Read the book: «Шёпот гранатовых садов»
Оглавление
Часть I. Лепестки в солнечном свете
Глава 1. Девушка с жасминовым взглядом
Глава 2. Идеальный Селим
Глава 3. Человек, который не танцевал
Глава 4. Пари на гордость
Глава 5. Бал-маскарад у моря
Глава 6. Гроза на горизонте
Часть II. Пепел и руины
Глава 7. Ночь, когда погасли звёзды
Глава 8. Бегство из Александрии
Глава 9. Условия господина Бора
Глава 10. Венчание в заброшенной мечети
Глава 11. Дом из серого камня
Глава 12. Уроки выживания
Глава 13. Тайна табачных плантаций
Часть III. Птица в клетке
Глава 14. Жена по контракту
Глава 15. Возвращение призрака
Глава 16. Язык ненависти, язык страсти
Глава 17. Стены рушатся
Глава 18. Вторая жизнь виллы «Эгей»
Глава 19. Предательство и горькая правда
Часть IV. Горький мёд
Глава 20. Сделка с дьяволом
Глава 21. Цена свободы
Глава 22. Дорога в Стамбул
Глава 23. Женщина, которая выжила
Глава 24. Последний выбор Лейлы
Эпилог. Шёпот гранатовых садов
Часть I. Лепестки в солнечном свете
Глава 1. Девушка с жасминовым взглядом
Александрия, май 1910 года
Жасмин пахнет ложью.
Лейла Искандер поняла это ещё в детстве, когда нянька-гречанка уверяла её, что запах жасмина отгоняет злых духов, а сама воровала серебряные ложки из буфета. С тех пор всякий раз, улавливая сладкий, приторный аромат, Лейла невольно искала подвох. Но сегодня — сегодня всё было иначе. Сегодня жасмин цвёл для неё.
Она стояла у распахнутого окна своей спальни на втором этаже виллы «Эгей» и смотрела на море. Средиземное море в этот утренний час было розовато-золотым, словно внутренность перламутровой раковины. Лёгкий бриз шевелил занавески и пряди её волос — иссиня-чёрных, тяжёлых, не заплетённых ещё в причёску. В такую минуту полагалось думать о чём-то возвышенном. О любви, о красоте мира, о предстоящей помолвке.
Лейла думала о том, что её корсет затянут недостаточно туго.
— Фатма! — позвала она, не оборачиваясь. Голос её был мелодичен, но звенел металлом. — Если ты ещё раз пожалеешь мои рёбра, я прикажу затянуть тебя в корсет и отправлю гулять по набережной в полдень.
Служанка, пожилая женщина с лицом, изрытым оспой, всплеснула руками:
— Госпожа, да на вас и так талия — двумя ладонями обхватить можно! Селим-бей и так глаз от вас не отводит.
— Селим-бей, — Лейла наконец обернулась и позволила себе улыбку, — будет смотреть на меня так, как я позволю. А я желаю, чтобы его взгляд стал совершенно беспомощным. Продолжай.
Она снова отвернулась к окну, подставляя спину, и Фатма, ворча что-то о злых духах, вселившихся в молодых госпож, принялась затягивать шнуровку с утроенной силой. Лейла даже не поморщилась. Боль была привычной ценой за совершенство, а совершенство было её оружием.
В свои семнадцать лет Лейла Искандер обладала красотой редкой, почти неестественной. Глаза — миндалевидные, цвета тёмного мёда на просвет, опушённые такими ресницами, что даже француженки из консульства спрашивали, не красит ли она их сажей. Скулы — высокие, точеные, как у черкесских прабабок. Рот — капризный, чуть полноватый, созданный для того, чтобы произносить «нет» тоном, не терпящим возражений. Кожа — оливковая, гладкая, никогда не знавшая ни пудры, ни белил. Когда она шла по набережной в своём светлом платье, с зонтиком от солнца в тонких пальцах, даже старые рыбаки оборачивались, бормоча, что такой красоте место в гареме султана, а не на открытых улицах.
Но Лейла была далека от гаремов. Её мать, Сафие-ханым, получила европейское образование в Париже и воспитала дочь в презрении к затворничеству. Её отец, Экрем Искандер, владел тремя табачными плантациями и дюжиной кораблей, но главным его сокровищем была дочь, и он позволял ей всё — даже то, от чего у матери начиналась мигрень. Ездить верхом по-мужски. Читать французские романы, не предназначенные для девичьих глаз. Спорить с гостями о политике. И выбирать мужа самой.
Она и выбрала. Селим Назир. Высокий, тонкий, с глазами газели и душой поэта. Его семья была древнего рода, но обеднела так, что виллу «Глициния», где он жил, не ремонтировали уже два поколения. Зато Селим писал стихи, которые шептали в дамских будуарах, и умел смотреть на Лейлу так, словно она была не девушкой из плоти и крови, а ожившей персидской миниатюрой. С ним она чувствовала себя иконой, которой поклоняются. Это было приятно. Это было правильно. Это было то, чего она хотела.
— Готово, госпожа, — выдохнула Фатма, отступая. — Теперь вас можно сломать пополам одним щелчком.
— Зато платье сядет идеально, — Лейла провела ладонями по талии, проверяя. Платье было новым — цвета морской волны, с серебряной нитью по подолу. Мать прислала его из Парижа специально к помолвке. Оно стоило столько, сколько семья Селима тратила за полгода, и Лейла знала это. Ей нравилось это знание. Не само богатство — она не была алчной. А власть, которую оно давало.
Сегодняшний приём должен был стать неофициальным объявлением помолвки. Приедут все: и старые османские семьи, и дельцы новой волны, и консулы, и офицеры. Отец хотел представить будущего зятя обществу. Лейла хотела, чтобы общество лопнуло от зависти.
Она ещё раз взглянула в окно. Внизу, в саду, уже суетились слуги: расставляли стулья под старым платаном, накрывали столы белоснежными скатертями, выносили серебро. Музыканты настраивали инструменты в тени галереи. Скоро всё это наполнится голосами, смехом, звоном бокалов с французским шампанским.
И Селим. Он будет стоять рядом, чуть позади её плеча. Он возьмёт её руку и поднесёт к губам — непременно перед всеми, чтобы видели. Он прочитает сонет, написанный для неё. И все увидят: да, это идеальная пара. Красота и благородство. Богатство и происхождение. Так и должно быть.
Лейла улыбнулась своему отражению в оконном стекле. За её спиной Фатма переглянулась с молоденькой служанкой, убиравшей волосы с пола. Они знали то, чего не знала их госпожа: с моря шла гроза. Пока ещё далёкая, почти невидимая — лишь тонкая серая полоса на горизонте. Но опытные глаза служанок, переживших не одну бурю, видели: к вечеру небо затянет, и тогда всё веселье вместе с шампанским и стихами придётся уносить в дом под раскаты грома.
Но Лейла не смотрела на горизонт. Она смотрела на своё отражение — и видела в нём только счастье.
К полудню вилла «Эгей» гудела, как улей. Приглашённые прибывали каретами и экипажами, по аллее к главному входу тянулась вереница зонтиков, шляпок и цилиндров. Пахло сандалом, табаком и розовой водой. Лейла стояла на широкой мраморной лестнице, ведущей в сад, рядом с отцом и матерью, и улыбалась гостям той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом: любезной, но царственной. Дочь рода Искандеров приветствует вас. Можете восхищаться.
— Ты ослепительна, — шепнул Экрем-бей, пожимая её локоть. Высокий, с седеющими висками и орлиным профилем, он сам был похож на портрет, сошедший со стены османского дворца. — Селим — счастливейший из смертных.
— Пусть он сам мне об этом скажет, — ответила Лейла, продолжая улыбаться. — Где он?
— Задерживается, — в голосе матери прозвучала едва заметная нотка неодобрения. Сафие-ханым, всё ещё красивая в свои сорок пять, не одобряла непунктуальность. — Передал записку, что задержался у книготорговца.
Лейла едва не закатила глаза. Книготорговец! Селим мог найти редкий томик персидской поэзии даже в день собственной помолвки. В этом был весь он: возвышенный, рассеянный, живущий не в реальном мире, а среди рифм и метафор. Но Лейла прощала ему это. Более того, ей это нравилось. Реальный мир был полон грязных денег, политики и скучных расчётов. С Селимом она могла парить над всем этим, оставаясь чистой, прекрасной, недосягаемой.
Гости рассыпались по саду, разбиваясь на группки. Офицеры британского консульства беседовали с турецкими чиновниками. Жёны торговцев обсуждали парижские моды, косясь на наряды друг друга. Молодёжь собралась у фонтана, где уже завязалась какая-то игра. Всё шло, как должно.
А потом она его увидела.
Он стоял в тени платана, у дальнего края сада, и разговаривал с её отцом. Вернее, отец говорил, а этот человек слушал — вернее, делал вид, что слушает. Он был высок — выше Экрем-бея, и значительно шире в плечах, так что европейский костюм сидел на нём как-то неправильно, словно на волке, которого нарядили в сюртук. Лицо — смуглое, обветренное, с резкими складками у рта и тяжёлым подбородком. Волосы — тёмные, чуть длиннее, чем диктовала мода. Он не был красив. Но что-то в его позе — расслабленной, почти ленивой — заставило Лейлу замереть. Так не стоят люди, желающие кому-то понравиться. Так стоит человек, которому всё равно, что о нём думают.
— Кто это? — спросила она у матери, не отводя взгляда.
Сафие-ханым проследила за её взглядом и чуть поджала губы — тот самый жест, которым она выражала неодобрение, не позволяя себе произнести его вслух.
— Кемаль Бора. Твой отец пригласил его. Новый деловой партнёр.
— Партнёр? — Лейла нахмурилась. — Он похож на... — она запнулась, подыскивая слово.
— На торговца, — закончила мать сухо. — Так и есть. Он скупил табачные склады по всей дельте и теперь контролирует почти весь экспорт. Говорят, начинал простым приказчиком. Твой отец считает, что с ним нужно поддерживать отношения.
— Он выглядит так, будто его нужно выставить за дверь.
— Лейла! — в голосе матери появилась сталь. — Я не воспитывала тебя снобом. Происхождение — это ответственность, а не право смотреть на людей свысока. Многие великие семьи начинали с торговли.
— Но не с табака же, — пробормотала Лейла.
В этот момент, словно услышав её (хотя это было невозможно — расстояние слишком велико, шум сада слишком громок), Кемаль Бора повернул голову и посмотрел прямо на неё.
Это не был взгляд, которым смотрели на неё мужчины. В нём не было ни восхищения, ни робости, ни желания понравиться. Это был взгляд человека, который разглядывает дорогую вещь — красивую, да, но всё же вещь — и прикидывает её стоимость. Его тёмные глаза медленно прошлись по её лицу, по шее, по платью, и Лейла вдруг почувствовала себя раздетой. Не в том смысле, какой вкладывали в это слово французские романы, — она почувствовала себя лишённой всей позолоты, всех масок, всей той защиты, которую давали ей имя, состояние, положение. Он смотрел на неё и видел просто молодую женщину. И, кажется, это его не особенно впечатлило.
Затем уголок его рта дрогнул. Это была не улыбка — так, тень усмешки. Он чуть склонил голову в вежливом поклоне, не сводя с неё глаз, и снова повернулся к её отцу.
Кровь бросилась Лейле в лицо. Никто — никто! — не смел смотреть на неё так. Она резко отвернулась и направилась к фонтану, где собралась молодёжь. Пусть этот мужлан глазеет, сколько хочет. Ей нет до него дела. Но осадок остался — липкий, неприятный, словно к ладони пристала паутина. И самое ужасное: Лейла не могла понять, что именно задело её больше. Наглость его взгляда — или то, что он отвёл его первым.
У фонтана её встретили радостными возгласами. Эмине, кузина и ближайшая подруга, тут же вцепилась в её локоть:
— Ты видела? Видела этого дикаря? Кто пустил его в приличный дом?
— Деловой партнёр моего отца, — процедила Лейла. — Не будем о нём.
— Говорят, его мать была из горных племён, — продолжала Эмине с упоением сплетницы. — А отец — никто. Рыбак или что-то в этом роде. Своё состояние он нажил...
— Мне неинтересно, — отрезала Лейла громче, чем следовало. Несколько голов повернулись к ней. Она взяла себя в руки и улыбнулась. — Где Селим? Он обещал быть здесь.
— Всё ещё нет, — пожала плечами Эмине. — Но зато посмотри, кто пришёл. — Она кивнула в сторону группы офицеров. — Капитан Дюбуа. Он спрашивал о тебе.
Лейла скользнула взглядом по французскому капитану — молодому, румяному, с усиками щёточкой — и тут же потеряла к нему интерес. Французские офицеры были ей скучны: слишком предсказуемы, слишком старательны. Она искала глазами Селима.
И тут он появился.
Он вошёл в сад через боковую калитку, раскрасневшийся, с книгой под мышкой, в слегка помятом сюртуке. Увидев Лейлу, он просиял так, словно на него снизошло божественное откровение.
— Лейла! — он бросился к ней, схватил её руку и прижал к губам. — Прости, прости меня! Я нашёл издание Хафиза 1803 года! Ты должна это увидеть!
— Ты заставил меня ждать, — сказала она, но голос её смягчился. С Селимом она не умела сердиться долго. Слишком искренним было его раскаяние, слишком чистым — его восторг.
— Я знаю, я ничтожество, — он прижал руку к сердцу. — Но я написал для тебя стихи. Они искупят моё опоздание, вот увидишь.
— Стихи, — она усмехнулась. — Ты всем обещаешь стихи, а сам весь в пыли и с чернильным пятном на манжете.
— Это не пыль, — он стряхнул с рукава невидимую соринку, — это прах веков. А пятно — знак моей преданности поэзии.
Лейла рассмеялась. С Селимом было легко. Он был как тёплый ветер, как знакомая мелодия. Она могла быть с ним собой — той собой, которую сама для себя придумала: остроумной, чарующей, слегка капризной. Он никогда не смотрел на неё так, как этот ужасный Бора. Он смотрел на неё как на богиню.
— Пойдём, — она взяла его под руку. — Скоро начнётся музыка. Ты потанцуешь со мной?
— Я не танцую, ты знаешь.
— Сегодня потанцуешь. Ради меня.
— Ради тебя я готов даже утонуть, — сказал Селим с такой серьёзной пылкостью, что Лейла снова рассмеялась.
Они двинулись к площадке перед галереей, где музыканты уже занимали места. Проходя мимо дальнего платана, Лейла бросила быстрый взгляд туда, где стоял Кемаль Бора.
Его уже не было.
Она не успела понять, разочарована она или рада. Да и не стала разбираться. Сегодня был её день. Сегодня весь мир был создан для неё. И ничто — ни один наглый выскочка, ни одна грозовая туча на горизонте — не могло этого изменить.
Пока не могло.
Музыканты заиграли вальс. Первые аккорды поплыли над садом, и гости, будто повинуясь невидимому течению, задвигались к площадке перед галереей. Лейла потянула Селима за руку.
— Ты обещал.
— Я обещал утонуть ради тебя, а не позориться перед всей Александрией, — взмолился он, но сопротивление его было слабым. Селим вообще редко мог ей в чём-то отказать. В этом была его прелесть — и его слабость.
— Ты не опозоришься. Просто следуй за мной.
Она вывела его в круг танцующих. Вальс был парижский, плавный, и Селим, к его чести, двигался не так уж плохо — лишь иногда сбивался с ритма, глядя не под ноги, а на её лицо. Его ладонь на её талии дрожала, как у мальчика, впервые прикоснувшегося к женщине, хотя они были знакомы уже два года. Лейле это льстило.
— Ты думаешь о чём-то, — сказал он вдруг. — Твои глаза далеко.
Она моргнула. Действительно, её мысли снова соскользнули к тому неприятному моменту под платаном. К чужому оценивающему взгляду, который почему-то застрял в памяти, как заноза.
— Я думаю о тебе, разумеется, — солгала она.
— Нет. — Селим покачал головой, и в его глазах мелькнула странная, неожиданная проницательность. — Когда ты думаешь обо мне, ты улыбаешься иначе.
— И как же?
— Мягче. А сейчас у тебя лицо человека, который решает сложную задачу. Или сердится.
Лейла заставила себя улыбнуться — той самой мягкой улыбкой, которую он ждал.
— Я сержусь, что ты опоздал. И что ты наступишь мне на ногу, если будешь так пристально меня разглядывать.
Селим рассмеялся и тут же наступил ей на подол, а не на ногу, но это не испортило танца. Вокруг них кружились пары: офицеры с жёнами чиновников, купцы с кузинами, Эмине с каким-то юным секретарём консульства, который смотрел на неё с голодным обожанием. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовато-золотые тона — те самые, что Лейла видела утром из своего окна. Но теперь к ним примешивалась серая полоса, которая стала заметно шире.
Музыка смолкла. Гости захлопали, требуя продолжения. Лейла, раскрасневшаяся, счастливая, выпустила руку Селима.
— Я хочу пить. Принеси мне лимонаду.
— Сию минуту.
Он исчез в толпе, торопливый и преданный, а Лейла отошла к мраморной балюстраде, ограждавшей сад от крутого спуска к морю. Ей нужно было перевести дыхание.
Вечерний бриз усилился. Он трепал её волосы, холодил разгорячённую кожу. Она стояла спиной к гостям, лицом к морю, и впервые за весь день позволила себе не улыбаться. В тишине, нарушаемой только шумом волн где-то внизу, ей вдруг стало... тревожно. Беспричинно. Так бывает, когда всё слишком хорошо, а ты слишком умна, чтобы верить, что так будет всегда.
— Вас утомили танцы, Лейла-ханым?
Голос раздался так близко, что она вздрогнула. Не от испуга — от возмущения. Кто смеет подходить к ней без предупреждения, да ещё и сзади?
Она обернулась.
Кемаль Бора стоял в трёх шагах от неё. Солнце, садившееся за его спиной, очертило его фигуру тёмным силуэтом, так что лицо оставалось в тени. Только глаза поблёскивали — внимательные, насмешливые.
— Я не утомилась, — сказала она холодно. — И я не помню, чтобы нас представляли.
— Кемаль Бора, — он чуть склонил голову, и в этом жесте снова проскользнула та самая ленивая, почти невежливая грация. — Ваш отец должен был представить меня всем гостям, но, видимо, решил, что я сам справлюсь.
— Мой отец очень любезен. Возможно, слишком любезен.
Он не обиделся. Более того, усмехнулся — откровенно, широко, показав белые зубы.
— Вы сейчас пытались меня оскорбить, — сказал он с интересом, каким учёный разглядывает редкое насекомое. — Но я не уверен, что именно вы имели в виду.
— Я имела в виду, что мой отец иногда приглашает в дом людей, которых не следовало бы.
— Отлично. Теперь я понимаю. — Он кивнул, словно она сдала экзамен. — А вы, значит, считаете, что мне здесь не место.
— Я этого не говорила.
— Вам и не нужно. У вас очень выразительное лицо.
Лейла сжала пальцами мрамор балюстрады. Этот человек говорил с ней так, словно они были равны. Хуже — словно он имел право её оценивать.
— Если вы закончили, господин Бора, я вернусь к гостям.
— Конечно. — Он отступил на шаг, но не ушёл. — Только один вопрос.
Она остановилась против воли.
— Какой?
— Вы действительно любите этого юношу? Селима Назира?
Вопрос был задан так спокойно, так буднично, что Лейла сперва не поняла его дерзости. А когда поняла — внутри вскипела ярость.
— Как вы смеете?!
— Тише-тише. — Он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка его стала шире. — Я не хотел оскорбить вашу честь. Просто любопытствую. Вы очень красивая женщина, Лейла-ханым. Красивая и, как мне показалось, умная. А этот юноша... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...он, безусловно, очарователен. Но он похож на тонкую фарфоровую чашку. Красивую, дорогую, но абсолютно бесполезную, если нужно не пить чай, а выживать.
— Выживать? — Лейла рассмеялась, и смех её был полон презрения. — О чём вы? Мы не в пустыне. Мы в Александрии, в 1910 году, в цивилизованном обществе. Здесь не нужно выживать.
— Да? — он склонил голову набок, и теперь выражение его лица стало другим. Исчезла насмешка. Появилось что-то почти похожее на... сочувствие? — А вы читаете газеты, Лейла-ханым? Следите за новостями из провинций? Или ваше представление о мире ограничивается модными журналами и поэтическими сборниками вашего жениха?
— Я читаю газеты, — отрезала она, хотя за последний месяц пробежала глазами лишь светскую хронику. — И я не нуждаюсь в уроках политики от... — она хотела сказать «торговца», но вовремя прикусила язык. Мать была права: аристократка не опускается до прямых оскорблений.
— От торговца, — закончил он за неё. — Не бойтесь, это слово не кусается. Я действительно торговец. И знаете, что? Торговцы видят вещи такими, какие они есть. Аристократы — такими, какими они хотят их видеть. Это удобно, но опасно. Мир меняется, Лейла-ханым. Меняется быстрее, чем вы думаете. И когда эти перемены придут в вашу прекрасную Александрию, фарфоровые чашки побьются первыми.
Он замолчал. Ветер трепал его волосы, и Лейла вдруг заметила тонкую полоску шрама на его подбородке — старую, почти незаметную, но теперь, в закатном свете, проступившую.
— Зачем вы мне это говорите? — спросила она тише, чем хотела.
— Потому что мне жаль, когда красивые вещи ломаются из-за глупости их владельцев.
— Я не вещь.
— Верно. Вы намного интереснее. — Он посмотрел на неё в упор. — За этой позолотой скрывается стальной характер. Жаль, что вы тратите его только на слуг и танцевальные вечера.
Лейла открыла рот, но не нашлась с ответом. Он процитировал её же мысли? Или так точно угадал? Она снова почувствовала себя раздетой под этим взглядом, и это было невыносимо.
— Вы закончили? — спросила она ледяным тоном.
— Пока да.
— Тогда прощайте, господин Бора. Постарайтесь не попадаться мне на пути.
Она повернулась и пошла обратно к гостям — с прямой спиной, с гордо поднятой головой, чувствуя его взгляд между лопаток. Ни разу не обернулась. Но у самого края площадки всё же споткнулась о выбоину в мраморной плитке, которую знала с детства, — и услышала за спиной тихий смешок.
Она готова была убить его.
У фонтана её ждал Селим с двумя бокалами лимонада. Он сиял, ничего не подозревая.
— Где ты была? Я тебя обыскался!
— Беседовала с одним из гостей отца, — процедила она, беря бокал.
— С этим... Бора? — Селим нахмурился. — Я его видел. Мне он не понравился. Слишком... наглый.
— Он чудовище.
— Что он тебе сказал?
— Ничего важного. — Лейла взяла его под руку и заставила себя улыбнуться. — Пойдём, скоро ужин.
За ужином она сидела во главе стола, рядом с отцом. Кемаля Бора посадили далеко, среди деловых партнёров, и она не смотрела в его сторону. Но кожей чувствовала его присутствие — как чувствуют приближение грозы. Один раз она всё же бросила взгляд и встретилась с его глазами. Он поднял бокал в немом тосте и едва заметно усмехнулся.
Гроза, которую предсказывали служанки, пришла к ночи. Когда гости разъезжались, первые капли уже стучали по листьям платанов. К полуночи небо над Александрией разверзлось. Молнии сверкали над морем, и гром был такой, что дрожали стёкла в окнах виллы «Эгей».
Лейла лежала в постели, но не спала. Её корсет был снят, волосы распущены, но покоя не было. Она снова и снова прокручивала в голове их разговор. «Фарфоровые чашки побьются первыми». «Стальной характер, который вы тратите на слуг». Что он о себе возомнил? Почему она вообще думает о нём?
Стук дождя стал её колыбельной только под утро.
Последнее, что она помнила перед тем, как провалиться в сон, был запах. Он шёл из сада через раскрытую форточку, смешанный с влажным воздухом.
Жасмин.
Он пах ложью — теперь она была в этом уверена.
Гроза бушевала до рассвета. Лейла то проваливалась в беспокойный сон, то выныривала из него под раскаты грома. В коротких промежутках тишины она слышала, как дождь хлещет по листьям платанов, как струйки воды бегут по мраморным водостокам, как где-то внизу хлопает забытая ставня.
Ей снился сад. Тот же сад, что и днём, но пустой, без гостей, без музыки. Она шла по нему босиком, в том же платье цвета морской волны, и подол волочился по траве, намокая от росы. У фонтана стоял человек. Сперва ей показалось — Селим. Она побежала к нему, раскинув руки, но человек обернулся, и это был Кемаль Бора. Он смотрел на неё всё с той же невыносимой усмешкой, а в руке держал фарфоровую чашку — тонкую, расписанную золотом. «Смотрите», — сказал он и разжал пальцы. Чашка упала на мрамор и разлетелась на тысячу осколков. «Вот так», — добавил он, и Лейла проснулась.
Сердце колотилось. В комнате было душно, несмотря на распахнутое окно. Гроза ушла, но воздух оставался тяжёлым, влажным, пропитанным электричеством. Лейла села в постели, прижимая ладонь к груди, и долго смотрела в темноту.
Что за глупый сон. При чём здесь чашка? И почему ей так тревожно?
Она встала, накинула шёлковый халат и подошла к окну. Ночной сад был мокрым и чёрным. Лунный свет пробивался сквозь рваные тучи, и в его мерцании мраморные статуи казались призраками. Море где-то внизу тяжело дышало, всё ещё неспокойное после бури.
И вдруг она увидела свет.
Не лунный. Не отражение звёзд. Далеко на востоке, за силуэтами портовых кранов и корабельных мачт, небо окрасилось в тусклый оранжевый цвет. Словно там, за горизонтом, что-то горело.
Лейла прищурилась. Может быть, пожар в порту? Или рыбацкие хижины горят? Такое случалось и раньше — в бедных кварталах огонь распространялся быстро. Но что-то в этом зареве было неправильное. Оно было слишком широким. Слишком... далёким.
Она постояла ещё несколько минут, всматриваясь, пока оранжевое свечение не стало бледнеть, сливаясь с предрассветной серостью. Затем пожала плечами, задёрнула штору и вернулась в постель.
«Наверное, какая-нибудь фабрика горит, — подумала она, засыпая. — Отец завтра всё расскажет».
Ей и в голову не пришло, что горит не фабрика. Что горит целая провинция. Что восстание, о котором она читала в газетах лишь мельком, между страницами светской хроники, переросло в нечто, чему ещё нет названия. Что волна огня катится к Александрии, и когда она докатится — ни вилла «Эгей», ни Селим, ни её фарфоровый мирок не устоят.
Но это всё будет завтра. Вернее, через несколько месяцев. А пока Лейла Искандер заснула — и на её губах играла лёгкая улыбка. Ей снилось, что она танцует вальс, и на этот раз партнёр не наступает ей на подол.
Следующее утро выдалось ясным, будто и не было грозы. Солнце высушило мраморные ступени, птицы вернулись в сад, и слуги, ворча, собирали сломанные ветки и упавшие цветы. Вилла «Эгей» сверкала, как умытая.
Лейла спустилась к завтраку позже обычного. В столовой уже сидел отец с газетой, мать — с чашкой кофе и озабоченным лицом. На буфете, среди серебряных кофейников, стояла ваза с белыми розами — теми, что вчера украшали стол.
— Доброе утро, — Лейла наклонилась поцеловать отца в щёку. — Что пишут в газетах?
Экрем-бей сложил газету быстрее, чем обычно, и убрал её на соседний стул. Жест не укрылся от Лейлы.
— Ничего особенного, — сказал он. — Беспорядки в восточных санджаках. Обычное дело.
— А я видела зарево ночью. Думала, порт горит.
Отец и мать переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Лейла не поняла. Что-то взрослое, тревожное.
— Гроза вызвала пару пожаров, — сказал Экрем-бей ровным голосом. — Всё уже потушили. Кстати, — он сменил тему слишком поспешно, — как тебе вчерашний вечер? Ты была великолепна. Селим не сводил с тебя глаз.
— Селим всегда не сводит с меня глаз, — Лейла села на своё место и налила себе апельсинового сока. — Это его основное занятие.
— И неплохое занятие, — заметила Сафие-ханым, отпивая кофе. — Молодому человеку полезно восхищаться своей невестой. Это залог счастливого брака.
— А вы с папо? — Лейла лукаво взглянула на мать. — Папа тоже восхищался вами?
— Твой отец, — Сафие-ханым чуть улыбнулась уголками губ, — восхищается мной до сих пор. Именно поэтому он согласился на твою помолвку с Селимом, хотя у того нет ни гроша за душой.
— У него есть имя, — возразила Лейла.
— Имя, — повторила мать, и в её голосе прозвучала та самая нота, которая всегда предвещала урок. — Имя, моя дорогая, не греет в холодную ночь и не кормит в голодный год. Я не против Селима. Он милый мальчик. Но я надеюсь, ты понимаешь, что жизнь — это не только стихи и вальсы.
— Мама, — Лейла отложила ложку, — ты говоришь, как господин Бора.
Сафие-ханым подняла бровь. Экрем-бей оторвал взгляд от яичницы.
— А что господин Бора? — спросил он с интересом. — Вы беседовали?
— Он имел наглость подойти ко мне без представления, — сказала Лейла. — И наговорил кучу неприятных вещей. Про фарфоровые чашки, про выживание и про то, что аристократы не видят реальности.
— Он прав, — неожиданно сказал Экрем-бей.
Лейла уставилась на отца.
— Папа!
— Я не о фарфоровых чашках, — он поднял руку, — а о реальности. Кемаль Бора — человек грубый, да. Но он умён, и он знает, что происходит в стране. Мы здесь, в Александрии, слишком оторваны от остальной империи. А там, — он кивнул куда-то в сторону окна, — там неспокойно. Очень неспокойно.
— Беспорядки в восточных санджаках, — процитировала Лейла с лёгкой иронией.
— Беспорядки, которые могут стать большой войной, — тихо сказала Сафие-ханым, глядя в свою чашку. — И тогда, Лейла, фарфоровые чашки действительно побьются. Все.
В столовой повисла тишина. Даже слуги, убиравшие со стола, замерли на мгновение.
Лейла посмотрела на мать, на отца, на сложенную газету с невидимым заголовком. Ей вдруг стало холодно, хотя солнце уже заливало комнату.
— Но ведь ничего не случится? — спросила она, и голос её прозвучал моложе, чем ей хотелось. — С нами ничего не случится?
— Конечно, нет, моя радость, — Экрем-бей улыбнулся и накрыл её руку своей ладонью — большой, тёплой, пахнущей табаком. — Пока я жив, с тобой ничего не случится. А теперь ешь. У тебя сегодня примерка платья к официальной помолвке.
И Лейла стала есть. Но аппетит почему-то пропал.
Официальная помолвка была назначена через три недели. Селим приходил каждый день, иногда по два раза, и они гуляли по набережной, читали стихи, строили планы. Он обещал, что их дом будет самым красивым в Александрии. Она обещала, что будет счастлива. Они были похожи на детей, играющих в семейную жизнь, и оба не знали, что игра скоро кончится.
Кемаля Бора она видела ещё дважды — издали, на деловых приёмах, куда отец брал её всё чаще. Он больше не подходил к ней и не заговаривал. Но всякий раз, когда их взгляды встречались, он чуть заметно усмехался — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Она отвечала ему ледяным кивком и отворачивалась. Ей казалось, что она побеждает в этой безмолвной дуэли.
Ей казалось.
А в газетах тем временем писали о мобилизации. О волнениях на Балканах. О том, что империя дышит тяжело и прерывисто, как больной в лихорадке. Но Лейла не читала газет. Она выбирала цветы для помолвки — белые розы и жасмин. Тот самый жасмин, который пах ложью, но теперь она не чувствовала этого запаха.
Потому что ничто не предвещало беды. Потому что Александрия была прекрасна. Потому что мир был создан для неё.
Пока.
