Read the book: «Год Горгиппии», page 3

Я борюсь. Но только с желанием признаться, что совсем не умею стоять в боевой стойке и не обучена даже азам атлетики, в которой мне придётся соревноваться. До Игр остаётся не больше ста закатов – только дурак вызовется обучать меня ремеслу. Да и к тому же я так тяжела, что и сейчас еле сдерживаю одышку, хотя прогулка по Институту в быстром темпе – это незначительная для других нагрузка.

– Не знаю, какое единство ты пытаешься мне доказать… Но я… Я – выше и равняться ни на кого не собираюсь…

Потому что не смогу. Любой на факультете уделает меня на раз, но не признаваться же вслух.

– Оставь эти оправдания своему отцу, который слепо верит в твою избранность. Для достижения целей приходится прилагать усилия.

Я слышу шаги позади и испуганно оборачиваюсь на вошедшего в трапезную мужчину.

– Не переживай, солнышко, я тебя научу, – говорит он прежде, чем я его узнаю.

Ираид, сын Перикла. Передо мной?! От осознания темнеет в глазах, и я валюсь на пол мимо могучих рук Атхенайи, не успевшей меня поймать.

* * *

Лежанки в Горгиппии твёрдые. В обитаемых ячейках они выбиты из камня, по шесть мест на перегородку. Соседок у меня четверо и одна лежанка пустая – но это я узнаю позже; а сейчас мне нужно сесть и выглядеть достойно, но тело слушается плохо.

Я рукой нащупываю шершавый кусок извести – квадрат с выемками для хранения. У меня в Боспоре стоят похожие, только выкованы и сплетены они из золота – изящные полочки. Здесь же всё по-бедному строго, и всё же среди вороха личных вещей я нахожу свой мешочек с нюхательной солью для пробуждения. Глубоко вдыхаю пары и наконец открываю глаза. Хорошо, что вместе со мной сюда принесли мои пожитки.

– Сколько я спала?

– Ха? – отвечает мне молодой голос, его обладательница стоит у наружной арки, через которую бьёт ранний утренний свет. Больно и наповал.

– Неужели студентам не положены занавеси? – бормочу, щурясь от солнца.

– Я не понимаю тебя, – наконец распознаю язык полисов, новый и общий, тот, на котором мы говорим во имя единства. – Ты боспорка?

Из груди вырывается усталый стон. Голова раскалывается, потому что я не привыкла просыпаться так рано. Синдика пробуждается на медленном восходе Солнца – пока песок под ногами не раскалился. Боспорское царство – когда небо становится вечерним.

Передо мной синдка, похоже, моя соседка. Она протягивает мне чашу с водой, чтобы я смочила губы и пришла в себя (то есть заговорила на её языке). Мы с рождения сочетаем мысли на двух разных наречиях – родном и общем. Потому никакой проблемы в общении нет, ну только если накануне ты не приложилась головой об пол.

– Да, она самая, – я делаю глоток шумно, не стесняясь, и пихаю ей в руки пустую чашу. Возможно, грубовато. Я привыкла, что воду мне с утра подаёт услужница – по определённой системе, с равными промежутками между приёмами. – Меня зовут Ксанфа, царевна Александрийская. А ты?

– Я? – синдка медленно моргает. – Икта. Меня зовут Икта. Как ты себя чувствуешь?

Икта словно не смущена моим вторжением в привычную ей обитель. Уж она-то точно не первый год здесь обучается и давно распорядок Института знает. Чашу она спокойно отставляет на камень у моей лежанки и присаживается на свою – она напротив, – чтобы перевязать шнурки беговых «крылышек». Недорогие явно, но сделаны хорошо. Я завистливо поглядываю на свои: у них плоская подошва, крепко сбитая, но для бега совсем не годится.

– Я дождалась тебя, чтобы проводить на занятия, но мы сильно опаздываем, – она снова мило мне улыбается и указывает тонкими пальцами на общую перекладину для вещей. На ней, аккуратно сложенная, висит сотканная под меня институтская форма. – Переоденься, пожалуйста. Нас ждёт история искусств, учитель жутко строгий.

Я ожидаю, что хитон будет из мягкой струящейся ткани и фасон красиво очертит фигуру – так он смотрится на Икте. Но всё, что из себя представляет одежда, – это длинный кусок ткани и две золотые заколки для крепления на плечах.

Институтская форма меня злит.

– Помоги мне переодеться, – командую я, и Икта тут же хихикает.

– Ты не умеешь пользоваться одеждой? Ну так ходи голая.

Ничего насмешливого или оскорбительного в её словах нет, но я злюсь сильнее прежнего. Нагота, быть может, совершенно естественное явление для их мира, она удобна на состязаниях, но я отказываюсь подчиняться этому правилу, даже если теперь должна учиться атлетике. Отцовский историк любил хвастать тем, что ему завещали предки для защиты от жары быть многослойно одетым. Но, клянусь Солнцем, если этого лоскута хватит обернуться хотя бы два раза – кусок ткани кажется мне слишком маленьким, – в нём я рискую умереть от переизбытка тепла.

– Отвернись, – повелеваю я.

Икта фыркает, делая вид, что занята своей красотой, – приглаживается, освежает лицо водой. Её короткие волосы зачёсаны назад и убраны со лба натянутым вокруг головы кожаным шнурком.

– Мне, если что, платят, – небрежно уведомляет она.

– Что?

– Платят, чтобы я подыграла тебе, словно мы можем стать подругами. Не думай, что это искренний порыв. Подожду тебя в проходе.

– В каком таком проходе? – кричу я, но не получаю ответа.

Щёлкает ширма, и я остаюсь с чувством опустошённости внутри и скомканным хитоном в руках. Я не умею пользоваться подобными вещами, только это меня и беспокоит. Услужницы мои, как мне вас не хватает! Они приехали со мной – но этот «закон равновесия» отобрал самое ценное и отослал их обратно в царство. Я ведь не важнее других.

С большим трудом переодеваюсь в студентку Института, воссоздавая образ так, как запомнила его на Икте. Хитона едва хватает, чтобы прикрыть бёдра, – он очень короткий, потому что не должен сковывать движения, но при этом перемычка между ногами позволяет делать широкий шаг, не обнажаясь. Дважды поранившись острой заколкой, я чудом не пачкаю светлую ткань кровью и наконец одетая выхожу к заскучавшей Икте. Ткань висит на худой соседке в тех местах, где у меня натягивается едва ли не до треска. Обычно я предпочитаю свободный крой, но в Институте мои предпочтения не учитываются.

Когда мы идём вместе по коридору, кажется, все смотрят на меня. Волосы, взъерошенные сном, остались сегодня не тронуты гребнем – я на ходу приглаживаю их дрожащими руками. Доброжелательной соседке не доплатили за зубной порошок и проводы до нужника.

По пути к учебным зданиям мы сворачиваем в маленькую беседку, где неприятный мужчина выдаёт мне табличку с моим именем и факультетом – она крепится к верхней броши и требуется как пропуск. Икта терпеливо объясняет мне каждую тропинку, но я ничего не запоминаю – привыкла быть ведомой.

Архитектура полиса неприятно меня удивляет – она вся сквозная, и люди внутри неё на виду. Мои боспорские дворцы укрывают, берегут и прячут, но жара здесь такая сильная, что без достаточного количества воздуха все лежали бы бездыханные.

Я вижу, как идут дебаты на верхнем этаже, видимо, он предназначен для изучения лженаук («в спорте вопросы решаются соперничеством, а не спором», – объясняет Икта), и могу посчитать творцов, выкладывающих мозаику на стене. Между лекционными залами, о которых Икта мне бегло пояснила, роятся студенты. Они обмениваются табличками с записями, разминаются прямо на насыпном песке в каменной выемке перед входом и даже прижимают друг друга к стенам, то ли угрожая так, то ли заигрывая.

– А откуда у вас?.. – недоумённо восклицаю, не ожидая увидеть в Институте такое чудо.

Я осторожно обхожу удивительной красоты бархатные лепестки на коричневых стебельках. Редкие низкорослые цветы украшают центральную тропу по обе стороны, как направляющие линии.

– О, это факультет лженауки выращивает. Они устойчивы к жаре и даже засыхая сохраняют красоту. Видимо, нравятся Земле… Вообще, тут у нас многое освоили за последние обороты и даже воссоздали древнюю штуку под названием «сад», – она скучающе указывает на купол, под которым скрыто настоящее зеленеющее чудо богини Земли. Моя истосковавшаяся по красоте душа тянется туда, но громыхают горны – и Икта тянет меня в аудиторию. – Лженаука потому и «лже» – мы не знаем, что полезно, а что в древности использовали совсем не так, как нам кажется. Вот возьмём спорт – у нас есть цель, правильно? Добежала – значит победительница. Всё чётко и понятно. А они находят круглые с мелкими дырочками железные чаши без дна из прошлого и без конца катают их с холма, всё пытаясь понять, зачем они были нужны людям и почему там дырки везде. Очевидно, штука бесполезная! А они всё бьются и бьются, пытаясь понять. Никакой цели, только путь.

– И всё же… – я возвращаю её внимание к тому, что она назвала «сад». – Это разве не божественная милость, нам дарованная? Если бы Солнце хотел, он бы сжёг это, как пустоши…

Как на моих родных холмах, например.

– Лжеучёные то ли не верят в Богов, – скептично кривится Икта, и мы наконец-то вплываем вместе с потоком студентов на нужную нам историю искусств. Судя по всему, я проспала два первых занятия на восходе – и сейчас, на третьем, нас ждёт мучение в разгар дня. – То ли считают, будто боги оставили их. Только не обсуждай это ни с кем.

– У вас тут всё неправильно.

– У нас, Сана. Теперь – у нас. Не против, кстати, если будешь Саной?

«Ф» и «кс» синды почти не выговаривают. Если она обратится ко мне по имени, то я услышу что-то вроде «Занта».

– Против, – я присаживаюсь на мраморную скамью. Повезло, что физические упражнения начнутся для меня не с первого же занятия. Я вспоминаю, что моим личным тренером назначили Ираида, сына Перикла, и резко выпрямляюсь, словно мрамор скамьи обратил в изваяние и меня.

Повезло же стать ученицей поистине главного своего соперника, признанного чемпиона и бессменного атлета всего Союза.

Глава третья

ШАМСИЯ

Граница Синдики и Скифии

– Да, мы граждане Союза.

Владыка вызывающе щурит глаза, и пограничник недоверчиво наклоняет голову к плечу. Скифы не ходят в лохмотьях, но рядом с его сияющими доспехами наши одежды тёмных, грязных цветов меркнут. Его юбка вымочена в бордовых водах, мы же таким не заморачиваемся. Дала природа нити серого цвета? Значит, будет серая туника.

– Я обязан провести досмотр твоих повозок, путница.

Путница – это ещё уважительно. Мог бы сказать «бродяга».

– Конечно, воин. Позволь только моим детям отойти от них.

Он хмыкает. Дети – это хорошо. Продавала бы ещё нас, так вообще была бы самой желанной гостьей республики Синдика. Я недовольно сплёвываю себе под ноги, когда воины подходят ближе. Отхожу от каравана, разминая плечи медленными движениями. Несимпатичны мне эти досмотры – очевидно же, нас в чём-то подозревают. Но как скифы могут быть преступниками? Мы ведь, наоборот, тащим всё найденное в эту страну – и должны быть безоговорочно уважаемы и ценны.

Я наблюдаю за разговором Ша и хранителя границы издалека. Он подаёт знак рукой, и из низкого каменного здания выходит его напарница. Она кажется мне приятнее даже на вид. Воительница вежливо мне кивает, и я киваю в ответ. Скифия – степная республика, но мы не организованы в полисы и являемся объединением лишь для красивого слова. Племена сотрудничают и взаимно уважают друг друга, только вот наше племя – племя Ветра – самое прибыльное в глазах синдской власти, если говорить о добыче важных старых вещей. Моя Ша хорошенько постаралась, чтобы заслужить нам такой статус.

Наша колонна с обозами и мулами занимает почти всю дорогу до самого её поворота. И, скорее всего, на досмотре мы застрянем до темноты.

– Глава племени – ты? – воин оборачивается к Ша, и та согласно кивает в ответ.

– По какому вы делу? – подаёт голос его напарница.

Следовало спросить об этом ещё при проверке удостоверяющих табличек, но тот парень, видимо, не самый умный пограничный воин. Чужаков Синдика не любит, даже из дружественных республик – ведь, нарекая себя оазисом и домом для всех заблудших, они обрекли себя на атаки проходимцев и любителей лёгкой наживы.

– Мы направляемся в Горгиппию, дорогая воительница, – голос Ша тут же смягчается. Ей комфортнее общаться с женщинами, ведь мужчина у власти – дикость для Скифии. – В моей семье случилось чудо. Дочь станет жрицей Земли. Ты должна понять нашу радость.

Та слегка хмурится, а после опускает взгляд на свои ноги – словно пытается припомнить правило, связанное с подобного рода визитами. Я слегка напрягаюсь, потому что рука воительницы по какой-то причине ложится на поясной кинжал. Когда она поднимает голову, на её лице явное подозрение.

– Сколько тебе оборотов солнца, путница?

Ша впервые на моей памяти медлит с ответом. Я каменею, предчувствуя беду.

– Сорок два, воит…

– Я служу на этой границе больше семи оборотов, – перебивает её воительница внушительным голосом. – И подобную причину визита слышу впервые.

Из хвоста нашего племени слышатся взволнованные шепотки. Мы как звери – и чуйка у нас развита прекрасно. Все чувствуют: происходит что-то неладное.

– Хорошо, – Ша миролюбиво разводит руками. – Конечно, это только одна из причин. Я лишь хотела порадовать вашего Владыку… то есть главу полиса. Мы не с пустыми руками.

– Покажи, что ты везёшь.

Руки воителей сжимают рукоятки оружия всё крепче. Какой угрозы они ожидают от нас? Мы почти безоружны: разделываем пушного зверя острыми тонкими камнями, луки припрятаны далеко, копья обезглавлены и сейчас совсем непригодны для нападения. Мы умеем проходить границу. Мы – скифы, а не враждующие с Союзом единичные бродяги с Выжженных земель, которые влекут за собой лишь беду.

– Ша, пожалуйста… – вмешиваюсь я шёпотом.

– Молчи, – обрывает она меня, а после снова обращается к охране: – Неужели ещё ни одно племя из Скифии не прибыло к вам? Да, до Олимпиады далеко – но многие хотят быть тут заранее.

Воины нервничают, я тоже.

– Покажи, что ты везёшь, – и на этот раз слова звучат как приказ.

Я думаю, что ничего у нас нет. Мы шли издалека – с обратной стороны Колхиды, там, где утоптаны невысокие разваленные холмы. Из примечательного – нелюдимые аварцы на соседних вершинах и пара восходов пути до лучших колхидских кузниц в их столице.

Ша идёт к своей повозке – она ведёт мулов всегда сама и держится во главе, как подобает Владыке. Там, где поместилось бы с десяток людей, обычно лежит добыча, но сейчас должна была оказаться пустота. Однако Ша медленно стягивает покрывало с чего-то пыльного, грязного и по форме очень выразительного.

– Мы нашли это на краю Масетики. – Она упоминает столицу Колхиды так смело, словно мы находились там законно – но это не совсем так. – Судя по всему, его пытались надёжно укрыть в пещере – по неизвестным мне причинам. И смогли. Оттого артефакт уцелел.

Она говорит неразборчиво, с сильным акцентом, и воинам приходится вслушиваться в каждое её слово. Думаю, она этим наслаждается.

– Судя по знакам, которые я способна распознать – всё-таки я прожила долгую жизнь! – это принадлежало Олимпийским играм или тем, кто раньше их устраивал, – она указывает на крупный узор на металлическом корпусе, мы смотрим удивлённо – я в том числе – на пять колец, сцепленных воедино: три сверху и два снизу. – Думаю, это ритуальный факел для передачи огня от Солнца людям. Он из древнего союза, и его, очевидно, использовали предки в эру до пустошей. Мне нужно в Горгиппию, в Институт – чтобы молодые умы разгадали загадку находки и воззвали к Богу как можно скорее.

Ша торжественно разводит руки. Я не понимаю, отчего она скрыла от меня добычу и отчего скрывает от хранителей границы правду – что я плодородна, что я будущая жрица Земли и поэтому они, граждане республики, страдающей от вымирания и бесплодия, должны пропустить нас по воле Богини. Неужели этой причины недостаточно, чтобы нас пропустили, и потребовалось тащить с собой ещё и древний факел?

– Может, тогда на ритуале благословения Он соизволит к нам снизойти?.. – с надеждой продолжает родительница, и я впервые слышу, как она волнуется.

– …потому что факел – это древнее приглашение для него? – одними губами завершаю за неё речь я.

Воительница растерянно кивает и приказывает своим сослуживцам завести механизм и открыть кованые ворота. Стальное чудо, созданное умельцами Колхиды, заводится с помощью рычага и со скрипом отворяется перед путниками. Нелюдимая пустошь остаётся позади, и наш караван движется по пыльной дороге в гостеприимную Синдику.

«Да сохранит вас Земля, да сбережёт Солнце, да потерпит Море. Пусть Синдика навсегда или ненадолго станет вам домом» – гласит приветственная надпись над воротами.

Нутро скручивает от недоверия. Я бывала в Синдике раньше, но теперь ступаю в её земли с большим сомнением и тревогой. Лучше бы Ша согласилась на горную прогулку к аварцам, чем вынудила нас задыхаться в пелене песков лжи.

– Постойте!

Та самая пограничная воительница нагоняет, приближаясь ко мне, и я делаю пару шагов назад, стараясь сохранить дистанцию. Она вооружена – я нет. Не люблю такое неравенство. Мысленно прикидываю, сколько сил понадобится, чтобы уложить её на лопатки врукопашную. Она крепка, но, возможно, внушительности ей добавляют доспехи на груди. Я бы победила. Я валила даже большого горного кота…

– Я сопровожу вас. Буду защищать реликвию.

Ша подмигивает мне, словно хочет сказать: «Посмотри, какие мы важные люди». Нас почти что выгнали из республики до того, как мы в неё прошли, – какая уж тут важность?

– Как приятно, что скифка дослужилась до монеты отличия за особую смелость, – Ша указывает на кроваво-алую перевязку на плечах воительницы, которую просто так не заслужишь. Лицо её наполовину скрыто шлемом, который защищает лоб от острого копья. Возможно, моего. Я ревниво вглядываюсь в неё, не веря, что она из наших. – Тяжело тебе, подруга, здесь, с их законами? С мужчинами бок о бок?

Воительница молчит, а моя Владыка-родительница идёт рядом с нагруженной повозкой намеренно медленно – наслаждается, видимо, тем, как сила чужой земли впитывается в её мускулистые жилистые ноги. Она не стара, вдруг думаю я, и мне нет нужды заменять её. Я вполне могу отлучиться на несколько подвигов в столице и вернуться с гордостью и почётом.

– Хотя ты, должно быть, родилась уже здесь, осиндевела. Я не вижу у тебя отличительных знаков приграничных племён. Не сужу строго твою родительницу, конечно. Не всем везёт появиться на свет в хорошем племени. Иногда даже самыми ценными сокровищами нужно поделиться со всепоглощающей Синдикой, лишь бы остаться в живых.

Я ещё никогда не встречала у Ша такого враждебного настроя к устройству Союза. Если воительница и выросла в Синдике, она приложила немало усилий, чтобы достичь высот в службе на границе. Я же просто родилась. И никакой другой заслуги мне пока не припишешь.

– Где ты нашла реликвию, владыка племени Ветра?

На ходу воительница убирает ножны за спину, а после вынимает из кармана свёрток для письма и скребок, кончик которого пропитан тёмным. У скифов нет письменности, и я такими навыками не владею; но синды тяготеют к тому, чтобы записывать чужие слова.

– Я уже сказала тебе правду.

– Как ты знаешь, Масетика велика. Почти вся Колхида – это Масетика. Она делится на части внутри, так уточни же мне, в какой…

– Где-то с краю.

– Пересекали ли вы границу?

– Колхидцы не сторожат свои земли, – Ша раздражённо щурит глаза. – Там нет нужды отчитываться, когда ползёшь по пещерам в поисках столь желанных реликвий… У меня есть разрешение от вашей республики. Вернее, требование главы полиса. Так мы получаем от вас жизненно важные предметы…

– Это было воровство?

– Ты не представилась. Откуда мне знать, что ты и правда служишь на благо Синдики, а не врагам Союза?

Я молча закатываю глаза. У Синдики нет врагов, они слишком доброжелательные – это даже я, воспитанная в пустоши, знаю.

– Ниару́. Меня зовут хранительница Ниару.

– Чьё племя?

– Не имеет значения.

Она произносит своё звание гордо, и платок с наградами оттеняет её угловатый подбородок. Мне статус хранительницы ни о чём не говорит, более того – на новом языке большинство слов мне неведомы. Знаю лишь, что основали его на древних письменах, на «истлевшей бумаге», когда море смыло верхний берег и богиня Земля обнажила недра своего дна. Поговаривают, там настолько всё вперемешку, что до сих пор установить, от кого мы произошли и кем созданы, не удалось никому. Но в Институте Горгиппии этим заняты светлые умы, предполагаю я, и рано или поздно они докопаются до истины. Институт мне кажется высочайшей точкой развития Союза.

Я слышу, как Ша и хранительница перебрасываются короткими фразами – скифская привычка, и тон мне знаком, поэтому по нему я распознаю смысл сказанного. Ниару пишет, хмыкая, а после складывает принадлежности обратно в карман. Я никогда не видела приборов для письма не из глины – все другие материалы, похожие на бумагу предков, безумно дороги, и их неоткуда добывать простым людям. Ни разу за весь разговор мы не притормозили для её удобства, но она не отстала ни на шаг. Видимо, то, что она нас сопровождает, – очень важное поручение.

– Ниару, я тебе… спросить… вопрос? – наконец я решаюсь подать голос. Стараюсь звучать на общем наречии уверенно и сурово, но наверняка акцент выдаёт мою настороженность.

– Да.

Она быстро ловит то, что мне сложно с ходу изъясняться на привычном для неё языке: когда мы говорили с матерью, я упускала из виду многие свои ошибки и перескоки на скифский, думая, будто владею общим наречием неплохо. Приходится шумно выдохнуть, когда Ниару поднимает на меня свои светлые, как солёные горные озёра, глаза. Я физически не знаю состояния, противоречащего жаре, – но именно предполагаемым чувством прохлады обдаёт мою спину.

Набравшись смелости, я говорю:

– Почему праздник Луны здесь не важный? У нас важный. Мы рады, если женщина кровоточит.

Ниару еле заметно кривится, будто бы я сказала нечто неприятное, противное. В последний раз, когда я была в крупных полисах Синдики лет пять назад, заключённых под стражу вынуждали копать системы, Ша назвала их очистительные. Синды аккуратны и чистоплотны, видимо, поэтому моя откровенность её отвращает.

Процессия движется дальше, и с каждым новым примечательным столбом, отсчитывающим путь до столицы, я понимаю, что мы идём туда зря. Наконец Ниару давит из себя:

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Я учитель, а не всевидящий, в конце-то концов. Меня раздражает, что некоторые старосты хотят общаться со мной если не на равных, то очень близко к этому.

– В каком это смысле ты не знаешь, кто будет избран Солнцем в эти Игры? Всё же предрешено. – Филлиус говорит последнее слово таким тоном, словно подразумевает «куплено». Но выбор Солнца нельзя купить. – То есть тебя же выбирали уже не раз. Если не ты – то кто? А потому ты должен знать.

– Я ни с кем на золото не играю, и потому никому я ничего не должен, – хмыкаю. – И вообще, почему ты пристаёшь к своему Путеводному? Где уважение?

– Ты не мой Путеводный.

– Это только потому, что ты часто меняешь свои решения. Слишком ветреный.

– Есть шанс, что выберут меня?

– Тебя? – я оборачиваюсь на него с улыбкой. – Я думал, ты болеешь за Патимат.

– Ну она же вылетела, – он тут же смущается, на ходу подбираясь. Говорю же – ветреный.

– Иди уже. И не приставай ко мне.

Я бодро иду по дорожке, которую студенты зовут «внутренний дворик», предчувствуя, что подмена ноги может расплавиться от жары, если буду медлить. Мне привычно строение Института, оно во многом для меня удобно. К этому году мне даже поставили подпорки на всех лестницах и дают для преподавания только нижние ячейки, не гоняя наверх. Думаю, это как-то связано с тем, что я был хорошим мужем для Атхенайи. Я служил на благо своего безногого будущего, и поэтому в Институте меня приютили и дали работу.

Мне ещё не удалось обдумать судьбу боспорки, привезённой сюда ради то ли справедливости, то ли некой политической цели. Я не люблю Боспорское царство – там живут люди праздные и ленивые. Уверен, что царевна их – точно такая же по нраву и привычкам: нерадивая, нервная и изворотливая. Я бы хотел сразу погнать её на снаряды, чтобы посмотреть, сильны ли её мышцы, – а она свалилась в обморок передо мной, даже не успев поздороваться. Пока Ксанфа лежала на полу, я успел оценить, что её тело далеко от атлетических идеалов. Тяжёлая, но я ничего не смыслю в боспорском спорте – может, они там все такие и сила кроется в чём-то другом? Это я выясню.

– Я сразил её своей красотой? – спросил я бывшую жену.

А она мне:

– Богиня моя Земля, да она не привыкла просто. Может, у нас на берегу воздух слишком влажный!

– Что значит – воздух влажный?

– Из-за моря. Испаряется же вода, и мы ею дышим. Ты вообще учился? – иронично спросила Атхенайя.

– Мы дышим водой? – я был шокирован.

Да, иногда, если быть у моря, слишком долго и глубоко дышать – занимаясь спортом, например, – то начинает кружиться голова и клонит в расслабленный сон прямо на песке. Но я не думал, что дело именно в воде. Найя отмахнулась от меня, как от попрошайки. Хотя она совершенная и добрая… вряд ли отмахивается от нищих, скорее подаёт монетку.

Вместе с помощником она оттащила царевну в закуток, а оттуда безвольное тело подхватили ребята помоложе и унесли несчастную в студенческие покои. Я бесполезен, а потому жду, пока Атхенайя вернётся ко мне, и продолжаю докучать ей расспросами:

– Ты же вызвала меня не для знакомства? Ты сказала, поручение особое. Хочешь царевну пристроить ко мне?

– Говоришь так, словно я тебя женю, а ты староват, – Атхенайя сразу смутилась, ведь я её планы всегда раскусываю почти сразу, как орешек с миндального дерева. – Тебе надо поднатаскать её, вот и всё.

– Так зачем она сюда приехала? Царевны не любят институты. Ни одна здесь не училась.

– Она у нас единственная. Слушай, – Атхенайя схватилась за голову, словно всё происходящее – чужая и очень неприятная ей идея. Меня посетила мысль, что так оно и было. – Она не атлетка.

– Какого солнечного?!.

Атхенайя толкнула меня к стене и прижала ладонь ко рту.

– Ты должен сделать всё, чтобы она победила в соревнованиях. Вопрос выбора не стоит. Она Его наследница, и мы должны её уважать.

Я замычал под крепкой ладонью Атхенайи. Хотел сказать: «Ты что несёшь, душа моя?» – но холодные пальцы только сильнее сжали мою челюсть.

– Ты – её Путеводный в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Приведи эту девочку к победе – и никогда больше не будешь работать. Ни в этом Институте, ни вообще где бы то ни было.

Мои глаза задали лишь один немой вопрос: «Сколько золота?» Боспорское царство кого угодно купит золотом, даже меня.

– Сможешь отлить себе новую ногу из него, и ещё на запасную останется.

Я не разочарован в Найе, хотя, быть может, и должен был. Парфелиус приказал Институту, а она – идейная – лишь подчиняется. Даже Боги вынуждены пристраивать своих детей в Синдике – настолько тут тяжело выбиться наверх.

Я медленно кивнул и поцеловал её ладонь. Мне хочется верить, что я согласился на эту преступную затею только ради Найи – мне было приятно, что она до сих пор обо мне печётся как о родном, мне хотелось ответить ей тем же. Но, как я и сказал, Боспорское царство может купить золотом кого угодно, даже меня.

– Приятно пахнешь, – почти бессвязно пробормотал я. Найя коллекционирует масла и, нанося на тело новое, каждый раз становится совершенно другой. Если ослепну, не смогу понять и узнать, когда она придёт попрощаться.

Меня бросает во вчерашний день, когда, остановившись на отдых посреди жаровни, я заметил своё проклятье в лекционной. Сверлю Ксанфу – вверенную мне царевну-боспорку – взглядом через учебную арку. Как извращенец. Или злой дух атлетов-неудачников.

Зачем я согласился? Что я буду с ней делать?

Простым ученикам на истории искусств даже голову вбок не повернуть – вот у кого мне бы поучиться учительской строгости. Ксанфа приступила к занятиям вместе со всеми и, судя по хмурым бровям, пыталась вслушаться. Все смотрят на доску для объяснений: на ней расчерчены схемы, которые я даже не пытаюсь понять. Свой срок я отучился – правда, из-за состязаний почти все занятия зачлись мне по причине «Ну как вы завалите Ираида? Он же гордость нашего Института!».

Ковыляю ближе к колонне арки и бросаю камешек царевне под ноги. Она испуганно вздрагивает, оглядывается дважды в неверную сторону – и, только полностью повернувшись, видит в арке меня. Она тут же получает замечание, но я всё равно бодро машу ей рукой и вижу, как ясность сознания в её глазах гаснет. Бросаю ещё один камушек, попадая в плечо, и корчу гримасу, мол, хватит придуриваться: второй раз падать в обморок при виде меня – перебор.

Киваю в сторону выхода. Она резко встаёт без разрешения и громогласно говорит:

– Я ухожу.

И, не дождавшись разрешения, движется к выходу. Учитель истории и однокурсница вместе кричат ей вслед:

– Ты не можешь просто встать и…

– Могу. Благодарю за эту yw#8@*%^&m.

Она лучисто улыбается. Последнее слово я не понял: наверное, это боспорская крепкая брань. Я вскидываю кулак вверх – первая победа! Она довольно смелая, может быть, у нас есть шанс.

Я больно падал с пьедестала. Почти всю жизнь моё имя венчало различные таблички: здесь – аллея победителей в мою честь, там – прохладная терма, которую я открывал. В родном полисе стоит моя скульптура. Весь я – Ираид, сын Перикла – для обычных людей и по сей день продолжаю быть известным атлетом и героем.

Мало кто знает, почему меня последние годы не видно на полосах препятствий. Трубить о падениях не принято. До Боспорского царства молва, видимо, тоже не дошла.

– А где твоя нога? – удивлённо моргает девчонка, глядя на подмену.

– А где твоя тактичность?

– Я царевна.

– А я твой Путеводный учитель. Вопросы?

Она тут же закрывает рот, словно решает придумать парочку. Я готовлюсь терпеливо ждать и присматриваюсь к её сиятельству повнимательнее. В разгар дня она ослепляет: хитон подсвечивает белую кожу, волны волос бликуют, а форменные броши – которые на всех смотрятся обыкновенно и дёшево – на ней блестят, как настоящее золото. У нас не принято использовать такие устаревшие критерии, как красота, да и с её помощью Олимпиаду не выиграешь; но отрицать великолепие Ксанфы Александрийской глупо.

– Ты же знаешь, на что согласилась?

Она складывает руки на пышной груди, то ли смущаясь из-за моего вопроса, то ли раздражаясь. Мне неясно, зачем неатлетке наши спортивные состязания. Да, это прекрасный праздник – и пусть празднует! – но вписывать своё имя в историю с помощью Олимпийских игр – весьма рискованная затея. Провал будет стоить дороже золота.

– Ты можешь опозорить своё царство, если проиграешь.

Кажется, я слишком давлю: её глаза наливаются слезами, но она небрежно смахивает их. Что-то в ней меняется.