Read the book: «Анонимный донор»
Пролог
В КОТОРОМ ЧИТАТЕЛЬ ВДЫХАЕТ ВОЗДУХ БОЛЬНИЦЫ И ЗНАКОМИТСЯ С ТЕМИ, КТО В НЕЙ ОБИТАЕТ
Инфекционная больница 13 пахнет плотью. Плотью, которую моют, режут, перевязывают, исследуют. Плотью, которая потеет под казёнными простынями и вздрагивает от прикосновения холодных пальцев в резиновых перчатках. Но не только этим. К запаху хлорки и лекарств примешивается нечто иное — аромат желания, запертого в герметичные боксы, закатанного под крышки стерилизаторов, спрятанного в складки накрахмаленных халатов. Аромат, который не вытравить никаким дезодорантом.
Здесь каждый коридор — кишка, по которой течёт жизнь этого странного организма. Здесь лампы дневного света гудят низко и монотонно, как ласка, длящаяся слишком долго и не доходящая до финала. Здесь воздух густой от невысказанных слов, непролитых слёз и несостоявшихся объятий. А ещё — от сплетен. Сплетни здесь заменяют систему вентиляции: они циркулируют, обновляются, проникают в каждую щель. И, как любая сплетня, они часто указывают не на тех.
И поверх всего этого — поверх гула ламп, поверх грохота каталок, поверх приглушённого смеха из ординаторских — звучит один и тот же звук. Сухой треск клавиатуры из приёмной главврача. Быстрый, ритмичный, как сердцебиение. Как будто кто-то всё время печатает — и не может остановиться.
В этом замкнутом мире, оторванном от большой земли, как круизный лайнер, навсегда бросивший якорь, зреет не просто интрига — зреет плод, налитый тёмным, запретным соком. И когда он лопнет, брызги попадут на каждого. Но прежде — знакомство с теми, кто вкусит этот плод первыми.
---
ДЕНИС КАПУСТИН, 29 лет, программист
Мальчик, который вырос, но так и не научился застёгивать рубашку правильно. Тёмные волосы вечно взъерошены — то ли после сна, то ли после чьих-то пальцев. Карие глаза щурятся, высматривая в женщинах ту самую тайну, которую он мечтает разгадывать медленно, слой за слоем, как раздевают — не торопясь, смакуя каждый оттенок кожи. Поджарое тело под мятой футболкой — не атлета, но хищника, который ещё не знает, что он хищник. Имел женщин. Считает, что познал их. Глупец. Он смотрит сквозь одних и видит насквозь других, даже не подозревая, что главная загадка этой больницы, возможно, находится ближе, чем ему кажется. Но он привык искать яркое, а не настоящее. И в этом его главная ошибка.
---
АШОТ ГУРГЕНОВИЧ, 48 лет, начальник снабжения
Человек, чей живот появляется в дверном проёме за секунду до него самого. Его тело — храм гедонизма, и в этом храме круглосуточная служба. Живот, круглый и тугой, как барабан, на котором хочется сыграть ритм ночи. Лысина блестит, как шёлковое бельё, случайно выглянувшее из-под одежды. Двигается с неожиданной для такой туши грацией — есть в этом что-то от восточного танца, от томного покачивания бёдер. Его пальцы-сардельки нежно касаются коньячного бокала, сигары, женского плеча — всего, что обещает удовольствие. Женат, но брак для него — как обручальное кольцо для банщика: снимается при входе. Знает толк в утехах. Говорят, в его кабинете есть диван. Говорят, он скрипит. Говорят, по делу. И по самым разным делам — от поставок градусников до поставок удовольствия. Женщина-анестезия: он обезболивает их одиночество. И они благодарны ему — каждая по-своему.
---
ГЛЕБ АРКАДЬЕВИЧ СТРОГОВ, 58 лет, главный врач
Мужчина, созданный из мрамора и воли. Метр девяносто подавляющей мужественности, упакованной в строгий костюм. Плечи — платяной шкаф, в котором хочется запереться и забыть о мире. Руки — сухие, горячие, с длинными пальцами хирурга, который знает, как касаться не только скальпеля. Серые глаза смотрят холодно, но именно этот холод заставляет некоторых женщин мечтать о том, чтобы их согрели этим взглядом. Женат, но жена — бледная акварель на периферии его жизни. Живёт больницей. И его страсть к порядку столь же сильна, как у других — страсть к беспорядку в постели. Возможно, сильнее. Боится только одного — проверки из министерства. И, возможно, ещё кое-чего. Но об этом молчат даже стены его кабинета, обитые дубовыми панелями. И его секретарь. Которая не молчит, а просто не говорит.
---
ТАМАРА, 36 лет, секретарь главного врача
Сухарь. Функция. Приложение к телефону главного врача. Серый костюм, которому место в музее скуки. Очки в тяжёлой оправе, за которыми не видно ни проблеска жизни. Волосы стянуты в узел, затянутый с такой силой, что кажется — вместе с волосами стянуты и все её желания. Голос сухой, как прошлогодний гербарий. Отвечает на звонки. Подшивает папки. Ставит печати. Существует в режиме «вкл/выкл». Никто не замечает, когда она приходит. Никто не замечает, когда уходит. И никто — никогда — не замечал, что под серым, мешковатым пиджаком у неё шёлковая блузка цвета слоновой кости. Потому что никто не давал себе труда посмотреть. Идеальный винтик. Идеальная тень. Идеальное ничто. Единственная странность — её руки. Никто не смотрит на её руки. А зря. Иногда, когда она думает, что за ней не наблюдают, её пальцы — длинные, с безупречным маникюром — двигаются по клавиатуре с отточенной, почти музыкальной точностью. Как будто она играет на невидимом инструменте. Как будто под серым сукном её души звучит симфония, которую никто никогда не услышит. И в эту секунду кажется: она печатает не приказы, а нечто иное. Но это лишь догадка. Лишь тень догадки. Женщина-плацебо: все уверены, что она бесполезна, что она — просто мел в красивой упаковке. Но тот, кто примет её всерьёз, обнаружит, что исцелён.
Но не спешите ставить крест. Самые тихие воды скрывают самые глубокие омуты. Самые незаметные женщины скрывают самые жаркие вулканы. И когда этот вулкан проснётся — а он проснётся, — мало не покажется никому. Впрочем, это можно сказать о многих в этой больнице. О буфетчице, что плачет по ночам в подушку. О патологоанатоме, что слушает тяжёлый металл и видит в смерти больше красоты, чем в жизни. О практикантке, что боится всего — но больше всего боится того, что ждёт её в конце коридора. Каждая из них — спящий вулкан. Вопрос лишь в том, какой проснется первым.
---
РАИСА ЗАХАРОВНА, 44 года, старшая медсестра
Её грудь — не соблазн, а орудие устрашения. Четвёртый размер, закованный в броню медицинского халата, как в латы. Эта грудь не вздымается от страсти — она колышется от гнева. Бёдра — тараны. Руки способны удержать рожающую женщину, падающий шкаф и двух санитаров одновременно. Голос проникает под кожу и резонирует в костях. Даже пациенты в коме, говорят, вздрагивают, когда она проходит мимо. Боится только Строгова. При нём её броня даёт микротрещину. В эти моменты она почти женщина. Почти. И это «почти» она носит в себе, как яд. Женщина-симптом: она указывает на болезнь, но не лечит её.
---
ЭДУАРД БОРИСОВИЧ, 41 год, начальник отдела практики
Мужчина, который одевается не для того, чтобы скрыть тело, а чтобы подарить его, как драгоценность в изысканной упаковке. Высокий, изящный, с балетной осанкой и пальцами пианиста — длинными, ухоженными, с идеальным маникюром. Его движения текучи, как расплавленный шоколад. Его улыбка обещает то, о чём не говорят вслух в присутствии дам, но думают постоянно. Холост. Живёт один. Его личная жизнь — герметично закрытая шкатулка, к которой никто не может подобрать ключ. Но его взгляд, устремлённый на Дениса, задерживается на долю секунды дольше, чем следует. И в этой доле секунды — целая симфония невысказанных возможностей. Возможностей, о которых Денис предпочёл бы не знать. Но узнает. О, обязательно узнает. Мужчина-диагноз: он видит патологию там, где другие видят норму. И иногда ему кажется, что его собственная патология — в том, что он не такой, как все.
---
ЗИНАИДА ЛЬВОВНА, 60 лет, старшая буфетчица
Когда-то её тело знало ласки. Теперь оно знает только рецепты. Но не дайте этой бабушкиной внешности обмануть вас. Маленькая, уютная, с грудью, которая когда-то манила, а теперь просто удобно лежит на животике, как две забытые булочки. Её голос — тёплое молоко с мёдом и капелькой коньяка, который она добавляет только избранным. Знает всё обо всех. Её буфет — исповедальня. К ней приходят не за пирожками. Приходят излить душу. И она принимает эти излияния, как принимала когда-то совсем иные. Молчит. Кроме как с кошкой. Кошка знает всё. Кошка — единственное существо в больнице, которое видело Зинаиду Львовну в шёлковом пеньюаре. Кошка не осуждает. Кошка вообще многое видела. И если бы кошки умели говорить — о, какие бы имена она назвала. И какие бы детали: белый платок с голубой незабудкой, оставленный на тумбочке в ординаторской; паузу перед тем, как погасить свет; дрожь в пальцах, поправляющих очки. Но кошки молчат. И Зинаида Львовна молчит. Женщина-рецепт: она знает лекарство от каждого недуга, но своё — забыла.
---
ЛЕРА, 35 лет, врач-эпидемиолог
Женщина-пожар. Женщина-тайфун. Женщина-инфекция. Она проникает в кровь быстрее, чем любой возбудитель, и вызывает лихорадку, от которой нет лекарства. Женщина, которая вошла бы в горящий дом, чтобы спасти не ребёнка, а мужчину, которого она ещё не успела соблазнить. Брюнетка с каре до плеч и глазами, в которых пляшут черти, сатиры и все демоны похоти разом. Грудь — упругая, наглая, всегда в белье от кутюр, которое она носит как боевой раскрас. Бёдра — две волны, накатывающие на берег мужского самообладания. Её смех — резкий, гортанный, как крик ночной птицы. Была замужем. Муж сбежал, прихрамывая и оглядываясь. Она — стихийное бедствие, замаскированное под врача. В постели — ураган пятой категории, после которого выжившие пишут мемуары. Но самое опасное в ней — она не умеет молчать. Совсем. Даже когда нужно. Особенно когда нужно.
---
ВЕРОНИКА, 30 лет, патологоанатом
Смерть ей к лицу. Худая, почти бесплотная, в чёрном с головы до пят. Чёрная чёлка закрывает лоб, оставляя открытыми тёмные провалы глаз — глубоких, как могилы, которые она изучает с профессиональным интересом. Грудь маленькая, мальчишеская, но именно эта андрогинность сводит с ума некоторых мужчин, уставших от изобилия плоти. Она пахнет формалином и розами — странное сочетание, но ей идёт. Её пальцы, тонкие и бледные, знают прикосновения, от которых живые бледнеют, а мёртвые, кажется, краснеют. Слушает тяжёлый металл. Говорит, что работа — лучший муж: не храпит, не требует ужина и всегда холоден, как она любит. Но по ночам в её подвале горит свет. И не только из-за работы. У мёртвых есть свои секреты. У Вероники — свои. Женщина-патология: она ищет причину смерти — и иногда находит её там, где другие видят только жизнь.
---
АЛЁНА, 25 лет, лаборантка клинической лаборатории
Нежный росток, пробившийся сквозь асфальт больничного цинизма. Русые волосы мягкие, как детство. Серые глаза с длинными ресницами, трепещущими при каждом смущении. А смущается она часто — почти постоянно, как будто весь мир состоит из вещей, которые вгоняют её в краску. Её грудь — две маленькие чайные чашки, которые так и хочется согреть в ладонях. Талия тонкая, словно созданная для того, чтобы её обхватывали. Говорит тихо, почти шёпотом, и этот шёпот действует на мужчин сильнее, чем стоны других. Пахнет йодом и ромашкой — запах невинности, который пьянит сильнее любых духов. Верит в любовь. Не просто верит — ждёт её, как ждут первого причастия, с трепетом и ужасом. И однажды она её получит. Просто не от того, от кого ждала. Женщина-симптом: её румянец — как сыпь, которая выдает скрытую болезнь.
---
СВЕТОЧКА, 28 лет, процедурная медсестра
Ходячий праздник для глаз и искушение для рук. Крашеная блондинка с химией, которая держится на честном слове и дорогом шампуне. Грудь — третий размер, два весёлых мячика, живущих собственной жизнью под медицинской униформой. При ходьбе они подпрыгивают, заставляя пациентов забывать о диагнозах, а врачей — о клятве Гиппократа. Глаза голубые, с поволокой лёгкой глупости, которая не отталкивает, а манит. Замужем за дальнобойщиком. Он в рейсах. Она — в поиске. И находит. Всегда находит то, что ей не дарит муж: комплименты, подарки и долгие, томительные ночи в комнате отдыха после отбоя. Её любимый аромат — «Шанель 5». И, как выяснится, не только аромат она готова принимать с благодарностью. Женщина-доза: она отмеряет удовольствие порциями — и никогда не ошибается в дозировке.
---
СВЕТЛАНА, 38 лет, буфетчица
Вдова, чьё тело помнит ласки и требует продолжения банкета. Грудь четвёртого размера — два голубя под тканью блузки, которые воркуют о чём-то своём, запретном. Бёдра — пышные, зрелые, как августовские груши, истекающие сладким соком. Лицо румяное, приятное, с выражением вечной скромницы. Юбка ниже колена, кофта под горло — броня добродетели. Но под этой бронёй бушует вулкан, который она усмиряет по ночам собственными руками. Считает, что порядочная женщина не должна делать некоторые вещи. Поэтому делает их в одиночестве, со слезами на глазах и дрожью в бёдрах. И мечтает. О, как она мечтает. И однажды её мечта почти сбудется. Почти — потому что она окажется не той, кого ищут. Женщина-анамнез: она хранит память о прошлом — и это прошлое не даёт ей жить настоящим.
---
ГАЛИНА ПЕТРОВНА, 45 лет, повариха
Королева котлов и повелительница разделочных досок. Её грудь пятого размера — два арбуза, налитых августовским солнцем. Они покоятся на животе, как на прилавке, и колышутся при каждом движении венчиком. Руки сильные, в муке и масле, пахнут тестом и корицей. Эти руки могут замесить тесто на сто пирожков и скрутить в бараний рог мужа-сантехника. Готовит так, что пациенты симулируют рецидивы. Готовит так, что один старик отказался от выписки, сказав: «Лучше умереть сытым здесь, чем голодным дома». Замужем. Трое детей. И невероятная, животная харизма, которая заставляет мужчин ронять вилки в столовой. А некоторых — и не только вилки. Но её сердце принадлежит доставщику продуктов. И это дорого ей обходится. Женщина-терапия: она лечит голод — но не может вылечить свой собственный.
---
РУСТАМ, 30 лет, доставщик продуктов
Южный ветер в коридорах северной больницы. Жилистый, смуглый, с усами, которые пахнут табаком и мятой. Его глаза — два тёмных омута, в которых ничего не отражается, но всё тонет. Привозит продукты на рассвете, когда больница ещё спит и только ночные дежурные медсёстры томно смотрят в окна. По-русски говорит с акцентом, от которого у женщин слабеют колени. Смотрит так, будто раздевает. Молчит так, будто обещает. Его золотой зуб сверкает в полумраке, как намёк на то, что не все сокровища спрятаны в сейфах. Знает чёрные ходы. Знает, кто и когда выходит через них. Знает, что говорит на своём языке такие вещи, от которых его любовница покраснела бы, если бы понимала. Но она не понимает. И это его забавляет. О, как забавляет. Мужчина-доза: он отмеряет страсть граммами — и никогда не даёт больше, чем нужно.
---
КАТЯ, 21 год, практикантка
Детёныш, заблудившийся в джунглях инфекционной больницы. Маленькая, с ладной девичьей фигуркой, которая ещё не знает, что с ней делать. Грудь первого размера — две робкие почки, готовые распуститься от первого тёплого прикосновения. Глаза голубые, испуганные, как у лани, которая слышит выстрел, но ещё не видит охотника. Смеётся часто и не к месту — нервное. Носит розовые кроксы, которые сводят с ума Раису Захаровну. Боится пациентов. Боится врачей. Боится всего. Но самый большой её страх — тот, о котором она пока не догадывается. Тот, что ждёт её в конце коридора, за дверью с табличкой «Вход воспрещён». Впрочем, её ангел-хранитель — женщина с фиолетовыми чернилами — позаботится о том, чтобы этот страх никогда не стал реальностью. Женщина-вакцина: она ещё не знает болезни, но уже готова к ней. Почти.
---
Все они здесь. Все на своих местах.
Расставлены, как фигуры на шахматной доске.
Игра вот-вот начнётся.
И первый ход сделает тот, кого не замечают.
А таких в этой больнице — больше, чем кажется.
Потому что невидимость — это не отсутствие.
Это особая форма присутствия.
Самая опасная.
Самая непредсказуемая.
Самая... незабываемая.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧАСТЬ I
В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ УСТРАИВАЕТСЯ В БОЛЬНИЦУ И ОТКРЫВАЕТ ДЛЯ СЕБЯ, ЧТО ЖЕНСКИЙ КОЛЛЕКТИВ — ЭТО ОСОБЫЙ ВИД ДЖУНГЛЕЙ
Если бы Денису Капустину кто-нибудь сказал, что инфекционная больница может стать местом самых эротических переживаний в его жизни, он бы покрутил пальцем у виска. Больница — это боль, запах хлорки, очереди в регистратуру и вечно хмурые врачи. Какая уж тут эротика? Эротика — это шёлк, полумрак, влажные губы и долгие взгляды. А не клизмы и градусники.
Но так он думал до того, как переступил порог инфекционной больницы № 13.
Здание стояло на отшибе — серый бетонный параллелепипед, окружённый чахлыми деревьями и вечной лужей у входа. Лужа была глубокая, тёмная, и в ней отражалось низкое небо — как будто под ногами разверзся вход в другое, влажное измерение, где всё перевёрнуто и всё возможно. Денис на мгновение замер у этой лужи, глядя в неё, и где-то в глубине его сознания шевельнулось смутное, беспричинное беспокойство — как будто он забыл что-то важное, что должен был помнить.
Стоило пройти через проходную, миновать высокий забор с колючей проволокой и строгого охранника, который изучал пропуск так, будто от этого зависела судьба человечества, — и больница открывалась с неожиданной, почти неприличной пышностью.
Она возвышалась посреди океана зелени — запущенного, но по-своему величественного больничного парка, — как огромный круизный лайнер, что навсегда бросил якорь вдали от большой земли. Многоэтажный, со своими палубами-этажами, переходами-трапами и иллюминаторами окон, за которыми шла своя, скрытая от посторонних глаз жизнь. Где-то на втором этаже хлопнула оконная рама, и ветер донёс обрывок женского смеха — гортанного, низкого, — который тут же оборвался, словно захлопнули дверь. Здесь, в этом замкнутом мире, люди жили по собственным законам — со своими страстями, интригами и тайнами, которые никогда не покидали пределов этого ковчега.
Внутри пахло медициной — спирт, хлорка, и ещё что-то неуловимое, от чего щекотало в носу и тревожно, сладко сжималось сердце. Что-то, что напоминало о близости обнажённых тел под больничными рубашками, о жарком шёпоте в палатах после отбоя, о тайных прикосновениях в процедурных кабинетах при выключенном свете. Коридоры были длинными, как жизненный путь, и такими же запутанными. Лампы дневного света мерцали с тихим, комариным жужжанием, и тени на стенах жили своей собственной, не зависящей от людей жизнью — они сплетались в объятия, расходились, сливались вновь, словно репетировали то, на что живые пока не решались. Под подошвами его ботинок линолеум отзывался глухим, вязким эхом, и звук этот был похож на удары сердца — размеренный, влажный, затягивающий.
В отделе кадров ему выдали пропуск, халат и направление к главврачу. Кабинет Строгова находился на четвёртом этаже. Когда Денис вошёл, главврач сидел за массивным столом и напоминал памятник самому себе — гранитное лицо, мраморные плечи, глаза-ртуть, в которых не отражалось ничего, кроме собственной воли.
— Капустин? — прогудел он голосом, который, казалось, рождался где-то в недрах его грудной клетки и долго блуждал по коридорам лёгких, прежде чем выйти наружу. — Программист. Садитесь.
Денис сел. Стул был жёсткий, неудобный, словно специально созданный для того, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно и не задерживался дольше необходимого. Обивка была холодной даже сквозь ткань брюк — этот холод пробрался под кожу и остался там на весь день, как маленькое напоминание о том, что он здесь чужой.
— Значит так, — Строгов откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом, издав звук, похожий на сдавленный стон. — Больница у нас специфическая. Пятьсот сотрудников. Из них мужчин — десять. С вами — одиннадцать. Остальные — женщины. Понимаете, что это значит?
— Понимаю, — сказал Денис, хотя на самом деле не понимал ничего. Он никогда не работал в женском коллективе. Ему казалось, что это будет похоже на гарем из восточных сказок: шёлк, благовония, покорные взгляды.
— Ни черта вы не понимаете, — усмехнулся Строгов, и его серые глаза на мгновение стали похожи на два озерца ртути — холодные и текучие. — Женский коллектив — это вам не серверная. Там свои протоколы. Свои вирусы. Свои способы взлома. Они тихие. Как мыши. Пока не почувствуют слабину. А когда почувствуют — съедят с потрохами. Вы парень молодой, кровь горячая. Но вы для них — свежее мясо. Помните об этом. Будьте осторожны. И да — завтра у нас День основания. Явка обязательна. Познакомитесь с коллективом. В неформальной обстановке. Возможно, слишком неформальной.
— Я же ещё никого не знаю...
— Вот и узнаете. Сразу всех.
Когда Денис выходил из кабинета, ему показалось, что Строгов едва заметно улыбнулся — уголком рта, почти неуловимо. Но, возможно, это была лишь игра теней от настольной лампы.
В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидела секретарша. Женщина лет сорока, а то и более, в сером, мешковатом костюме, который стирал любые намёки на фигуру — как ластиком прошлись по карандашному наброску обнажённой натуры. Тяжёлые очки в роговой оправе закрывали пол-лица. Русые с проседью волосы были собраны в тугой, болезненный пучок, от которого, казалось, натягивалась кожа на висках. Она даже не подняла головы, когда он вошёл. Даже не шелохнулась. Её пальцы бегали по клавиатуре с сухим, как осенние листья, треском.
Денис хотел поздороваться, но возникло странное чувство — как будто обращаться к ней так же нелепо, как заговорить с книжным шкафом. Как будто её здесь нет. Или как будто её нет нигде. Она была как предмет обстановки — функциональный, безличный, лишённый пола и возраста. Он одёрнул себя и вышел, чувствуя смутную неловкость, за которую не мог найти объяснения. Уже в коридоре он поймал себя на странной мысли: он не смог бы описать ни одну черту её лица, кроме очков. Вся она была — отсутствие. Но почему-то именно это отсутствие засело в памяти острее, чем иное присутствие.
---
Остаток дня прошёл в суете. Денис осваивался в серверной — небольшой комнате без окон, заставленной гудящими машинами. Здесь пахло перегретым пластиком и пылью. Но ему здесь нравилось. Тихо. Никто не трогает. Только серверы гудят, как пчёлы в улье, и мигают зелёными огоньками, словно глаза неведомых существ, наблюдающих за ним из темноты. Этот механический гул проходил сквозь тело мягкой, низкочастотной вибрацией — Денис чувствовал его животом, грудью, костями. Как будто здание дышало, и его дыхание было ритмичным, машинным, безразличным ко всему живому.
Периодически заглядывали медсёстры — то принтер не работает, то компьютер завис. Он чинил, а сам смотрел на них. Женщины. Везде женщины. Молодые, пожилые, красивые, обычные, толстые, худые. Калейдоскоп плоти, упакованной в белые, зелёные и голубые халаты. От этого разнообразия кружилась голова, и Денис чувствовал себя как ребёнок в кондитерской, которому сказали: «Смотри сколько угодно, но руками не трогать». Но руки уже тянулись — не к женщинам, нет, просто в воздух, будто пытаясь ухватить это мелькание, эту плотность, эту недоступность.
Алёна из лаборатории заглянула попросить картридж. Тоненькая, русые волосы, серые глаза с длинными ресницами, которые трепетали при каждом слове. Грудь второго размера — две маленькие чайные чашки, деликатно очерченные под блузкой. Денис засмотрелся. Не просто засмотрелся — он уставился, забыв обо всём, как мальчишка, впервые увидевший женское тело. Она заметила и покраснела — медленно, мучительно, как будто краска заливала её слоями: сначала щёки, потом шея, потом ключицы, а потом — он готов был поклясться — румянец спустился ниже, под воротник блузки, к груди, которую он только что разглядывал. Она убежала, забыв картридж. Её шаги — частые, сбивчивые — ещё несколько секунд звучали в коридоре, и в их ритме было что-то похожее на испуганное сердцебиение. А он остался стоять с этим картриджем в руках, чувствуя себя дураком и завоевателем одновременно.
Лера-эпидемиолог прошла мимо серверной, даже не заглянув. Но она прошла так, что воздух в коридоре сдвинулся и ещё долго не мог успокоиться. Третий размер, бёдра — как у богини плодородия, высеченной из тёплого мрамора. От неё пахло дорогими духами — восточными, пряными, с нотой мускуса, которая обещала то, о чём приличные люди не говорят вслух. Каблуки её туфель выбивали по линолеуму дробь — чёткую, уверенную, как азбука Морзе, и эта дробь отдавалась у Дениса где-то в основании позвоночника. Она не заглянула — она прошествовала, как крейсер под всеми парусами, и воздух после неё ещё долго дрожал, сохраняя тепло её тела. Денис поймал себя на том, что принюхивается к этому следу, как пёс. И тут же устыдился. Но запах остался в ноздрях на весь день, и от него было трудно избавиться.
Катя-практикантка заблудилась и попала в серверную случайно. Первый размер, розовые кроксы, глаза по пять копеек. От неё пахло жвачкой, страхом и чем-то ещё — тем особым запахом юности, который невозможно воспроизвести никакими духами. «Ой, извините!» — пискнула она и исчезла, оставив после себя только эхо своего испуга и лёгкий аромат клубничной жвачки. Её кроксы смешно проскрипели по линолеуму, и этот звук ещё долго стоял в ушах — трогательный и нелепый.
К концу дня Денис чувствовал себя как на выставке женщин. Или в зоопарке, где он — единственный самец в вольере. Мысль была одновременно волнующей и пугающей. Он поймал себя на том, что начинает классифицировать женщин по размерам груди, как бабочек по размаху крыльев, и тут же устыдился этого. Но продолжал классифицировать. И под этим стыдом — тёплым, как подогретый коньяк, — зрело нечто иное. Предвкушение. Острое, почти болезненное, как голод, который не утолить едой.
---
Пятница. День основания больницы.
К пяти вечера официальная часть завершилась — Строгов зачитал приветствие сухим, командирским голосом, вручили грамоты, похлопали. Кто-то даже прослезился — но, скорее всего, от скуки. А к шести столовая превратилась в банкетный зал.
Столы ломились от еды. Пирожки Галины Петровны лежали горками, как груди великанши, присыпанные мукой. Соленья лоснились маслянистыми боками. Холодец дрожал при каждом шаге, как живой, и в его прозрачной глубине застыли веточки укропа — словно водоросли на дне янтарного моря. Ашот Гургенович лично руководил сервировкой. Его лысина блестела под лампами, как отполированное яблоко, живот колыхался при каждом шаге, но двигался он с грацией парохода — медленно и величественно, обходя препятствия с тем особым чутьём, которое свойственно только очень полным людям и очень опытным любовникам.
— Э, новенький! — загудел он, завидев Дениса, и его баритон прокатился по столовой, как тёплая волна. — Капустин, да? Садись, садись! У нас без формальностей. У нас — как в семье. Только лучше. Потому что в семье жена, а здесь — коньяк!
Он плеснул Денису в стакан янтарной, маслянистой жидкости. Коньяк пах дубом, ванилью и ещё чем-то неуловимым — может быть, корицей, может быть, тайной, может быть, обещанием. Капля скатилась по стенке стакана медленно, как слеза по щеке.
— За что пьём? — спросил Денис, уже предчувствуя ответ.
— За то, чтобы наши женщины были такими же сладкими, как этот коньяк, а наши мужчины — такими же крепкими!
Выпили. Коньяк обжёг горло и провалился в желудок тёплым, бархатным комком, от которого по всему телу разлилось приятное, чуть ленивое тепло. Стекло стакана, тёплое от руки, казалось живым на ощупь.
Женщины рассаживались за столами. Денис оглядел зал. Это было похоже на оживший каталог женских типов — или на гарем какого-то восточного владыки, который собирал свою коллекцию по принципу «все разные, но все прекрасны». Блондинки, брюнетки, рыжие. Молодые и зрелые. Стройные, как кипарисы, и пышные, как сдобные булки. Грудь всех размеров — от скромного первого, трогательного в своей беззащитности, до монументального пятого, который вызывал не столько вожделение, сколько почтительный трепет — колыхалась, вздымалась, притягивала взгляд. От смешения духов, пудры и разгорячённых тел воздух стал плотным, почти осязаемым — казалось, его можно резать ножом или пить, как густой ликёр.
Лера сидела напротив. Она была в облегающем платье цвета воронова крыла, которое подчёркивало всё, что можно подчеркнуть, и даже то, что, казалось бы, подчеркнуть невозможно. Ткань обтягивала её бёдра с нежностью любовника, а вырез спереди открывал ровно столько, чтобы мужское воображение дорисовало остальное — и дорисовало с лихвой. Она поймала взгляд Дениса и улыбнулась — медленно, как будто смакуя его смущение, как дорогое вино. В её тёмных глазах горел тот самый адский огонёк, который обещал рай и ад одновременно, причём в неопределённой последовательности.
Алёна сидела в углу, в скромной блузке, застёгнутой на все пуговицы — на все до единой, словно она готовилась к обороне крепости. Она тоже смотрела на Дениса — украдкой, исподтишка, короткими перебежками взгляда. Но когда он повернулся — тут же отвела глаза и покраснела. Её пальцы нервно теребили салфетку, скручивая её в жгут, разрывая на мелкие клочки, и в этом движении было что-то до болезненности интимное — как будто она ласкала не салфетку, а кого-то, кого боялась ласкать наяву.
Светочка, процедурная медсестра, сидела рядом с кем-то из врачей и смеялась громче всех. Её крашеная блондинистая голова запрокидывалась, открывая шею — белую, беззащитную, созданную для поцелуев. Её грудь при каждом смешке подпрыгивала, как два весёлых зверька, которым не сидится на месте. Мужчины за соседним столом синхронно поворачивали головы на этот смех, как подсолнухи за солнцем.
