Read the book: «Вторая память»
ЧАСТЬ I. СБОЙ
ГЛАВА 1. КОФЕ БЕЗ КРЫШКИ
Кружки стояли в шкафу над мойкой. Четыре белые, одна синяя. Синяя была тяжелее остальных, с мелким сколом на краю. Если провести по нему большим пальцем, кожа цеплялась за шероховатость.
Виктор потянулся к ручке шкафа, но женщина у окна сказала:
«Не бери эту. Я еще не помыла».
Он видел только ее спину. Темные короткие волосы, светлая футболка, левое плечо чуть выше правого. За окном шел дождь, хотя по подоконнику бил сухой тополиный лист. Створка закрывалась неплотно и каждые несколько секунд вздрагивала с мягким деревянным стуком.
«Ты опять оставил окно».
Виктор хотел ответить, что окно закрыто. Он сам проверял. Нужно было прижать раму коленом, повернуть ручку вниз и немного вернуть обратно, иначе язычок не попадал в паз. Он делал это много раз.
Из стены шел низкий гул. Не громкий, но такой ровный, что все остальные звуки начинали казаться его неровностями: дождь, лист, вода в трубе, дыхание женщины.
Она обернулась.
Виктор проснулся до того, как увидел лицо.
Несколько секунд он лежал, не открывая глаз. В батарее у стены гудела вода. Звук был выше, с мелким дребезгом на стыке труб. Никакого дождя не было. Из окна гостиной тянуло обычным октябрьским холодом.
Он нашел рукой часы на полу возле дивана. Как всегда, стеклом вниз. Перевернул: без семи семь.
Телефон лежал под подушкой. Ночью Виктор включил выпуск про исчезнувшую экспедицию и уснул на середине. Теперь ведущий шепотом объяснял, почему дневники двух участников расходились в датах. Виктор остановил запись и несколько секунд слушал квартиру. Холодильник на кухне включился, сверху у соседей коротко прошла вода. Больше ничего.
Сон держался удивительно хорошо. Не сюжет, его почти не было, а устройство кухни. От двери до мойки три шага. Холодильник слева, узкий, выше Виктора примерно на ладонь. Под окном стол. Одна ножка короче, поэтому дальний угол нужно подпереть сложенным картоном. Белые кружки над мойкой, синяя справа от них.
Он провел большим пальцем по подушечке. Шероховатость скола еще чувствовалась.
Виктор попробовал вернуться к последней секунде сна, не двигаясь и не открывая глаз. Обычно лицо появлялось, если не торопить память: сначала свет на щеке, потом линия носа, затем взгляд. На этот раз женщина каждый раз начинала поворачиваться заново. Плечо уходило назад, волосы открывали шею, но движение обрывалось в одном месте, словно дальше записи не существовало.
Он сменил способ. Не лицо, а голос. Фраза про немытую кружку звучала близко и буднично. Женщина не предупреждала, не объясняла и не пыталась напугать. Она говорила с человеком, который много раз брал посуду не с той полки. В интонации была не злость, а усталое право не договаривать очевидное.
Виктор мысленно ответил ей: «Тогда помой». Ответ не подходил. Он никогда не сказал бы так Дарье, даже в последние месяцы брака, когда каждое бытовое замечание уже содержало старый спор. Не сказал бы матери. Соне тем более. Во сне ответ существовал где-то рядом, но принадлежал человеку, которым Виктор не умел быть после пробуждения.
Он открыл глаза и посмотрел на потолок. Над диваном тянулась тонкая трещина от стены к люстре. Виктор знал ее изгиб, серое пятно возле крепления, маленький отросток вправо. Чужая кухня не вытесняла эту комнату. Она помещалась рядом с ней с той же уверенностью.
На полу возле стола лежала раскрытая коробка с кабелями. Вчера Виктор искал переходник для домашней колонки и оставил все как есть. Черный провод уходил под кресло, белый был стянут резинкой, короткий красный не подходил ни к одному устройству в квартире. Он хранил его четыре года, потому что выбросить неизвестный кабель означало признать, что назначение уже не вспомнится.
Виктор взял красный провод и попытался связать его со сном. Ничего. Затем коснулся холодного металла штекера и неожиданно вспомнил ручку синей кружки. Отверстие было узким, палец не проходил до конца. Связь оказалась мгновенной и нелепой. Он положил провод обратно.
На прикроватной тумбе стоял стакан воды. Виктор отпил и почувствовал слабый привкус пыли. Во сне вода из крана пахла железом, хотя крана он не открывал. Это знание пришло только сейчас. Оно могло быть достроено из гула трубы или старой квартиры матери, где после отключений вода всегда шла рыжей. Виктор произнес вслух:
«Вода пахнет железом».
Комната не ответила. Фраза прозвучала как заметка актера перед дублем.
Он включил диктофон на телефоне и описал кухню от двери, не закрывая глаз. Три шага до мойки. Слева холодильник. Справа узкая полка, которую раньше не вспоминал. На ней банка с деревянной крышкой и упаковка соли. Стол под окном. Синий край полотенца на батарее. Когда закончил, прошло две минуты сорок секунд.
Виктор прослушал начало. Собственный сон в пересказе стал квартирой из объявления: предметы, расстояния, недостатки. Исчезло главное, чего он не мог назвать. Он не был гостем в этой кухне. Тело не осматривалось и не искало выход. Оно знало, куда поставить ногу, чтобы не задеть короткую ножку стола.
Он добавил это к записи и сразу усомнился. Во сне можно знать любое место. Человек без удивления входит в школу, построенную внутри вокзала, и только после пробуждения понимает, что коридор не мог там находиться. Знакомство с пространством было свойством сна, а не доказательством чужой жизни.
Виктор назвал файл `утро_кухня`, затем переименовал в `2029-10-06_0649_сон`. Первое название уже содержало вывод, второе только время и источник. Он перенес файл в папку заметок и отключил автоматическую выгрузку в облако. Не потому, что запись была тайной. Ему не хотелось, чтобы через год незнакомая программа предложила ее в подборке воспоминаний с подписью «ваша кухня».
Он снова попытался представить лицо женщины. На этот раз появилось отражение в темном окне: светлое пятно вместо черт и две кухни одна за другой. Виктор прекратил. Каждая попытка не возвращала образ, а создавала новый.
Виктор сел и сразу наступил на кабель зарядки. Телефон выскользнул из руки, ударился о край дивана и остался висеть над полом. Трещина в левом нижнем углу не стала длиннее. Он проверил дважды.
На экране было сообщение от Дарьи, полученное вчера в 22:18.
«Ты завтра Соню забираешь?»
Сообщение было прочитано. Ответа не было.
Виктор помнил, как написал: «Да, к шести». Помнил даже, что исправил «шести» после случайной буквы. Видимо, отвлекся до отправки.
Он набрал заново:
«Да. Буду к шести».
Три точки появились сразу.
«Не к шести. У нее до шести музыка. Забери в 18:15 у бокового входа».
Виктор посмотрел на сообщение, потом на собственное «к шести». Вчера она, кажется, писала именно про шесть. Он открыл переписку выше. В пятницу Дарья действительно прислала расписание: музыка до 18:00, выход через боковую дверь. Он поставил напоминание на 17:40 и написал:
«Помню».
Дарья ничего не ответила.
В ванной Виктор почистил зубы, не включая верхний свет. Лампа над зеркалом делала лицо плоским и подчеркивала серую кожу под глазами. Он провел ладонью по щеке, решил не бриться и через секунду достал станок. Дарья всегда замечала такие мелочи не потому, что ей было важно, побрился ли он, а потому, что по ним угадывала, сколько часов он спал. Потом задавала вопрос, на который уже знала ответ.
На стиральной машине лежала Сонина резинка для волос, ярко-желтая, с растянутой тканью. Виктор положил ее в карман рюкзака, чтобы вечером отдать, и сразу создал напоминание: «Резинка. Соня». Под ним стояли еще три невыполненных: оплатить хранилище, купить батарейки в часы, позвонить электрику насчет розетки в детской. Последнее он переносил с августа.
Он добавил четвертое: «18:15 боковой вход». Проверил громкость сигнала, затем поставил резервное напоминание на 17:45. Система предупредила, что события находятся слишком близко. Виктор все равно сохранил оба.
На кухне было слишком светло. Окно выходило во двор, и серое небо лежало между домами ровным прямоугольником. Виктор закрыл створку, хотя она и так была закрыта, затем поставил чайник.
Банка кофе не открылась с первого раза. Крышка сидела криво, как всегда, когда он не дожимал ее до щелчка. Виктор поддел край ногтем, насыпал две ложки в турку и снова прикрыл банку. Щелчка не было. Он услышал это, но возвращаться к ней не стал.
На сушилке стояли две чашки. Белая с рекламой банка и небольшая серая, которой обычно пользовалась Соня. Виктор вытер обе полотенцем и убрал в шкаф. Его шкаф был справа от вытяжки, а мойка находилась у противоположной стены.
Серая чашка не дошла до шкафа. Во сне мойка была под ним. Это простое различие раздражало сильнее женщины у окна. Мозг редко соблюдал планировку. В школьные годы Виктору несколько раз снилась квартира бабушки с балконом из их старого дома, и никого это не удивляло.
Кофе поднялся раньше, чем он успел убавить огонь. Пена перелилась на плиту. Виктор выругался, снял турку и вытер конфорку бумажным полотенцем. Пока пил у окна, проверил почту.
Два письма от студии, одно от сервиса, который второй месяц напоминал об оплате облачного хранилища, счет за электричество. Марк прислал ночью ссылку на папку с названием `river_import_3` и сообщение:
«Все залилось. Не открывай целиком, там мясо. Утром покажу».
Виктор помнил эту папку. Накануне, уходя из студии, он проверил автоматический импорт: десятки старых интервью, записанных на разные устройства, с разной частотой и уровнем шума. Он включил один файл на несколько секунд. Женский голос говорил о доме, который снесли ради дороги. На фоне хлопнуло окно.
Вот и кухня.
Виктор открыл заметки и записал четыре слова: «окно, синяя кружка, низкий гул». Сны он не записывал с университета, когда несколько недель пытался доказать однокурснице, что способен возвращаться в один и тот же город. Город каждый раз менялся, а Виктор объяснял изменения плохой памятью. Однокурсница сказала, что тогда доказательство устроено так, чтобы никогда не проиграть. Он перестал вести записи не из-за ее правоты, а потому, что стало стыдно перечитывать.
Сейчас заметка требовалась не для доказательства. Если к вечеру детали исчезнут, он хотел понимать, насколько точным был сон утром. Виктор добавил: «женщина, короткие темные волосы, левое плечо выше». Подумал и удалил последнее. Плечо могло казаться выше из-за позы.
Остались предметы и звук. То, что можно было бы проверить, если бы существовало место проверки. Объяснение было настолько аккуратным, что Виктору стало легче. Он допил кофе и посмотрел на часы. Уже семь двадцать четыре.
Серый хэтчбек стоял во дворе под голыми ветками. Виктор сел, повернул ключ. Панель загорелась, стартер щелкнул и замолчал. Со второй попытки произошло то же самое. «Отлично».
Он открыл капот, хотя знал, что ничего полезного там не сделает. Пошевелил клемму аккумулятора, вытер пальцы старой салфеткой и попробовал еще раз. Машина завелась, но магнитола сбросила время на полночь.
Виктор выключил двигатель. До вечера аккумулятор мог окончательно сесть, а после работы нужно было забирать Соню. Он запер машину и пошел к метро.
Дворник сгребал сухие листья в кучу, которая тут же расползалась по асфальту. Было холодно, но не по-ноябрьски, как показалось из квартиры. На остановке женщина держала расстегнутое пальто и листала новости одной рукой. Двое школьников ели мороженое. Виктор расстегнул куртку.
В метро он достал телефон и снова открыл сообщение Марка. `river_import_3`. В папке было двести восемнадцать файлов. Первый, который он слушал вчера, назывался `g11_04_house.wav`. Виктор нажал на него.
Женщина заговорила сразу, с середины фразы:
«...а кухню дед сам переделывал, поэтому окно до конца не закрывалось. Мама подкладывала тряпку, когда ветер».
Голос был пожилой. Не тот, что во сне. Виктор прибавил громкость. На фоне прошла машина, кто-то поставил стакан на твердую поверхность. Окно не хлопало.
Он перемотал ближе к концу. Женщина рассказывала, как после сноса дома потеряла соседку из виду. Ни кружек, ни дождя, ни мужчины на кухне.
Следующий файл был мужским интервью о работе речного вокзала. Третий оказался пустым. На четвертом две женщины спорили, кому принадлежит фотография двора.
Виктор закрыл папку. Мозгу хватило одного предложения про окно, остальное он построил сам. Синяя кружка могла быть из студии, дождь из выпуска про экспедицию, женщина вообще откуда угодно.
Но он по-прежнему знал, как закрывалась та рама.
Виктор открыл новую заметку и нарисовал пальцем схему запора: ручка, язычок, ответная планка. Рисунок получился детским, но последовательность движения он записал точно. Прижать коленом. Повернуть до упора. Вернуть на несколько градусов. Только после этого отпустить раму.
Он поискал фотографии старых оконных механизмов. Подходящих нашлось десятки. Почти каждый требовал похожего движения, если дерево разбухло от влаги. Виктор сохранил две картинки, затем удалил их: после просмотра он уже не смог бы понять, что помнил до поиска, а что достроил по фотографии. Он открыл историю браузера и записал время поиска рядом со схемой. Это казалось чрезмерным для обычного сна, но Виктор знал, как легко позднее приписать себе знание, полученное пятью минутами раньше из чужого снимка. В работе такая ошибка происходила постоянно. Клиент присылал расшифровку, звукорежиссер читал ее, а потом искренне слышал в помехе нужное слово.
В соседнем вагоне ребенок плакал короткими одинаковыми всхлипами. Мать уговаривала его перестать, обещая выход через две станции. Виктор услышал фразу прежде, чем разобрал слова, и на секунду женский голос совпал с голосом из кухни. Он снял один наушник. Голоса различались по высоте, возрасту и манере растягивать гласные. Сходство возникло только потому, что он его ждал.
Телефон завибрировал. Дарья переслала фотографию школьного расписания и обвела музыку красным.
«Чтобы вечером не было двух версий», написала она.
Виктор ответил: «Уже поставил два напоминания».
«Мне нужно одно появление, а не два напоминания».
Он набрал объяснение про аккумулятор, стер его и позвонил в мастерскую возле дома. Механик мог приехать только после пяти. Виктор договорился оставить ключ у консьержки, затем вспомнил, что в их подъезде не было консьержки уже три года. Женщина дежурила в соседнем доме.
Он отменил выезд мастера и записался на утро. До школы придется добираться общественным транспортом. Если выйти из студии в 17:20, запас составит почти сорок минут. Виктор поставил третье напоминание и сразу удалил первое, чтобы телефон не создавал видимость надежности количеством сигналов.
Дарья прислала знак вопроса.
«Машина не завелась. Выехать должен в 17:20. Если к пяти работа не закончена, оставляю как есть».
Ответ появился через две минуты.
«Хорошо. Только не делай из этого подвиг».
Виктор хотел написать, что обычный приезд вовремя подвигом не считает. Потом вспомнил два случая за последний месяц, когда рассказывал о пробках дольше, чем Соня рассказывала о том, чего ждала. Он убрал телефон.
На платформе «Речной» поезд остановился в тоннеле. Свет не погас, но вентиляция стала громче. Пассажиры одновременно посмотрели на табло, хотя оно продолжало показывать следующую станцию и не могло объяснить задержку. Мужчина у двери начал считать минуты по секундомеру. Через девяносто секунд состав тронулся.
Виктор отметил, что низкий звук вентиляции не похож на гул сна. Здесь частота слегка менялась при наборе мощности, там оставалась ровной. Он открыл приложение анализатора, поднес телефон к решетке и увидел несколько широких пиков вместо одной линии. Экран записал не доказательство различия, а шум всего вагона: колеса, разговоры, металлический корпус. Женщина рядом заметила график.
«Радиацию меряете?»
«Звук». «А что с ним?»
«Ничего».
Она пересела на свободное место дальше. Виктор выключил приложение. Со стороны его действия действительно выглядели как начало ответа на вопрос, которого никто не задавал.
На следующей станции он вышел на минуту раньше нужной пересадки и только у лестницы понял ошибку. Названия были похожи: «Набережная» и «Речная». Он ездил этим маршрутом четыре года. Недосып объяснял промах полностью, однако Виктор записал его в заметку с нейтральной пометкой `ошибка маршрута`. Не «провал», не «чужая станция».
Пришлось ждать следующий поезд. Запас времени до студии исчез. Он мог позвонить Марку и объяснить задержку, но рабочий день не имел жесткого начала. Долг Марка давал Виктору странную свободу: он продолжал работать по расписанию человека, который сам не соблюдал платежи, и считал это доказательством собственной надежности.
На платформе продавали кофе в бумажных стаканах без крышек. Девушка за стойкой сказала, что крышки закончились утром. Виктор купил маленький американо, хотя уже пил дома. Стакан обжигал пальцы. В толпе приходилось держать его перед собой, не позволяя никому толкнуть руку.
Он подумал о синей кружке. Во сне она была холодной. Не напиток, не пар, только тяжелая керамика и скол. Название главы собственной жизни могло бы возникнуть из первого предмета, но предмет не объяснял человека, который к нему тянулся.
У выхода из метро порыв ветра сорвал с поверхности кофе тонкую пленку и бросил несколько капель на рукав. Виктор вытер пятно чеком. На обратной стороне напечаталось время покупки: 08:57. Он положил чек в карман, затем остановился и достал обратно. Если хранить его ради сна, обычный путь на работу превращался в исследование. Если выбросить, позднее он мог пожалеть об утраченном времени.
Виктор сфотографировал чек и выбросил бумагу. Через десять шагов вернулся к урне, но доставать не стал.
На станции «Набережная» в вагон вошла группа студентов, и Виктору пришлось убрать телефон. Он стоял у двери, придерживая рюкзак коленом. В стекле отражался мужчина с невыспавшимся лицом и седой прядью над правым виском. Виктор пригладил волосы. Прядь осталась на месте.
До переулка Печатников он дошел в девять четырнадцать. Металлическая дверь во двор типографии была подперта коробкой из-под бумаги. Кто-то курил у мусорных контейнеров, оставляя окурки в банке с водой. Грузовой лифт опять не работал.
На третьем этаже Марк разговаривал по телефону так громко, будто собеседник находился за стеной без аппарата.
«Нет, не двадцать минут. Двадцать две. Если вырезать еще две, у вас человек признается раньше, чем ему задают вопрос». Увидев Виктора, он поднял палец, договорил:
«Я перезвоню, когда вы найдете хронометраж, в котором причина идет перед следствием», и отключился.
На Марке были новые кроссовки с ярко-белой подошвой и старая куртка, молния которой расходилась снизу. Он посмотрел на часы над дверью.
«Ты рано».
«Они на семь минут вперед».
«Тем более. Кофе?»
«Сначала деньги».
Марк вздохнул и толкнул дверь кухни плечом.
«Ты умеешь испортить хороший вопрос правильным ответом».
«Шестьдесят три пятьсот».
«Я помню сумму».
«Ты в пятницу говорил то же самое».
«Сейчас тоже говорю в пятницу».
«Сегодня воскресенье».
Марк остановился, посмотрел на телефон, потом на Виктора.
«Тогда в ближайшую пятницу. Полина подписывает завтра, и я закрываю оба монтажа. Один перевод, без вот этих твоих трех рублей процентов».
«Там не три рубля».
«Именно поэтому я не назвал сумму».
На кухне пахло пережженным кофе и средством для мытья пола. Марк включил чайник, насыпал растворимый кофе сразу в две кружки и спросил:
«Ты архив открывал?»
«Первый файл».
«И?»
«Дом, окно, снос. Обычное интервью».
«Там не одно. Там сто восемьдесят часов сырья».
«Двести восемнадцать файлов не дадут сто восемьдесят часов».
«Вот за это я тебе и должен деньги».
Виктор взял кружку, понюхал и поставил обратно.
«Это не кофе».
«Зато закрывает потребность в кофе». «Не закрывает».
Марк выпил из своей кружки, поморщился.
«Сегодня закончи Верещагина. Архив только разложи по частоте и носителям. Завтра придет Полина, будем решать, что из этого делать». «Ты вчера написал, что там мясо».
«Потому что там люди говорят друг на друга. В одном интервью женщина рассказывает, что сосед спас ей жизнь. В другом сосед говорит, что они не были знакомы. Еще какой-то мужчина уверен, что их дома стояли на разных улицах. Все умерли, проверять не у кого. Хороший материал».
«Это плохой материал».
«Хороший материал почти всегда плохой для тех, кто внутри».
Марк сказал это без удовольствия, глядя в кружку. Виктор ждал продолжения, но тот вылил кофе в раковину и ушел звонить.
Виктор остался у мойки. На эмали раковины тянулась коричневая полоса, которую Марк каждую неделю обещал оттереть. Возле смесителя лежала крышка от банки кофе, хотя сама банка стояла на подоконнике. Он защелкнул крышку и сразу подумал о собственной банке дома. Одно и то же невыполненное движение легко могло перейти в сон без чужой кухни.
Он открыл все шкафы по очереди и сфотографировал содержимое общим планом. Чашки слева от холодильника. Чай и губки над мойкой. Запасные кабели в нижнем ящике. На одной синей кружке действительно был скол, но не на краю, а у основания ручки; кружка принадлежала Марку и была легче остальных. Виктор взял ее, провел пальцем по гладкой выемке и поставил обратно.
Сходство объясняло цвет и повреждение, но не вес, форму и положение полки. Он записал только: `в студии есть синяя кружка со старым сколом`. Слово `старая` добавил после того, как нашел фотографию кухни в рабочем чате за прошлый год. Кружка стояла возле чайника уже тогда. Сон мог собрать ее без всякой новой причины.
Из кабинета доносился голос Марка:
«Мы не просим полный бюджет. Мы просим оплатить работу, которая уже сделана».
Пауза.
«Нет, перенос релиза не возвращает нам потраченные часы».
Еще одна пауза, длиннее.
«Я понимаю вашу процедуру. Вы нашу тоже попробуйте понять».
Последнюю фразу Марк произнес тише. Виктор слышал ее много раз в разных вариантах. Клиент переносил оплату, Марк сначала злился, затем соглашался на новую дату и в тот же вечер обещал сотрудникам деньги раньше этой даты. Ложь возникала не из желания присвоить чужое. Марк каждый раз верил последнему обещанию сильнее предыдущего долга.
Виктор вернулся в монтажную и открыл таблицу собственных расходов. Аренда квартиры была оплачена. Облачное хранилище просрочено на шесть дней. На отдельном счете лежали деньги на Сонины занятия и ремонт машины. Если Марк не заплатит до пятницы, придется выбрать между аккумулятором и частью аренды студийного оборудования, оформленной на имя Виктора.
Он закрыл таблицу. Проверка сна казалась привлекательнее не потому, что была важнее денег, а потому, что в ней можно было совершать точные действия. Измерить расстояние между шкафами. Сравнить голос. Найти источник гула. Долг оставался долгом независимо от числа открытых файлов.
Виктор поставил таймер на двадцать пять минут и вернулся к Верещагину. На сорок третьей минуте бывший директор рассказывал о ночном пожаре в приюте. Сотрудник погиб не в огне, а позже, в больнице. Верещагин трижды повторял, что дежурный самовольно запер запасной выход. Вопрос Левина звучал иначе: кто отвечал за проверку дверей.
Марк оставил в черновом монтаже только третий ответ, где слово «самовольно» произносилось увереннее. Виктор вернул первый вопрос и длинную паузу перед ним. Теперь слушатель слышал, что Верещагин отвечает не на заданное, а на собственное обвинение.
Он снял наушники и представил, как женщина из сна говорит: «Не бери эту». Если вырезать все до фразы, она защищает кружку. Если оставить предыдущую реплику, которой Виктор не помнил, смысл мог измениться полностью. Возможно, он спросил о воде. Возможно, кружка была чужой. Возможно, женщина продолжала разговор, начавшийся до кухни.
Сон сохранил ответ без вопроса. Именно так работал плохой монтаж.
Виктор открыл утреннюю запись и добавил пункт: `неизвестно, что было перед первой фразой`. Затем заблокировал файл от изменений. Каждое новое замечание хотелось вставить внутрь исходного описания, но тогда описание перестало бы быть утренним.
Полина написала в рабочий чат: «У Верещагина после слова “проверял” пропал вдох. Верните, пожалуйста. Он там решается соврать».
Виктор нашел место. Вдох занимал меньше секунды и был почти закрыт скрипом стула. В предыдущей версии он убрал его вместе с шумом. Вернул оба.
«Не обязательно соврать», ответил Виктор. «Может, подбирает формулировку».
Полина поставила реакцию в виде поднятого большого пальца и написала: «Тем более верните».
Он сохранил новую версию. В названии добавил `v12`, хотя предыдущая была `v10`. Одиннадцатую Марк отправил клиенту без согласования и потом удалил локально, чтобы не путаться. Виктор сохранил пустую папку с этим номером. Отсутствующая версия напоминала, что последовательность файлов тоже может лгать, если видеть только то, что осталось.
В 11:16 позвонила мать. Виктор посмотрел на экран, дождался третьего сигнала и ответил.
«Ты занят?» спросила Галина Петровна.
«Да».
«Тогда чего взял?» «Что случилось?»
«Ничего. Я нашла твои зимние ботинки».
«У меня есть зимние ботинки». «Те нормальные».
Она описала коробку на антресоли. Виктор не помнил обувь: черная кожа, светлая строчка, почти новая подошва. Мать утверждала, что он оставил ее после похорон отца. На похоронах Виктор был в других ботинках, старых, с треснувшим рантом. Он помнил, как вода прошла внутрь на кладбище и носок промок.
«Приедешь, забери», сказала мать. «И лампочку купи на кухню».
«Какую?»
«Обычную».
«Цоколь?»
«Как у лампочки».
Виктор попросил сфотографировать патрон. Галина возмутилась, что для покупки лампы теперь требуется обследование квартиры, но согласилась. Перед тем как отключиться, спросила, заберет ли он сегодня Соню.
«Да. В четверть седьмого».
«Ты вчера говорил в шесть».
«У нее музыка до шести».
«Музыка всегда до без четверти».
Виктор открыл расписание Дарьи. Там стояло 18:00. Он начал объяснять, но мать уже сказала:
«Главное, чтобы ребенок не ждал», и положила трубку.
Фраза была обычной. Виктор все равно услышал в ней обвинение за все случаи сразу: школьный концерт, два опоздания к врачу, забытый выходной. Мать могла не иметь их в виду. Точный смысл разговора существовал не только в словах, но и в истории людей, а история никогда не помещалась в одну запись.
Через минуту пришла фотография лампы. Галина сняла всю кухню с противоположного угла. Над столом висел старый плафон, холодильник стоял справа, шкаф с кружками находился возле двери. Никакого сходства со сном.
В отражении окна рядом с матерью виднелся светлый силуэт. Виктор увеличил изображение. Это был телевизор в комнате, попавший в стекло. Он уменьшил фотографию и записал размер цоколя.
Мать прислала второе сообщение: «И холодильник посмотри. Опять открывается».
Виктор пообещал приехать на неделе. Не назначил день. Слово `неделя` позволяло ему выполнить обещание семь раз и столько же раз отложить. Он вернулся в чат и написал: «В среду после работы». Только затем поставил напоминание купить лампу. Ответ матери пришел быстро: «В среду меня нет до восьми». Они договорились на четверг. Дата сделала обещание неудобнее, зато впервые превратила его в действие, которое можно было пропустить. Марк вошел без стука и положил на стол распечатанный договор Полины.
«Подпись завтра. Деньги через десять банковских дней».
«Ты говорил в пятницу».
«Я говорил, что Полина подписывает. Подписывает».
«Ты связал это с оплатой».
«Потому что ожидал нормальный договор».
«Шестьдесят три пятьсот не появились из-за твоего ожидания».
Марк сел на край стола. Под ним лежал блокнот Виктора, и тот молча вытянул его.
«Двадцать отдам из аванса за рекламу», сказал Марк. «Остальное после Полины».
«Когда реклама?»
«Во вторник».
«Какой?»
Марк назвал клиента и открыл переписку. Аванс действительно обещали перечислить до второго дня съемки. Съемку назначили на ближайший вторник. Виктор записал дату и сумму, затем попросил Марка подтвердить ее сообщением, а не разговором.
«Ты мне не веришь?»
«Верю, что сейчас ты собираешься заплатить».
«Очень щедро».
«А деньги нужны не сейчас тебе, а во вторник мне».
Марк отправил сообщение, не вставая. Виктор сохранил его, но не почувствовал облегчения. Зафиксированное обещание оставалось обещанием.
«Что с машиной?» спросил Марк.
«Аккумулятор или клемма. Завтра посмотрят».
«Возьми мою вечером».
«У тебя страховка ограниченная».
«Тогда я заберу Соню».
Виктор поднял голову. «Нет».
Марк усмехнулся.
«Я просто предложил». Предложение было разумным. Марк знал Соню, она несколько раз бывала в студии, Дарья могла согласиться. Виктор отказался быстрее, чем оценил вариант. Возможность, что другой мужчина выполнит простую отцовскую обязанность надежнее него, оказалась неприятнее риска опоздать.
«Я уеду вовремя», сказал Виктор.
«Тогда поставь будильник».
«Уже».
«Сколько?»
«Один».
Марк посмотрел на него с сомнением, но спорить не стал. Он забрал договор и ушел. Виктор проверил телефон. Напоминание стояло на 17:20, резервное он действительно удалил. До него оставалось больше шести часов.
