории: экран пульсировал странной и тревожной картиной (на самом деле просто видом на кампус с высоты птичьего полета) с двумя белыми полосами – обычно я видела в них поля для логина и пароля, но теперь они стали белыми щелями, ведущими в никуда, словно почтовые ящики в пустоту.

Я оказалась в изоляции, в которой редко оказываются жители небольших городов с работой, друзьями и коллегами. Все, кто был рядом, решили, что мое состояние – повод держаться подальше. Позже они признались, что думали, будто мне будет стыдно, если меня увидят в таком состоянии, когда я не была собой. Вела себя экстравагантно, выходя за все рамки – и приличий, и собственной личности. С позиции медицины и общества я утратила право на полноценное существование. Мысли стали проявлением больного органа – мозга – и поэтому были бессмысленны и подлежали исправлению, словно пропущенные удары нерегулярного биения сердца. Проблема была в том, что все эти рассуждения уже ничего для меня не значили.

В 2019 году история, которую рассказываю в этой книге, стала для меня полностью реальной. И я осознала, насколько реальна она для миллионов людей, которые находятся в собственной версии подобного изолятора.

Соединенные Штаты переживают беспрецедентные масштабы психических заболеваний, которые росли одновременно с беспрецедентным числом граждан, находящихся на психиатрическом лечении и медикаментозной терапии. Рост начался задолго до пандемии. Нейроотличные пациенты по‐прежнему умирают, а ведь уже не должны, в наши‐то дни точно. Те, кому в США поставлен диагноз «серьезного» психического расстройства, живут на 20–30 лет меньше, чем те, кто не имеет подобного диагноза. Частично продолжительность жизни сокращается из‐за медикаментов, которые используются в терапии подобных пациентов.

Каждый четвертый заключенный в США нуждается в психиатрической помощи.

В каждом пятом случае применения огнестрельного оружия полицией участвует человек в состоянии острого психоза, большинство которых в других обстоятельствах не несли бы никакой угрозы.

Американская больничная система ухода за разумом настолько плоха, что за разоблачениями не поспеваешь.

Отчеты, опубликованные за последние несколько лет газетой The Seattle Times, описывают больницы, которые залечивают и удерживают пациентов. Вымогают деньги у страховых компаний, игнорируют звонки от их родных и подвергают подопечных насилию со стороны других пациентов. Член моей семьи находился в одной из таких больниц, и мне тошно вспоминать об этом. Я же лично не только столкнулась с уничижительным залечиванием, но и наблюдала, как с госпитализированными подростками обращались словно с сексуальной добычей.

«Замок Дьявола» начался с нацистской резни инвалидов и нейродивергентов. Подзаголовок «Нацистская евгеника, эвтаназия, и как тревожная история психиатрии отзывается сегодня» расширялся вместе с книгой. Я так спешила исследовать эту историю эвтаназии, будто сама могла стать ее жертвой или будто бы пострадать от нее мог кто‐то из моих близких. Сотни тысяч несчастных умерли внутри и вне Рейха, многие попали в программу эвтаназии под названием Aktion T4, или Программа «Т-4». Именно в ее рамках газовые камеры были встроены в психиатрические лечебницы.

Эвтаназия берет свое начало в евгеническом движении XIX века, в стремлении вырвать «порченые» наследственные линии из общества.

Евгеника процветала в Соединенных Штатах до и после Второй мировой войны. И старые подходы живы до сих пор. Программы эвтаназии и стерилизации – это не просто страшные воспоминания прошлого. Их ужасные последствия преследуют нас по сей день. Евгеника процветала и продолжает процветать в английском языке, когда мы описываем некоторых людей как паразитов, как «порченую кровь». Эти идеи находят воплощение в редукционистских теориях человеческих душ и умов. Прежде чем Германия запустила программу стерилизации, в этой области лидировали Соединенные Штаты: до и после войны десятки тысяч людей были подвергнуты стерилизации. Обе страны использовали ее как инструмент уничтожения тех, кого считали нейроотличными. Но Германия была первой.

Немецкий психиатр по имени Эмиль Крепелин, евгеник и антисемит, жил и работал в конце XIX и начале XX века. Крепелин не знал меня, но предположу, что имел бы весьма определенное мнение на мой счет. Он не счел бы меня (ни тогда, ни сегодня) способной испытывать человеческие чувства – например, горевать о потере работы или влюбляться. Представление о том, что мысли и чувства могут быть не проявлением души, а лишь бессмысленными капризами больного органа, пришло к нам именно от Крепелина. Он верил, что евреи от природы предрасположены к психическим заболеваниям, и именно этому учил нацистских врачей – одних из самых жестоких.

Крепелина до сих пор называют отцом современной психиатрии, и это звание настолько прочно за ним закрепилось, что даже поисковые системы начинают описание его биографии именно с этих слов. Крепелин перевернул довоенную психиатрию, создав теории о том, что психические различия – это всего лишь следствие сбоев в работе мозга. Именно Крепелин разработал системы психиатрической классификации. Для американской и международной психиатрии сегодня он остается главной фигурой, особенно после «неокрепелинианской революции» в США конца XX века. Хотя его подход строился даже не рядом с евгеническим фундаментом, а прямо на нем, система классификации была призвана не просто присваивать ярлыки, но в конечном итоге давать ценность – и надежду.

Эта книга рассказывает о безумии и о важнейшей работе по переосмыслению разума. Речь идет о безумии, как его определяли евгеника и нацистская Германия, а затем послевоенная американская психиатрия, – как о сбоях в биологических процессах мозга. Невозможно понять евгенику, не изучив послевоенный период и ее сегодняшнее возрождение в языке. Даже после того как нацистские газовые камеры остались в прошлом, американские врачи проводили лоботомию и применяли электрошок. Они выписывали огромные дозы токсичных препаратов, которые продвигали при финансовой поддержке фармацевтических компаний. Психиатры использовали операции на мозге для «коррекции» женского гнева и гнева чернокожих протестующих. По крайней мере один врач применял мозговые имплантаты для лечения гомосексуализма. Его исследование было опубликовано в ведущем медицинском журнале в 1972 году.

Два удивительных человека из тех, кого считали «порчеными», являют собой противовес евгенической истории: надежду, радость, новый путь ментального здоровья. Это Пауль Шребер и Доротея Бук. Обоим поставили диагноз шизофрении. Мне тоже диагностировали и шизофрению, и биполярное расстройство. Моя психиатрическая история тесно переплетена с их судьбами и отражена в этой книге. Можно сказать, это история троих безумцев.

Врач, который диагностировал шизофрению, будучи верным последователем крепелиновского подхода, объявил меня безнадежной. Позже я узнала, что в случае с биполярным расстройством надежда все же была. Хотя в моем разуме и жизни ничего не изменилось: дело было лишь в формулировке.

Шребер был принудительно и пожизненно госпитализирован в конце XIX века и судился за собственное освобождение, доказывая ценность своих видений. Бук была стерилизована по нацистскому закону о предотвращении наследственных заболеваний и пережила множественные госпитализации. Она дожила до ста двух лет, став страстным критиком исторических несправедливостей и защитником новой, гуманной психиатрии. Оба стали жертвами небрежной, часто бессмысленной и разрушительной терапии. Оба посвятили свои жизни размышлениям о психических различиях и тому, как их оценивать, чтобы создать системы поддержки для нуждающихся. Для Шребера переосмысление безумия было юридической необходимостью. Для Бук это стало потребностью психологической и духовной.

Эта книга рассказывает историю Шребера и Бук и той системы ментальной помощи, которая происходит из идей Крепелина и его идеологических последователей. Нацистские массовые убийства инвалидов, множество которых страдали психическими расстройствами, сегодня забыты. Дэвид Митчелл и Шэрон Снайдер в работе «Культурные контексты недееспособности» утверждают: забвение объясняется тем, что инвалидам как членам «человеческого континуума» не придается четкой ценности. Суды Бук – а она успела пожить и в XXI веке – не могли последовательно доказать, что врачи, совершившие акты евгенического убийства, были неправы. Эта несправедливость преследовала Бук до самой смерти. И ту же несправедливость можно наблюдать сегодня. Вопрос о том, допустимо ли насилие против нейроотличных, бессознательно решается сейчас на улицах, в тюрьмах и больницах каждый день.

Под безумием я понимаю здесь психоз, депрессию, нарушения внимания – любой из тех способов мышления, которые выходят за пределы общепринятого понимания мышления. Даже депрессия создает собственную реальность. Слова «биполярное» или «маниакально‐депрессивное» отражают часть моей правды и дают мне способ говорить о ней. Я переживаю и то, что можно связать с депрессией, и то, что можно отнести к мании. Я говорю «связать» и «отнести», потому что вышеупомянутые термины слишком узкие, чтобы охарактеризовать нечто гораздо более обширное. В ходе размышлений иногда использую формулировку «человек с диагнозом», поскольку диагнозы могут быть произвольными и условными, управляемыми стандартами без стабильных исторических или культурных правил – только теми, что существуют здесь и сейчас.

Я также использую введенный Бук термин «переживающий» – для тех, кто переживает необщепринятое мышление. Определения «нейроотличный» или «нейродивергентный» тоже актуальны, потому что некоторые способы мышления всегда будут более редкими, чем другие. Чем больше вариантов мышления существует, тем богаче наша сознательная экосистема. Это и есть нейроразнообразие. Чем сильнее мышление человека отличается от среднестатистического, тем сложнее ему жить в обществе, причем само общество и усложняет эту жизнь. Это и есть нейродивергентность.

Бук и Шребер – оба из региона Саксония в Германии. Шребер, выдающийся судья, родился в 1842 году и был госпитализирован в среднем возрасте. Бук родилась в 1917 году и была госпитализирована в девятнадцать. Молодая женщина, мечтавшая стать учительницей. Стерилизованная по нацистскому закону для предотвращения наследственных заболеваний, Бук навсегда утратила и свою мечту, и возможность выйти замуж. Лечение Шребера совпало с зарождением евгеники, она пережила худшее проявление этого подхода в современной истории. Вместе с психотерапевтом Томасом Боком Доротея Бук организовала семинары, в ходе которых переживающие и их семьи встречались с врачами, чтобы обсудить и осознать пережитое. Методы Бук основывались на равенстве между пациентом и врачом и на разговоре. Она называла этот процесс «триалогом». Бук и ее коллеги совершенствовали его на протяжении всей совместной работы. Вдохновение пришло из истории восьми заброшенных и залеченных пациентов, госпитализированных в Германии во время одного жаркого лета. Те люди нашли исцеление в разговорах друг с другом. Одна из них, собственно, сама Бук, наловчилась выплевывать лекарства, которые ей надлежало принимать.

Пауля Шребера во время судебного процесса содержали в мрачном человеческом хранилище под названием Зонненштайн в Пирне, Саксония. Несколько десятилетий спустя после его освобождения это место стало одним из центров смертоносной Программы «Т-4», с газовой камерой и крематорием, устроенным в подвале. Ранее, в XIX веке, Зонненштайн был самым просвещенным психиатрическим учреждением в Европе. Вынужденное пристанище Шребера превратилось из вершины науки в бойню менее чем за столетие. Ни одно учреждение в истории психиатрии не переживало такого потрясающего падения с высот.

Шребер провел в Зонненштайне восемь лет, прежде чем дрезденский суд своим беспрецедентным решением, исполненным восхищения к «безумному» истцу, постановил, что тот должен быть освобожден. Позже Пауль писал, что, едва прибыв в Зонненштайн, он почувствовал «вонь трупов». И их голоса подсказали имя этого места: Замок Дьявола.

Нацистская эвтаназия отчасти привела к Холокосту, снабдив этот ужас средствами, персоналом и историей. В 1939 году запустились программы, жертвами которых стали десятки тысяч немцев, убитых в первых в мире газовых камерах. Эвтаназия породила класс работников, в том числе врачей, которые обладали механической и психологической способностью умерщвлять людей в несметных количествах. Первые газовые камеры были устроены в пяти лечебницах и одной бывшей тюрьме. Их называли tötungsanstalts – центрами убийств. Программа «Т‐4» осуществлявшая убийства под маской борьбы с психическими заболеваниями, стала страшной репетицией нацистского истребления евреев, проложив путь эвтаназии в концентрационные лагеря. Медицинская евгеника, по словам одного историка, стала «фасадом, за которым расизм казался респектабельным».

Нацистская машина убийства связала евреев с физическими болезнями и объявила их переносчиками заболеваний наряду с крысами и бактериями – точно так же, как современные антисемиты связывают евреев с COVID-19. В основе нацистских убийств лежала сфабрикованная связь между евреями и «поврежденным разумом». Меня поражает в сегодняшнем возрождении антисемитизма то, насколько его язык напоминает тот, которым говорили о пациентах с нейродивергенцией: «Они не думают и не чувствуют как мы или вообще не имеют настоящих чувств. Истории, которые евреи рассказывают о себе, особенно о том, как им причинили вред, скорее всего, являются выдумками, даже в свете всех доказательств. Им нельзя доверять. И никогда не знаешь, о чем они думают, что планируют или что готовы сделать».

Когда в первой половине XX века американские евгеники планировали умерщвление людей, большинство из них также использовали расу и этническую принадлежность как дополнительный фактор. Точно так же, как немцы в нацистскую эпоху связывали евреев с шизофренией, американские врачи связывали с ней чернокожих. Евгенический натиск в Соединенных Штатах продолжался во время войны и после нее. В 1942 году самый авторитетный американский психиатрический журнал опубликовал дискуссию: следует ли подвергать эвтаназии «ошибки природы» – детей с когнитивными отличиями. Большинство ответило утвердительно. Ранее в списке восемнадцати способов обращения с генетически неполноценными, в основном психически больными, ведущий американский аналитический центр предложил смерть от газа – такая мера значилась под номером восемь. Американский энтузиазм к таким убийствам угас только в пепле нацистской Германии. Немецкий закон 1933 года, который принудительно стерилизовал Доротею Бук, позаимствовал свою формулировку у американского евгеника – гражданина страны, которая на тот момент уже 26 лет занималась стерилизацией.

«Я никогда не чувствовала себя расколотой или разделенной, – писала Бук о своих психотических эпизодах, – скорее, захваченной и иногда подавленной определенностями и комплексами смыслов, ведомой инстинктом, который я переживала как спонтанный импульс или внутренний голос». Бук признавала, что психоз может быть пугающим и болезненным. Она отрицала, что он может быть продуктом не психики, а биохимия мозга, того, что она называла «неисправной машиной», столь же бессмысленной, как я в 2019 году. Ее психотические переживания имели значение, в самом фундаментальном смысле, для ее жизни. Шребер писал о своих видениях, что, если медицина не хочет «прыгнуть обеими ногами в лагерь голого материализма», врачи должны признать: «обсуждаемые явления могут быть связаны с реальными событиями, и нельзя просто отбросить их, навесив ярлык “галлюцинаций”». То, что представляют собой эти реальные события, что в целом может быть «реальным», составляет часть моей истории. Именно в этом духе я исследую собственное безумие.

Вот один из примеров безумия: однажды ночью, в полной темноте моей спальни, в воздухе вдруг повисли красные розы. Букет с лентами и гипсофилой парит прямо над моей головой. В попытке ухватиться за стебли моя рука сжимает воздух. Позже я слышу малиновку, которая щебечет: «Борись, борись, борись», грузовики со скрежетом проносятся прямо под моим окном. Другие птицы присоединяются к малиновке, яростная маленькая толпа щебечет фразы вроде: «Три, смотри, шесть, шесть, шесть». Голоса шепчут что‐то бессвязное или я просто не могу разобрать смысл. Иногда различаю одно из слов и оно повторяется по кругу: «Здесь, здесь, здесь, здесь».

Все это есть. Но не в том виде, к какому привыкли другие.

И мир кажется податливым, как войлок или мягкая бумага. Стены качаются и успокаиваются. Все, что вокруг меня, кишит, сам воздух гудит и движется. Я чувствую страх. Я чувствую себя живой.

Но розы и движущиеся стены – еще не самое странное. Самое странное – то, что вообще существует какой‐либо разум. Сознание – это явление настолько маловероятное и необъяснимое, что его называют «трудной проблемой», проблемой существования субъективного опыта – того самого чувства, что ты существуешь как «я». Всеоценивающим голосом в голове, чем‐то, что делает человека цельным. Сканирование мозга может показать, как разные его области реагируют на тот или иной цвет или звук. Но ни одно исследование не показывает, как флейта в сознании становится цельным объектом или как владелец мозга оценивает музыку, которую на ней исполняют. Все более сложные методы визуализации мозга не проясняют, а лишь запутывают и без того трудную задачу. Снимки все более детальны, но на самый важный вопрос они так и не могут дать ответа.

Нейронаука и изучение сознания испытывают благоговение перед разумом, перед тем, что такое сознание и что оно делает, «великим чудом и великой странностью», как было сказано в журнале New Scientist. Это благоговение усилилось с ростом исследований и появлением все более сложных и неразрешимых вопросов. Некоторые исследователи мозга считают сознание фундаментальной универсальной силой, подобной гравитации; свойством, потенциально присущим всей материи. Сознание – это то, что нейробиолог Анил Сет, автор книги «Быть собой: Новая наука о сознании», называет «контролируемой галлюцинацией», видением, производимым органом, который реагирует на часто бессвязную сенсорную информацию с помощью догадок. То, что мы называем реальностью, Сет называет «танцем предсказания и коррекции», высокоиндивидуальной интерпретацией, стремящейся к реальному, но «никогда не идентичной» ему. Представление о том, что каждый из нас создает собственную реальность и не может добраться до истины, может показаться отталкивающим, но «Быть собой» стала бестселлером, а выступление Сета на TED Talk «Ваш мозг галлюцинирует вашу сознательную реальность» набрало почти 15 миллионов просмотров.

«Психическое заболевание» на самом деле означает «заболевание сознания», и учитывая то, что мы знаем о сознании, этот термин не имеет смысла. Никто не может определить, что значит «потерять связь с реальностью», ведь никто не знает, что представляет собой эта реальность.

Я хочу с благоговением исследовать, как может выглядеть забота о ментальном здоровье. Назову это amor mentis – любовью к разуму.

Для Доротеи Бук разум бесконечно игрив и создает смыслы, а нейродивергентные состояния – это один из способов психики общаться с самой собой. Шреберу психотические эпизоды помогают постигать более крупные космические и сверхъестественные силы, которые его окружают. Альберт Эйнштейн сказал: «Есть только два способа прожить жизнь. Один – как будто чудес не бывает. Второй – как будто все вокруг является чудом». Шребер, в книге которого слово «чудо» встречается почти 400 раз, выбирает второй.

И Шребер, и Бук написали мемуары. Воспоминания Шребера были неправильно переведены на английский как «Мемуары о моей психической болезни». Настоящее же название звучит так: «Великие мысли психиатрического пациента с постскриптумами и дополнением, касающимся вопроса “При каких обстоятельствах человек, считающийся безумным, может быть задержан в лечебнице против его собственной выраженной воли?”». Эта книга стала самым известным в истории психиатрии документом, написанным пациентом, ею восхищались при жизни автора Зигмунд Фрейд и Карл Юнг, а также множество более поздних мыслителей. Фрейд называл его «чудесным Шребером» и утверждал, что тот должен был быть директором того самого лечебного учреждения, а вовсе не пациентом.

В деле о принудительной госпитализации Шребер представил свои мемуары как врачу, выступавшему против него, так и суду. Он видел обширную вселенную лучей, космическую архитектуру, полную чудес, которые могли быть, по его словам, как ужасающими, так и священными. Он детально документировал свой переход к женскому полу, произошедший в лечебнице Зонненштайн, который для большинства его врачей и будущих аналитиков стал еще одним «симптомом». Я читаю его книгу как историю этой ужасающей и священной космической архитектуры и его вполне реального перехода.

Обращение Шребера к суду с просьбой об освобождении составляет величайший труд юриспруденции в защиту безумных.

Книга Бук называется Auf der Spur des Morgensterns: Psychose als Selbstfindung – «По следу Утренней звезды: психоз как самопознание», и с момента публикации она была замечена относительно небольшой аудиторией. Я получила экземпляр в 2019 году и так в него влюбилась, что заказала и в итоге выпустила его перевод в американском издательстве Punctum Books. Название происходит от одного из самых первых видений Доротеи Бук, когда она бродила по илистому берегу на острове в Северном море, следуя за звездой, которая одновременно была и не была там. Пока она шла, вполне реальный приливный канал чудесным образом обмелел, как в более позднем видении тлеющее одеяло физически обожгло ее. В общепринятом понимании это была галлюцинация, Бук лежала под обычным одеялом. Но сам ожог оказался реальным, и раны требовали медицинской помощи.

Бук и Шребер жили и переживали свои видения в культуре, которая учила, что их разум и его проявления не имеют ценности. Они жили своим умом в полном смысле этого слова. Эту возможность должна бы обеспечивать концепция нейроразнообразия, однако за почти три десятилетия с ее появления соответствующие пространства, скорее, сузились. Безумие Бук и Шребера стало для них формой познания самого безумия: для Бук – познания, щедрого на символы и метафоры; для Шребера – явившегося видением фантастической вселенной. Оба в безумии слышали и говорили на уникальном языке.

Коллективность восприятия не гарантирует истины. В 1936 году у Бук было видение о том, что грядущая война Гитлера окажется «чудовищной». Мать отвела ее к врачу – видение ужасающей войны стало симптомом, как знак апокалипсиса у сумасшедшего карикатурного пророка. Что было бы, если бы миллионы людей смогли заглянуть в ее видение?

Еще пример безумия: через две ночи после смерти матери я лежала в постели родительского дома в Нью-Джерси и слышала голос, доносящийся из радиатора. Это был диктор новостей. Мужской голос был настолько монотонным, что я не могу вспомнить ничего конкретного. Прогноз погоды, криминальная сводка, пробка вызванная заглохшей на мосту машиной. «Прямой эфир» не прекращался, и в течение восьми часов я слушала его, разглядывая потолок в сумерках спальни. Это было страшно: знать, что голос одновременно был там и не был. Но сам по себе он содержал мало смысла. Обрывки новостей повторялись снова и снова, как будто слушаешь радио в дороге и даже не обращаешь внимания на то, что оно работает.

Однажды во время поездки в Мейкон, в штат Джорджия, я застряла в лифте, настолько крошечном, что в нем едва поместились бы двое плечом к плечу. Он был встроен в старый трехэтажный дом, теперь сдаваемый по этажам. В лифте не было кнопки экстренной помощи – только нацарапанный на двери номер телефона. Когда я нажала кнопку третьего этажа, лифт вздрогнул, затем затрясся и остановился. Сердце замирало, но кабина вскоре пришла в движение. В психозе я возвращалась туда и томилась в той замкнутой коробке. Ни кнопки экстренной помощи, ни ответа на мои удары. Навсегда застрявшая. Поцарапанные стальные стены начали смыкаться вокруг меня по ночам. Мне пришлось отменить поездку заграницу. Я знала: самолет станет той самой кабиной лифта, в которой я однажды застряла.

Эта галлюцинация, и розы, и голоса были частью эпизода 2019 года. Срыв начался с погружения в депрессию, настолько физически ощутимую, что я буквально почувствовала, как кровать проваливается подо мной.

Большая часть того периода была мучительной, хотя было в нем и нечто невообразимое, как те самые розы. Я была напугана. Но жива. В конце концов я интенсивно галлюцинировала несколько недель. И за эти недели ничего прекрасного мне не привиделось.

В безумии сознание достигает точки, когда оно беспокоит либо своего обладателя, либо окружающих. В первом случае больному обязательно нужно оказать помощь. Однако все действия должны говорить о том, что владельцу этого сознания следует ценить свой разум, а не бояться его. То, что психолог Ричард Бенталл называет «безумным страхом перед безумием», паника от веры в то, что разум «уходит», очень реально. Немногих людей учат доверять своему сознанию, этому великому дару, который делает возможным все остальные.

Психолог Лиза Косгроув и журналист Роберт Уитакер пишут, что наша культура позволила психиатрии стать в равной мере философией и медициной – философией нормального, которое представляет собой «очень ограниченное пространство». Они называют ее «обедненной философией бытия». Она медикализирует нормальное, духовное, просто человеческое. Когда я преподавала, студенты иногда делились, что боятся «сойти с ума» – не из‐за несчастья, а потому что у них были психические переживания, казавшиеся им странными. Даже «галлюцинации» – например, голоса – явление довольно распространенное и в разные моменты затрагивает от 10 до 20 % населения. Зигмунд Фрейд тоже слышал голоса и находил их интересным явлением, а вовсе не признаком болезни. В нашем современном мире почти не осталось места для шекспировских «безумца, влюбленного и поэта», которые «все состоят из воображения». Никто не хочет, чтобы безумцы были рядом с их влюбленными.

Мой последний срыв повлек перемену, которую невозможно описать словами. Переживания оставили то, что я могу назвать только осадком. Я никогда полностью не покидала их, или они меня. Теперь, бронируя место в самолете, порой представляю, что кресло станет тем самым сломанным лифтом. Мой мир стал шире и звучнее. Он кажется пронзенным – по‐новому – моим сознанием. Птицы по‐прежнему говорят. Я меньше тревожусь, когда тревожусь. Мне часто вспоминается, что одна из подруг Бук по переписке в своем психозе говорила об открытии «более низких этажей под жилым пространством и более высоких над ним». Как только я прочитала то письмо, мне явился мой лифт, живой образ, который продолжает выполнять внутреннюю работу.

Поскольку Доротея Бук умерла в 2019 году, я узнала о ней именно тогда, когда больше всего нуждалась в ее силе и вере в возможности сознания. Я следовала за ее звездой во время собственного психотического эпизода. Она умерла в октябре, и только тогда американские СМИ заметили ее – лишь в некрологах. Большинство упоминало лишь ее стерилизацию и почтенный возраст – сто два года. Я нашла книгу Бук, выступления, письма. Доротея одарила меня частицей своего бесстрашия. Я стала понимать свои голоса как исходящие из другой части себя, с иным тоном и грамматикой. Бук научила меня отпускать безумие страха перед безумием. Следуя за ней, я вновь обратилась к Шреберу. Он напомнил о величии нашей Вселенной и о том, как легко мое чувство величия поддается искажению, чтобы поместиться в тесные рамки.

Примерно через месяц после смерти матери я вспомнила, что в доме родителей нет радиаторов. Он был бредом внутри бреда. Я однажды написала, что, если вы встретите меня, я с большой долей вероятности не буду галлюцинировать. После этого поняла, что это правда лишь в самом буквальном, формальном смысле. Я, как правило, не буду обращать внимания на свои галлюцинации, хотя неделями держала в голове радиатор, который не был радиатором (что в обычном мире поняла бы мгновенно). Я по‐прежнему слышу, как говорят птицы, и у меня громкая внутренняя эхолалия. Между вниманием и переживанием есть тонкое, но существенное различие.

Бук всю жизнь говорила, что больше всего психиатрии нужен диалог. «Пока мы разговариваем друг с другом, – повторяла она на интервью, выступлениях и протестах, в которых иногда участвовала, – мы не убиваем друг друга». Историк Ута Хофман писала о немецких программах эвтаназии, что «больные и инвалиды не пережили конец войны как перелом, сравнимый с освобождением заключенных из концентрационных лагерей; они не были ни освобождены от своего состояния, ни избавлены от будущих предрассудков». Я не смогу вызвать такой перелом, но могу поведать эту историю как человек, вовлеченный и в евгенические действия, и в их последствия. У моего народа никогда не было коллективного осмысления, не было установки «никогда не забывать».

Великий реформатор XVIII века Филипп Пинель писал, что высшим призванием психиатрического врача было понимание «надежд и мечтаний» каждого пациента. Пинель возвращал надежду через понимание индивидуума. Он вернул жизни многим пациентам, которых обнаружил в своих парижских лечебницах в варварских условиях. Именно ученик Пинеля, Эрнст Пиниц, превратил Зонненштайн в вершину европейской психиатрии. «Моральное лечение»¹ Пинеля и первая попытка заботы о ментальном здоровье в этой лечебнице могли бы стать основой для достойного настоящего, но остались лишь страницей в прошлом, не оказав на него влияния.

1.«Моральное лечение» возникло в конце XVIII века и противостояло концепции «физического лечения».