Read the book: «II. «Человек, которого не было вчера»»

Пролог. Вчера

Экко всегда доверял вещам больше, чем памяти.

Память умела оправдываться. Она сглаживала углы, дорисовывала лица, делала поражения чуть менее унизительными, а победы — чуть более заслуженными. Вещи не оправдывались. Сломанная пружина оставалась сломанной. Отсутствующий болт не появлялся оттого, что ты очень хотел его найти. Металл не умел жалеть человека.

Поэтому каждый вечер Экко записывал, что осталось в мастерской.

Не потому, что боялся воров. В убежище Светляков никто не брал чужого без спроса. Просто в Зауне хороший механизм мог умереть за ночь: конденсат съедал контакты, кислота поднималась по старым трубам, плесень проникала даже туда, где, казалось, не смог бы пролезть воздух. Если утром что-то не работало, Экко хотел знать, когда именно мир решил это сломать.

Он сидел за верстаком, держа карандаш в зубах, и считал.

Одиннадцать целых масок.

Три разбитых визора.

Семь катушек медной проволоки.

Две батареи, которые ещё можно было уговорить жить.

Одна коробка пружин.

Четыре койки вдоль дальней стены. Три заняты, четвёртая пустая и завалена куртками.

Экко поставил напротив последней строки короткую черту.

За стеной кто-то засмеялся. Внизу, в основном зале, спорили из-за еды. Сквозь доски доносился глухой ритм музыки. Нормальная ночь. Настолько нормальная, насколько вообще могла быть нормальной ночь в городе, где потолком служило дно другого города.

Экко захлопнул тетрадь.

В этот момент с верхней полки сорвался винт.

Он поймал его почти у пола, но локтем задел устройство на поясе. Внутри корпуса щёлкнуло. Зеленоватый свет коротко пробежал по кольцу.

Мир дёрнулся назад.

Карандаш снова оказался у него во рту. Винт — на краю полки.

Три секунды.

Экко поймал винт раньше, чем тот успел упасть.

— Работает, — тихо сказал он.

Экко машинально посмотрел на контрольный хронометр, который не был связан с устройством. Тот отставал ровно на девять секунд.

Он проверил завод, стрелку и пружину. Всё было исправно. Девять секунд просто исчезли.

Откуда-то из стены ответил один удар.

Тук.

Экко замер.

Старая вентиляция иногда стучала, когда по трубам шёл горячий пар. Только сейчас трубы были холодными.

Он подошёл к стене и приложил ладонь к металлической панели.

Ничего.

Через несколько секунд снизу крикнули его имя. Экко убрал винт в коробку, сунул тетрадь под стопку чертежей и погасил лампу.

Когда дверь мастерской закрылась, под полом снова что-то щёлкнуло.

Очень глубоко.

Там, куда не вели лестницы Светляков, в старом промышленном тоннеле дрогнул ржавый кожух. За ним, внутри стеклянного цилиндра, десятилетиями лежала засохшая тёмная плёнка.

По ней прошла тонкая зелёная искра.

И плёнка стала красной.

Глава 1. Чужая кружка

Утром на кухне был человек, которого вчера не существовало.

Экко понял это сразу.

Не потому, что незнакомец выглядел опасно. Наоборот. Он стоял у плиты в выцветшей серой рубашке, мешал ложкой густую кашу и ругался на горелку так буднично, будто делал это всю жизнь. Волосы у него были тёмные, короткие, на левой стороне шеи тянулся старый след ожога. Рядом лежала разобранная зажигалка и три винта, аккуратно разложенные по размеру.

Экко остановился в дверях.

Незнакомец поднял голову.

— Доброе, — сказал он. — Твоя порция справа. Я не трогал ту банку, которую ты прячешь от всех.

Экко не ответил.

За столом сидел Скар. Он возился с креплением перчатки и даже не посмотрел в сторону плиты.

— Кто это? — спросил Экко.

Скар поднял глаза.

— Кто?

Экко указал на незнакомца.

Несколько секунд никто не говорил.

Мальчишка у окна перестал жевать. Девочка по имени Несса опустила кружку.

Незнакомец улыбнулся, но улыбка получилась слишком осторожной.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Скар нахмурился.

— Экко.

В его голосе было предупреждение. Не опасность — скорее просьба прекратить неудачный розыгрыш.

— Как его зовут? — спросил Экко.

— Рен, — ответила Несса раньше всех. — Рен Корд.

— И сколько он здесь?

Теперь уже никто не ел.

Рен выключил горелку.

Скар медленно отложил ремень.

— Одиннадцать месяцев, — сказал он. — Ты ударился головой?

Экко посмотрел на Рена.

Одиннадцать месяцев.

Он знал каждого, кто жил в убежище хотя бы неделю. Знал, кто храпит, кто ворует сахар, кто боится высоты и делает вид, что просто не любит мосты. Он помнил детей, которые пришли к ним без имён, и взрослых, которые ушли, не попрощавшись. Он мог забыть лицо человека, встреченного на рынке. Мог перепутать имя торговца. Но не мог забыть того, кто одиннадцать месяцев жил в трёх комнатах от него.

— Где ты спишь? — спросил Экко.

Рен кивнул в сторону мастерской.

— Там же, где всегда.

Холод медленно поднялся по спине.

Экко развернулся и пошёл по коридору.

Он не бежал. Бежать означало признать, что боишься.

Дверь мастерской была открыта.

Вдоль дальней стены стояли четыре койки.

Три были заняты вещами тех, кого Экко помнил.

На четвёртой лежало серое одеяло, аккуратно заправленное под тонкий матрас. На спинке висела куртка. Под койкой стояли ботинки. На стене над подушкой были прибиты две маленькие полки.

Экко подошёл ближе.

На одной полке лежала самодельная игрушка — металлическая стрекоза. Крылья были вырезаны из тонкой жести. Работа грубая, но умная: стоило дунуть, и крылья начинали дрожать.

На второй стояла кружка.

На боку белой краской было выведено: Р.

Экко коснулся края.

Кружка была старая. Краска стёрлась там, где её много раз держали пальцами.

— Ты подарил мне её, — сказал Рен за спиной.

Экко обернулся.

Рен стоял в дверях один.

— Нет.

— На третий месяц. После того, как я починил вентиляцию внизу.

— Я тебя вчера не знал.

Рен посмотрел на него так, словно ожидал именно этих слов.

Не обиделся. Не рассмеялся.

Побледнел.

Это было хуже всего.

— Закрой дверь, — сказал Рен.

Экко не двинулся.

— Зачем?

Рен оглянулся на коридор.

— Потому что я тоже не помню вчера.