Read the book: «Цена чужой судьбы»

Глава 1. Зависть к подруге

В небольшом городке, где улицы по утрам пахли теплым хлебом и мокрым асфальтом после дождя, жили две девочки — Вета и Марта. Они сидели за одной партой, ходили одной дорогой в школу и почти все делали вместе. Но если присмотреться, становилось ясно: они будто жили в двух разных измерениях, даже когда стояли рядом.

Марта будто сошла со страниц доброй сказки. У нее были длинные золотистые волосы, вившиеся крупными локонами, словно кто-то нарочно уложил их так, чтобы они выглядели по-королевски. Она не старалась быть красивой — ей достаточно было войти в комнату, и воздух будто становился светлее. Голос у Марты был такой, что даже шумные перемены в школе затихали, стоило ей что-то тихо сказать. А когда она пела: казалось птицы замолкали, они прислушивались, чтобы не пропустить ни одной ноты.

И еще была Серебреная Птичка. Маленькая, с перьями, отливающими то лунным светом, то утренним серебром. Она прилетала только к Марте, садилась ей на плечо или на край подоконника и тихонько шептала ей истории — такие, от которых становилось спокойно на душе. Никто не знал откуда она взялась, таких птиц в природе не существовало. Марта и сама не знала. Просто однажды птичка прилетела и осталась дружить с Мартой. В ее наивности было что-то особенно трогательное: Марта искренне верила, что мир устроен просто и справедливо, а если шептать добрые слова — они обязательно долетят до тех, кому сейчас грустно.

У Веты же волосы были обычного русого цвета — не золотистые, не сияющие, а просто мягкие и прямые. Она постоянно собирала их в небрежный хвост, потому что они лезли в глаза, когда она лепила. В ее пальцах всегда оставалась тонкая серая пыль от глины — она въедалась в кожу, и сколько Вета ни мыла руки, эта легкая серость будто стала частью ее самой.

Но когда Вета брала в руки глину, происходило чудо: из бесформенного комочка рождались звери и птицы, и в них было столько жизни, что казалось вот-вот они моргнут, пошевелят ухом, вздохнут. Лисенок смотрел хитро, волк — серьезно, а маленькая птичка будто прислушивалась к чему-то далекому. Люди замирали, глядя на эти фигурки, но Вета отводила взгляд и пожимала плечами:

— Да это ерунда. Просто глина.

Она не видела в этом ничего особенного. Для нее талант Марты был настоящим, громким, заметным всем. А ее собственный дар казался тихим, незаметным, как шепот, который никто не слышит. Иногда, когда Марта смеялась, а Серебряная Птичка кружилась над ней, Вета тихо шептала:

— Счастливая. Почему ей все, а мне ничего?

И в эти мгновения между ними вырастала прозрачная, но очень прочная стена. Вета смотрела сквозь нее на Марту и видела то, чего у нее самой не было. А то, что было у нее, она вовсе не замечала.

Однажды утром Вета проснулась раньше обычного. В доме еще стояла сонная тишина, только где-то на кухне тихо тикали часы, отсчитывая секунды, будто напоминая: «Ты опять не та, кем хочешь быть». Вета подошла к зеркалу. В отражении смотрела девочка с русыми волосами, с легкой тенью усталости под глазами и с упрямым, чуть надломленным взглядом. Вета водила расческой, а потом пробовала накручивать пряди на кончики пальцев, надеясь поймать хоть какой-то намек на волну. Она хотела, чтобы ее волосы стали такими же живыми, волнистыми и блестящими, как у Марты. Но каждый раз завиток распадался, и Вета вздыхала, будто теряла что-то важное. Она припудривала лицо, стараясь скрыть веснушки, которые раньше казались ей милыми, а теперь — лишними, ненужными, выдающими ее «обычность».