Read the book: «Салон Китти: Секс и шпионаж в Третьем рейхе»

Name: Салон Китти: Секс и шпионаж в Третьем рейхе
ISBN: 9785002237937

Nigel Jones, Urs Brunner, Julia Schrammel

Font::

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Максим Коробов

Научный редактор: Илья Женин, канд. ист. наук

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Иллюстрации на обложке: RetroAtelier / E+ / Getty Images

This edition published by arrangement with Andrew Lownie Literary Agency Ltd and The Van Lear Agency LLC

⁂

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Пиппе

Предисловие авторов

Легенда о салоне Китти хорошо известна историкам, режиссёрам, кинозрителям и, конечно же, всякому, кто хоть сколько-нибудь глубоко интересовался историей нацистской Германии. Однако вплоть до настоящего времени в их распоряжении было мало подтверждаемых фактов, и тема обросла множеством мифов, слухов и легенд. Суть примерно такова: это был широко известный и престижный берлинский бордель, обслуживавший клиентов из высшего общества как в годы Веймарской республики, так и после прихода Гитлера к власти. Незадолго до начала Второй мировой войны нацистские спецслужбы превратили салон в хитроумно организованный пункт прослушки с тем, чтобы шпионить за высокопоставленными посетителями – как иностранцами, так и соотечественниками. Здесь использовались тщательно спрятанные микрофонные жучки, а специально обученные проститутки-шпионки, выдавая себя за «непрофессионалок», должны были вытягивать из своих клиентов конфиденциальную информацию во время постельных разговоров, завязывавшихся в ходе эротических сеансов.

Существуют разные описания салона Китти. Историк Ганс-Петер Блойель назвал его «самым выдающимся заведением любви на продажу в Третьем рейхе», автор журнала Der Spiegel Фриц Румлер – «борделем высшего класса», а режиссёр-документалист Роза фон Праунхайм – просто «местом шпионских встреч». Подлинная история и роль этого учреждения привлекали к себе внимание многих, но оказались трудноуловимыми.

Автором единственной ранее существовавшей книги на эту тему – «Мадам Китти» (Madam Kitty), которая вышла в 1973 году и легла в основу «Салона Китти», скандально известного фильма 1976 года в жанре Nazi-sexploitation, был Петер Норден (псевдоним журналиста Йозефа Фрица). По его словам, бордель стал использоваться для слежки за друзьями и врагами после того, как хозяйку и управляющую борделя Китти Шмидт самым грубым образом принудили к сотрудничеству с нацистской спецслужбой, которой руководил Рейнхард Гейдрих. Бордель открылся и работал ещё до того, как нацисты впервые проявили к нему интерес, а его владелицей была не заурядная «мадам», а умная и утончённая светская львица, вращавшаяся в кругу элиты берлинского общества межвоенного периода. Если верить рассказу Нордена, Китти была вынуждена согласиться на это тайное сотрудничество после того, как к ней применили меры жесткого воздействия в камере внутреннего изолятора печально известной штаб-квартиры нацистской тайной полиции и службы безопасности на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине. В случае отказа от сотрудничества ей угрожали отправкой в концентрационный лагерь.

Автором плана по превращению борделя в пункт прослушивания и центр шпионажа был сам Рейнхард Гейдрих. Жестокий, безжалостный и начисто лишённый морали Гейдрих был создателем и руководителем Главного управления имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt, или РСХА) – зонтичной организации, которой он подчинил все конкурирующие органы безопасности и тайной полиции рейха, создав на их основе слаженную чудовищную машину репрессий и террора. План Гейдриха относительно салона Китти был прост. Он собирался задействовать специально обученных проституток, чтобы те, встречаясь с важными дипломатами и зарубежными гостями, а также с высшими руководителями и функционерами самой нацистской партии, разыгрывали трюки в стиле Маты Хари. Секс-работницы должны были извлекать информацию из разговоров своих клиентов, которые параллельно без их ведома фиксировались скрытыми подслушивающими устройствами – лучшими из тех, что можно было найти на тот момент. Разговоры записывались на восковые диски или недавно изобретённые магнитные ленты и постоянно прослушивались группой технических специалистов СС, разместившейся в подвале борделя.

Урс Бруннер впервые наткнулся на эту удивительную историю в декабре 2011 года, когда к его кинокомпании Angel & Bear Productions обратился продюсер Марк Бут, который рассматривал возможность создания нового фильма на основе этого сюжета. Он искал делового партнёра для написания сценария и производства кинокартины, и его предложение выглядело перспективным. В портфолио Марка имелись лицензионные права на фильмы итальянского режиссёра Тинто Брасса, в том числе на его фильм 1976 года «Салон Китти», который газета Frankfurter Allgemeine Zeitung окрестила «наиболее изысканным из всего кинотреша о нацистах».

Нас привлекла идея заняться этой историей, потому что в то время продюсеры кино и телевидения вновь стали проявлять интерес к Берлину межвоенного периода. Всегда завораживавший художников город героев «Кабаре» и веймарского декаданса накануне захвата власти Гитлером теперь позволял придать экранному образу нацистов нюансы, которых не было раньше. Если раньше их показывали исключительно одномерно – бандитами и «плохими парнями» в боевиках, то теперь ситуация изменилась. Им уже не обязательно было демонстрировать свои извращения в эксплуатационных порнофильмах. Теперь они могли играть и главные роли – причём в серьёзных кинолентах с претензиями на «Оскар», таких как снятый в 2005 году «Бункер» (Downfall). Качественные немецкие телесериалы о том, как нацизм постепенно вызревал в Веймарской республике, например «Наши матери, наши отцы» (Unsere Mütter, unsere Väter) 2013 года или «Вавилон-Берлин» (Babylon Berlin) 2017 года, пользовались спросом во всём мире. Точно так же обстояло дело и с англо-американскими кинопроектами: «Операция "Валькирия"» (Valkyrie) 2008 года с Томом Крузом в роли графа Клауса фон Штауффенберга (несостоявшегося убийцы Гитлера) и выдающимся британским актёрским составом или «Бесславные ублюдки» Квентина Тарантино 2009 года стали не менее успешными примерами этого жанра.

Первый и самый насущный вопрос, с которым мы столкнулись, исследуя историю салона Китти, заключался в том, в какой именно степени она основана на исторических документах, находящихся в открытом доступе, и что в ней взято из вторичных источников или литературы. Приступив к поиску документально подтверждаемой сюжетной линии, мы сделали поразительное и весьма отрезвляющее открытие: практически не существует достоверных источников, касающихся того, что происходило в салоне Китти, а также людей, регулярно наведывавшихся в бордель на Гизебрехтштрассе, 11, в западноберлинском районе Шарлоттенбург. По крайней мере, таков был результат первого – на тот момент скорее поверхностного – этапа нашего расследования. Вместо неопровержимых фактов мы столкнулись со множеством легенд и причудливых слухов, приправленных зловещими историями, явно созданными ради коммерческой эксплуатации. Поэтому первоначально мы были вынуждены согласиться с газетой Die Welt, которая в 2004 году пришла к следующему выводу:

На Гизебрехтштрассе действительно был бордель, а работавшие там женщины, возможно, были информаторами полиции. Всё остальное, что рассказывают о «Салоне Китти», скорее всего, является выдумкой, сотканной из фрагментов исторических знаний, извращённых фантазий и аналогий с методами современных разведывательных служб.

Однако вместо того, чтобы просто принять этот обескураживающий вывод, мы поддались искушению копнуть немного глубже. К дальнейшим поискам нас подтолкнула книга Петера Нордена «Мадам Китти», вышедшая в 1973 году. Несмотря на все присутствующие там вымышленные сцены и выдуманные диалоги, а также заявление самого автора, признавшегося, что его «документальный роман» находится где-то посредине между фактом и вымыслом, нам показалось, что в тексте всё же содержится некое ядро истины, которое можно увязать с доказуемыми фактами. Кроме того, сам Норден с гордостью назвал свою книгу «правдивой историей». При всём уважении к изобретательности и воображению писателя нам было трудно поверить, что он просто выдумал все эти «факты». Так или иначе, это подстегнуло наш интерес и любопытство, поэтому мы приобрели права на экранизацию книги Нордена и взялись за собственное серьёзное расследование тёмного прошлого Китти Шмидт и подробностей того, что же всё-таки происходило в её заведении на Гизебрехтштрассе.

Мы начали с систематического изучения доступной литературы и архивов, а также свидетельств современников, статей в прессе, кино- и фотоматериалов. Наш поиск занял несколько лет и оказался крайне увлекательным, при этом потребовал много времени и усилий. В конце концов по мере накопления материала мы забыли о нашем первоначальном замысле просто снять фильм – и в результате на свет появилась эта книга.

Книга прослеживает деятельность и жизненный путь владелицы одноимённого салона – самой Китти Шмидт – и через призму её личности рассказывает историю публичного дома, которым она заведовала. Мы стараемся как можно строже отделять факты от вымысла. Мы опирались на воспоминания современников, а также на мемуары, фотодокументы и многочисленные вторичные источники, и нам удалось пролить свет на это очень запутанное дело и рассказать наконец в полном масштабе историю салона, его хозяйки, её «девочек», а также «гостей», которых они услаждали и за которыми шпионили.

Историю салона Китти невозможно адекватно изложить и до конца понять без более полного знакомства с Третьим рейхом, тем обществом, которое породило этот феномен, а также с историей и методами работы шпионских, полицейских и разведывательных служб этого государства. Поэтому мы провели исследование и этого аспекта тоже – с тем, чтобы вписать наш сюжет в более широкий контекст веймарского Берлина – с его ночной жизнью, славившейся своим развратом и декадансом, его проституцией. Мы также изучили те приёмы и методы, к которым прибегали нацисты, использовавшие секс и эротику ради того, чтобы проворачивать свои тёмные дела.

Мы описываем ту роль, которую секс и проституция играли в Германии в целом в 20-е и 30-е годы прошлого века. Мы пытаемся заглянуть за кулисы гламурного Веймара, изображённого в таких фильмах, как «Кабаре» (Cabaret), и увидеть таившуюся за ним прозаическую реальность. Мы внимательно изучили поразительное многообразие клубов и заведений, специализировавшихся на предоставлении сексуальных услуг, которые были доступны людям с деньгами, в страдающей от экономического кризиса и доведённой до отчаяния в политическом плане стране. Мы показываем, как нацисты использовали и извращали секс, когда пришли к власти в 1933 году, подавляя все сколько-нибудь яркие проявления эротизма, с одной стороны, а с другой – используя его в своих собственных порочных целях. Примерами второго могут служить публичные дома в концентрационных лагерях или программа «Лебенсборн» («Источник жизни»), основанная на расистской идеологии нацистов и ставившая своей целью выведение «чистой» арийской расы: женщин поощряли рожать детей от офицеров СС вне рамок «буржуазного» брака.

Мы расскажем историю конкурирующих полицейских и разведывательных служб нацистов: гестапо, крипо (криминальная полиция), абвера (военная разведка), СС и собственной службы безопасности этой организации – СД (Sicherheitsdienst), которая была создана и управлялась Гейдрихом. Мы поведаем о наполненном удивительными перипетиями соперничестве и странных – в диапазоне «от любви до ненависти» – отношениях между Гейдрихом и его наставником адмиралом Вильгельмом Канарисом, главой абвера. Мы продемонстрируем, как всепроникающее нацистское полицейское государство создавало атмосферу страха и террора, официально поощряя доносы со стороны простых граждан на тех, кого подозревали в оппозиционности или недостаточном патриотизме. Нацистское государство, как мы четко показываем, никоим образом не являлось тщательно отлаженным механизмом, работавшим с беспощадной эффективностью. Напротив, это был своего рода вечный бардак, в котором участвовали одержимые ревностью руководители и их ведомства, конкурировавшие между собой, то и дело вставлявшие друг другу палки в колёса и питавшиеся взаимным недоверием и ненавистью.

Не менее свирепыми были личные схватки между нацистскими главарями, толкавшимися локтями друг с другом, чтобы привлечь к себе внимание и благосклонность фюрера. Соперничество между Герингом, Геббельсом, Рёмом, Риббентропом, Борманом, Гиммлером и Гейдрихом представляло собой ни на минуту не прекращавшуюся битву, которая весьма поспособствовала финальному краху Третьего рейха. Мы рассматриваем биографии этих безжалостных людей, пытаясь определить, как их личные черты и сексуальные предпочтения повлияли на катастрофический ход немецкой – и европейской – истории XX века.

Однако основной темой книги остаётся невероятная история самого салона Китти и загадочные мотивы его хозяйки. Мы исследуем возникновение этого наиболее эксклюзивного из всех «домов наслаждений» в веймарском Берлине и то, как и почему он превратился в нацистский бордель, где власть шпионила за ничего не подозревавшим обществом. Мы проследим за жизненным путём Китти Шмидт, уделив особое внимание воспоминаниям тех, кто лично контактировал с ней до, во время и после того, как она стала самой скандальной «мадам» Германии. Мы поставим вопрос о мотивах Китти: была ли она циничной оппортунисткой, добровольной марионеткой нацистов, которые внедрились в её заведение и взяли его под свой контроль, – или же просто женщиной, которая делала всё возможное, чтобы уцелеть в атмосфере невыносимого давления и угроз? И как именно эта арийка, среди друзей и клиентов которой было много евреев, воспринимала всепроникающий антисемитизм, ставший определяющей чертой нацистского режима?

Наконец, мы отправимся на Гизебрехтштрассе, 11, и лично посетим то здание, которое находится в самом центре нашей истории, чтобы увидеть, как оно выглядит сегодня. Хотя в 1943 году салон Китти был сильно повреждён в ходе бомбёжек союзников, он всё же уцелел во время апокалиптического разрушения города в 1945 году – и полная превратностей судьбы история продолжилась. Мы перешагнём пороги комнат, через которые до нас переступало множество «выдающихся» (и не очень выдающихся) ног, вновь посетим «альковы любви», где было неосторожно выплеснуто огромное количество секретов, и спустимся в подвалы, где бдительные уши эти секреты тщательно выслушивали и фиксировали полученную информацию. Снимая покровы с истории салона Китти, мы предаём огласке одну из самых последних нерассказанных историй Третьего рейха, его вождей и Второй мировой войны.

Найджел Джонс, Урс Бруннер, Юлия Шраммель

Глава 1
«Трахаться ради фюрера»
Рождение салона Китти

У группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха родилась идея. В этом не было ничего необычного, ведь внушающий страх глава Reichssicherheitshauptamt (Главного управления имперской безопасности, РСХА) нацистской Германии – организации, объединившей под своей крышей основные репрессивные органы гитлеровского режима, – всегда был неиссякающим генератором планов по усовершенствованию системы контроля, запугивания и террора в отношении безропотного населения страны. Однако нынешний замысел, впервые сложившийся в голове у Гейдриха незадолго до начала Второй мировой войны, отличался своей дерзостью и безнравственностью даже по извращённым меркам человека, прозванного «палачом Гитлера».

Его суть состояла в том, чтобы, по вульгарному выражению одного современного немецкого историка, «трахаться ради фюрера». Гейдрих намеревался взять под свой контроль самый скандальный и элитный бордель Берлина, который был известен как «Салон Китти». План этот предусматривал использование новейших высокотехнологичных подслушивающих устройств в сочетании со специально подобранными и обученными женщинами – которые отличались как своим сексуальным обаянием, так и преданностью делу нацизма, – чтобы шпионить за мужской клиентурой борделя. Агенты Гейдриха должны были обрабатывать прибывавших с визитом в столицу рейха высокопоставленных иностранцев и ненавязчиво направлять их предаться утехам в первейшем «доме наслаждений» столицы.

Гейдрих обладал весьма циничным взглядом на человеческую природу и прекрасно знал о моральной неустойчивости своих коллег из числа нацистских руководителей. Он понимал, что в числе посетителей борделя непременно окажутся и ведущие национал-социалисты. Ещё бы, ведь он и сам нередко прибегал к услугам подобных заведений. К тому же он совершенно не стеснялся шпионить за своими коллегами и соперниками. Полученной таким образом информации предстояло пополнить запас компрометирующих тайн, собранных в папках, которые постепенно накапливались в сейфе его кабинета.

По замыслу Гейдриха, едва переступив порог заведения, расположенного по адресу Гизебрехтштрассе, 11, в фешенебельном квартале Шарлоттенбург в западной части города, посетители должны были подпасть под обаяние его знаменитой хозяйки и «мадам» – самой Китти Шмидт. Щедро угостив гостей шампанским, изысканными винами или крепкими напитками в непринуждённой буржуазной атмосфере роскошного зала для приёмов (его украшали бархатные кресла и занавески, репродукции картин старых мастеров и настенные зеркала в уютном стиле бидермайер), Китти в качестве жеста, свидетельствующего о доверии и уважении к гостю, доставала свой особый «интимный» альбом.

В этом иллюстрированном досье были представлены соблазнительные фотографии 20 девушек, работавших в салоне. Мужчины, с нетерпением листавшие страницы альбома, не догадывались, что все эти девушки одновременно являются агентами Sicherheitsdienst (СД) – эсэсовской спецслужбы Гейдриха. Строго отобранные по своей физической привлекательности, сексуальной страстности и наличию эротических навыков – а некоторые из них относились к высшим кругам светского общества рейха, – эти женщины также проходили через сито отбора по интеллекту и свободно владели по крайней мере одним иностранным языком. Но в первую очередь они были слепо преданными и идеологически подкованными сторонницами национал-социализма. Тех, кто соответствовал базовым параметрам для предполагаемой роли, посвящали в ряды СС и обучали сочетать профессиональное «ремесло» с более тонкой агентурной работой: вытягивать из клиентов во время постельных посткоитальных разговоров конфиденциальную информацию.

В то же самое время – и в тайне от ничего не подозревавших клиентов – все их разговоры записывались скрытыми микрофонами, которые в количестве примерно 50 штук были аккуратно установлены в «альковах любви» салона. Звуки и слова, улавливаемые этими жучками – самой современной на тот момент технологией из арсенала средств слежки СД, – передавались по протянутым в полостях стен проводам в подвал салона Китти. Здесь команда из пяти технических специалистов СД (давших подписку о неразглашении под страхом смерти) несла круглосуточное дежурство, записывая и прослушивая записи на восковых дисках или более современных магнитных лентах. Принцип резервной подстраховки был типичен для страдавшего тяжёлой формой перфекционизма Гейдриха, обеспечивая проекту двойную надёжность и давая двойную гарантию успеха. Но все эти планы пока ещё лишь угадывались в блеске узких буравящих собеседника глаз Гейдриха – в тот день 1939 года, когда шеф РСХА вызвал к себе в кабинет своего наиболее надёжного и эффективного подручного – Вальтера Шелленберга.

Встреча, которая ознаменовала рождение салона Китти, состоялась в кабинете Гейдриха во дворце принца Альбрехта – огромном и просторном здании XVIII века в стиле рококо, которое когда-то принадлежало Гогенцоллернам – бывшему правящему дому кайзеровской Германии. Вскоре после прихода нацистов к власти в 1933 году дворец и окружающие его здания, в том числе бывший отель «Принц Альбрехт» и находившийся по соседству Музей искусств и ремёсел, были захвачены разраставшимися как на дрожжах спецслужбами нацистов и превращены в штаб-квартиру их карательных органов, наводивших ужас на население. Главное управление гестапо (тайной политической полиции) располагалось внутри комплекса вместе с центральным руководством СС – элитной нацистской организации, личный состав которой обеспечивал работу концентрационных лагерей. Позднее из их числа будет набираться персонал для реализации самой чудовищной миссии нацистского режима – истребления европейских евреев. Там же располагалась служба безопасности СД – внутреннее подразделение СС, отвечавшее за разведку и шпионаж. Подвалы дворца были переоборудованы под тесные, лишённые окон тюремные камеры, где содержались в заключении, подвергались избиениям, издевательствам, а иногда и казням не только открытые противники режима, но и те, кто просто навлекал на себя какие-то подозрения. К концу 1930-х годов одно лишь выражение «Принц-Альбрехтштрассе» стало устрашающим эвфемизмом. Каждому немцу этот адрес был известен как место террора, пыток и бесследных исчезновений в «ночи и тумане» – Nacht und Nebel – системы концентрационных лагерей. Для очень многих попадание сюда означало смерть.

Верховным пауком в центре этой паутины террора был сам Рейнхард Гейдрих. Крайне умный и столь же жестокий, циничный и безжалостный Гейдрих к тому же был въедливым и вечно подозрительным бюрократом, воображавшим, что все окружавшие его люди – будь то убеждённые нацисты, послушные исполнители и откровенные враги – по своей натуре не менее злонамеренны, чем он сам. Поэтому он постоянно накапливал свой массив информации – касавшейся отрицательных черт характера и личных слабостей сотен государственных чиновников, которые работали под его началом, – чтобы воспользоваться ею, как только для этого появится возможность или необходимость. План по превращению элитного борделя в центр шпионажа идеально подходил для подобной цели.

Гейдрих, подчинявшийся, помимо самого Гитлера, только своему непосредственному руководителю по линии СС рейхсфюреру Генриху Гиммлеру, в 1939 году был занят доработкой ранее намеченных бюрократических планов, которые предстояло завершить в течение года. Необходимо было провести окончательную централизацию органов государственного террора, собрав их в единую организацию под его личным контролем, – Главное управление имперской безопасности, или РСХА. В роли верховного распорядителя всеимперского аппарата террора, шпионажа и репрессий Гейдрих, которому едва исполнилось 35 лет, полностью заслужил восхищённое уважение Гитлера, назвавшего его «человеком с железным сердцем». Гейдриха опасались и ненавидели даже его ближайшие коллеги: его соперник по работе в разведке адмирал Вильгельм Канарис отозвался о нём как о «самом умном чудовище» рейха. Грозный, но извращённый мозг жестокого и хладнокровного Гейдриха порождал всё новые дьявольские схемы, направленные на расширение его паутины контроля. Собственно, ради этого он в тот день и вызвал к себе Шелленберга.

Казалось, Вальтера Шелленберга отливали по той же – созданной из чистого зла – форме, что самого Гейдриха. Этот 30-летний (моложе своего шефа) юрист, ставший сотрудником СД, был выходцем из такой же мелкобуржуазной и музыкальной среды. Если отец Гейдриха Бруно сочинял не пользовавшиеся большим успехом оперы в стиле Вагнера и руководил консерваторией в своём родном городе Галле, то отец Шелленберга занимался производством роялей в западногерманской земле Саар. В период Веймарской республики обе семьи пострадали от экономического кризиса, вызванного безудержной инфляцией 1920-х годов. В результате многие семьи среднего класса, такие как Гейдрихи и Шелленберги, оказались ввергнуты в благородную нищету; это превратило их во врагов демократии и сделало лёгкой добычей для экстремистской пропаганды набиравшего силу нацистского движения. Из-за стеснённого материального положения Шелленберги вынуждены были даже покинуть Германию и перебраться в соседний Люксембург. После возвращения на родину Вальтер Шелленберг поступил на юридический факультет Боннского университета и во время учёбы был завербован СД в качестве информатора. В 1933 году он вступил в СС.

Своим интеллектом и циничной готовностью перешагнуть через формальные юридические ограничения ради партийных нужд и собственных карьерных амбиций молодой человек вскоре привлёк к себе благосклонное внимание Гейдриха. Успешно справившись с различными шпионскими заданиями во Франции и Италии и пройдя посвящение в тайный мир разведки, Шелленберг вместе с Гейдрихом приступил к подготовке почвы для создания РСХА в качестве центрального инструмента нацистского государственного террора, не ограниченного принципом верховенства закона. Именно Шелленберг предложил название и представил проект организационной структуры РСХА, и именно в ходе этой работы Гейдрих поручил ему дополнительное задание – создать центр шпионажа под видом салона Китти.

Как Гейдрих, так и Шелленберг вряд ли могли служить образцовыми примерами официальной государственной линии в том, что касалось сексуальной морали и супружеской верности – всего того, что лидеры Третьего рейха неустанно проповедовали, но чего редко придерживались сами. В 1931 году Гейдрих был вынужден уйти в отставку со своего первого места службы на флоте по приговору суда чести за «поведение, недостойное офицера». Он нарушил данное им обещание жениться на дочери одного влиятельного человека, бывшего другом командующего флотом адмирала Эриха Редера. Позорный эпизод, однако же, в итоге стал трамплином для его впечатляющего карьерного взлёта в нацистской разведке. Женщина, на которой он всё-таки женился в том же году, ярая нацистка Лина фон Остен, уговорила своего безработного мужа направить Гиммлеру предложение по созданию разведывательной службы для нужд СС. У Гейдриха не было никакого опыта в области разведки (на флоте он был специалистом по связи), но, запойный читатель бульварной литературы про шпионов, он использовал приобретённые таким образом познания и свой собственный врождённый интеллект, чтобы в течение получаса набросать общую схему организации, которая под его руководством вскоре превратится в службу СД. Гиммлер был должным образом впечатлён представленным эскизом, а также белокурым, с безупречной арийской внешностью высоким молодым человеком – и принял его на работу.

Состоя в браке с Линой и став отцом четверых детей, Гейдрих тем не менее испытывал потребность в сексе и был постоянным посетителем берлинских борделей. Скорее всего, подобного рода визиты и навели его на мысль использовать публичный дом в качестве пункта прослушки. Шелленберг не принадлежал к страстным любителям сексуальных приключений, как его шеф, но при этом не уступал ему в чёрствости и безнравственности. Незадолго до описываемых событий он бросил свою первую жену – швею скромного происхождения, которая была на восемь лет его старше, из-за того что она выглядела неподходящей спутницей жизни с точки зрения его будущих карьерных устремлений. При этом первая фрау Шелленберг, Кэте Кортекамп, ранее щедро оплачивала его обучение в университете. После расставания с брошенной супругой Шелленберг в качестве утешительной компенсации подарил ей швейную фабрику, конфискованную у еврейских владельцев.

Его вторая жена, брак с которой Шелленберг заключил в 1940 году после развода с Кэте, – Ирена Гроссе-Шёнепаук, представительница среднего класса, высокая и элегантная – представлялась ему более подходящим партнёром для той будущей роли, в которой он себя видел. Если у Шелленберга и были какие-либо буржуазные предрассудки относительно подпольного мира коммерческого секса, он готов был по приказу Гейдриха подавить их, руководствуясь высшими соображениями, и прежде всего стремлением угодить своему шефу и продвинуться по служебной лестнице.

Согласно небеспристрастной версии событий, изложенной после войны самим Шелленбергом, первый – неожиданный – вопрос Гейдриха в ходе их встречи касался того, верен ли он своей жене. Когда Шелленберг ответил утвердительно – несмотря на то что как раз в этот период он находился в процессе развода со своей первой женой и замены её на следующую, – Гейдрих приступил к изложению своего грандиозного плана. Он сообщил Шелленбергу, что ему становится всё труднее собирать информацию с использованием стандартных методов и каналов – донесений информаторов и платных агентов. Не будет ли более практичным и результативным подслушивать интересующих личностей в неформальной обстановке и атмосфере, такой, где алкоголь скорее развяжет им языки? Он добавил, что подразумевает присутствие молодых и привлекательных женщин в ресторане или, возможно, в каком-то более уединённом месте, где они могли бы слушать своих подвыпивших кавалеров и фиксировать информацию, которая представляет интерес для спецслужб.

По словам Петера Нордена, автора вышедшей в 1973 году книги «Мадам Китти», Шелленберг, ознакомившись с подробностями, умолял доверить осуществление этого плана ему. Гейдрих был занятым человеком. Он тут же поручил Шелленбергу в течение недели подготовить первый предварительный доклад и отправил его восвояси. Возможно, среди причин, по которым Гейдрих для создания салона Китти выбрал именно Шелленберга, была ещё одна, тайная, которая хорошо укладывалась в коварную и злобную натуру шефа СД: он подозревал, что его молодой протеже втайне состоит во внебрачной связи с одной тоже молодой замужней женщиной. По восхитительной иронии судьбы, этой особой была не кто иная, как его собственная супруга, Лина Гейдрих.

Нет никаких сомнений, что в конце 1930-х годов брак четы Гейдрихов пребывал в состоянии глубокого кризиса. Поглощённый строительством своей империи террора, Гейдрих проводил всё меньше и меньше времени со своей женой и маленькими детьми. Лина всерьёз подозревала, что её муж, весьма охочий до секса, находит время, чтобы шляться по ночным кабакам и борделям и предаваться случайным половым связям. Лина, со своей стороны, была не из тех женщин, которые готовы безропотно принять измену мужа и молчать, как подобает хорошей арийской жене. Будучи по натуре сильной личностью, Лина мстила, заводя собственные любовные интрижки. Рассказывали, будто бы у неё был роман с нацистским художником Вольфгангом Вилльрихом, который писал картины и рисовал портреты её супруга в 1935 году, и с офицером СС по имени Вильгельм Альберт. Однако наиболее значимой для истории салона Китти была её «дружба» с Шелленбергом.

Несомненно, что Лина и Шелленберг вступили в близкие отношения вскоре после их первой встречи на одном официальном мероприятии в 1935 году. После войны Лина сама призналась, что намеренно у всех на глазах флиртовала с симпатичным молодым сотрудником, желая вызвать ревность у своего супруга. Но совершенно не исключено, что связь между ними зашла гораздо дальше. Разумеется, у Гейдриха были веские основания полагать, что так оно и произошло. В своих собственных послевоенных воспоминаниях Шелленберг описывает одну крайне необычную историю. После характерной вечерней попойки, в ходе которой Шелленберг расслаблялся в компании своего шефа и ещё одного зловещего сотрудника полицейского аппарата, Генриха Мюллера, Гейдрих вдруг заявил Шелленбергу, что подсыпал в его бокал смертельный яд – и даст ему противоядие только в том случае, если Шелленберг расскажет правду о своих отношениях с Линой. Шелленберг не задумываясь пробормотал что-то вроде признания в интимной близости, после чего, по собственным словам, решил, что впредь ему будет лучше воздержаться от всякого общения с Линой Гейдрих. Если в этом рассказе есть хоть крупица правды, то вполне вероятно, что назначение Шелленберга ответственным за операцию в салоне Китти было извращенной формой мести, которая родилась в воспаленном мозгу Гейдриха.

Планировать секретные операции и одновременно плести интриги ради удовлетворения своих собственных непомерных, практически безграничных амбиций, жажды личной власти – всего этого более чем достаточно, чтобы полностью поглотить рабочее время любого человека. Неудивительно, что Гейдрих постоянно пребывал в состоянии крайнего напряжения. В редкие часы, свободные от сидячей кабинетной работы в службе безопасности, молодой и маниакально активный группенфюрер СС искал отдыха и развлечений. Вначале он обратился к спорту. Он был фехтовальщиком олимпийского уровня, заядлым пловцом и яхтсменом. Однако же понятно, что лишь очень смелый, если не сказать безрассудный противник отважился бы превзойти его в поединке на рапирах или саблях. Кроме того, Гейдрих был умелым наездником и, как и заместители фюрера Герман Геринг и Рудольф Гесс, имел лицензию пилота, которой пользовался с необычной для одного из высших руководителей рейха дерзостью и легкомыслием.

С началом войны группенфюрер стал совершать боевые вылеты – как на Западном, так и на Восточном фронте. Во время польской кампании 1939 года он летал в качестве бортового стрелка. Вскоре после того, как в мае 1940 года гитлеровцы перешли в наступление в Западной Европе, Гейдрих серьёзно пострадал в авиакатастрофе. Но это его ничуть не смутило. Когда в июне 1941 года началась операция «Барбаросса» (вторжение в Советский Союз), Гейдрих принял участие в боях с русскими, пилотируя один из лучших истребителей рейха, «Мессершмитт Бф-109», который был украшен рунами СС в качестве его личной эмблемы.

22 июля, ровно через месяц после начала вторжения, удача вновь изменила ему. Самолёт Гейдриха был подбит зенитным огнём, впрочем, ему удалось совершить аварийную посадку. В течение двух дней он считался пропавшим без вести, застряв на нейтральной полосе между немецкими и русскими окопами, но в конце концов сумел пробраться к своим. Когда Гитлер узнал об этой едва не закончившейся смертью авантюре «человека с железным сердцем», он полностью запретил ему летать, и лишённому неба Гейдриху вновь пришлось искать способы, как разрядить своё постоянно накапливающееся напряжение на земле.

До войны, продолжая работать над расширением своей разведывательной империи, Гейдрих регулярно присутствовал на музыкальных вечерах и семейных обедах в доме своего соперника адмирала Вильгельма Канариса, который знал его по службе на флоте. «Маленький адмирал» руководил службой военной разведки абвер и был тонким знатоком человеческой натуры. Он не уступал Гейдриху в изощрённости ума, но в нём не было его беспринципности и кровожадной жестокости (за что он в итоге и поплатился). Наблюдая за Гейдрихом с близкого расстояния, Канарис смог почувствовать, что под приветливой внешностью его коллеги таится в самом буквальном смысле смертельный враг.

Однако такие чинно протекавшие вечера, во время которых Гейдрих не раз скрещивал шпаги в словесных баталиях с адмиралом, не могли в полной мере утолить его постоянную жажду риска. Сдерживаемый фюрером, а также Гиммлером – единственными людьми в рейхе, которых он не смел ослушаться, – внутри Гейдрих кипел от разочарования. Он собирал небольшие группы своих сотрудников и отправлялся с ними на прогулки по улицам и ночным заведениям Берлина, где предавался пьянству и распутству. Такие походы чаще всего заканчивались под утро, когда группенфюрера обнаруживали в объятиях одной или нескольких проституток. Ещё до того, как его посетила мысль использовать заведение вроде салона Китти для шпионажа, он успел хорошо изучить среду, в которой вращался. Поговаривали, будто однажды, вернувшись домой после такой загульной ночи и увидев собственное отражение в большом зеркале, Гейдрих спьяну принял самого себя за злоумышленника, вытащил пистолет и выстрелил в стекло. Будь это правдой, можно было бы сказать, что в кои-то веки Гейдрих не промахнулся и попал в истинного виновника собственных проблем.

В 1939 году Гейдрих по-прежнему находился на подъеме и не собирался останавливать свой стремительный карьерный взлёт. Одним из очевидцев, имевших возможность наблюдать за поведением и методами этого человека, был Ойген Дольман – дипломат и член СС, который исполнял обязанности личного переводчика Гитлера во время многочисленных встреч фюрера с его фашистским другом, марионеткой и соучастником преступлений – итальянским диктатором Бенито Муссолини. Дольман пережил войну и в 1967 году на страницах журнала Der Spiegel вспоминал о своих наблюдениях за Гейдрихом в Риме и Неаполе в апреле 1938 года.

Перед одной из встреч на высшем уровне между фюрером и дуче, которая должна была состояться во время визита Гитлера в Италию, группенфюреру поручили лично обеспечивать безопасность мероприятия. Дольман, которого с самого начала поразил «ледяной, голубоглазый холод и суровость человека, занимавшего второй по важности пост в полиции Германии», оказался совершенно не готов к тому, что произошло дальше. Однажды вечером в Неаполе Гейдрих попросил Дольмана составить ему компанию по пути в известный неаполитанский бордель под названием «Дом провинций». Дольман утверждал:

Он поделился со мной своими планами взять под опеку одно такого рода заведение в Берлине, где влиятельные друзья, дипломаты и другие господа из высшего общества будут предаваться ночным развлечениям – и всё это будет контролироваться им с помощью встроенных подслушивающих устройств.

О том, принял ли он приглашение Гейдриха посетить публичный дом, осмотрительный дипломат предпочёл умолчать.

Если верить Дольману, идея использовать бордель для своих тайных махинаций начала вызревать в голове у Гейдриха по крайней мере за год до того, как он вызвал к себе в кабинет Шелленберга и поручил ему приступить к осуществлению плана. В пользу того, что дипломат говорит правду, свидетельствует тот факт, что упомянутый им бордель в Неаполе на самом деле существовал и продолжал функционировать ещё в 1949 году. На тот момент «Дом провинций» был не более чем одним из 717 итальянских борделей с государственной лицензией, в которых на постоянной основе трудилось около 4000 проституток. Система прекратила своё существование лишь в сентябре 1958 года, когда лицензированные публичные дома закрылись.

Шелленберг был не единственным из подручных Гейдриха, кому тот поручил организовать операцию с салоном Китти. Чтобы шпион шпионил за шпионом, а у доброго полицейского был злой напарник, он выбрал гораздо более грубое и жёсткое существо – Альфреда Науйокса, который вскоре обзаведётся неофициальным прозвищем «человек, который начал Вторую мировую войну». Уроженец северогерманского порта Киль, Науйокс работал автомехаником, а затем изучал инженерное дело в университете своего родного города. Любитель рукоприкладства, Науйокс ещё в студенческие годы стал непрофессиональным боксёром и тогда же присоединился к нацистам. В кровавых стычках между нацистами и коммунистами, которые в начале 1930-х годов вспыхивали по всей Германии, он приобрёл репутацию надёжного уличного бойца.

После прихода нацистов к власти Науйокс был принят в СД Гейдриха, первоначально в качестве простого водителя. Распознав склонность этого громилы к насилию, его презрение к закону и готовность идти на риск, в 1934 году Гейдрих поручил Науйоксу первое заказное убийство. Науйоксу было приказано отправиться в соседнюю Чехословакию – страну, где Гейдрих в итоге встретит свою судьбу, – и устранить человека, который стал особо болезненной и острой занозой в боку нового режима.

1934 год был тем моментом, когда долго назревавший конфликт между Гитлером и штурмовыми отрядами (Sturmabteilung, или СА) приблизился к своей кровавой развязке. Трёхмиллионная армия коричневорубашечников СА представляла собой военизированное крыло нацистской партии, накачавшей себе бандитские мускулы в ходе смертоносной уличной войны, которую она вела со своими противниками из числа коммунистов и социал-демократов в период Kampfzeit – борьбы, сопровождавшей приход нацистов к власти. Под руководством Эрнста Рёма, бывшего фронтовика с лицом, покрытым шрамами, и одного из старейших и ближайших соратников Гитлера, СА всегда пользовались полунезависимым, автономным статусом по отношению к партии. Проложив фюреру дорогу к власти своими кулаками, дубинками и револьверами, штурмовики жаждали насладиться плодами долгожданной победы.

Однако Гитлер лелеял на этот счёт другие планы. Он ещё не получил полного контроля над государством, и первый год у власти был опасным и щекотливым периодом для нового канцлера. Партнёры Гитлера по правящей коалиции из числа консерваторов, питая отвращение к грубому беззаконию СА, в любой момент могли убедить своего покровителя президента Гинденбурга отправить в отставку человека, которого сам Гинденбург презирал как «богемского ефрейтора», и объявить в стране военное положение. Поэтому вермахт (вооружённые силы) и консервативно настроенные нацисты, такие как Геринг, всё сильнее давили на Гитлера, требуя от него обуздать или даже полностью разгромить неуправляемых и буйных штурмовиков.

Рём, в ослеплении не замечавший сгущавшихся над ним политических туч, был озабочен планами по включению армии в состав СА и завершению того, что он называл «второй революцией». Временами, когда у него развязывался язык, он даже говорил о том, что не прочь избавиться от самого Гитлера. Гиммлер и Гейдрих разглядели в этом шанс для себя. Обезглавив и кастрировав СА, они получали прекрасную возможность многократно нарастить мощь своих СС. Одетые в чёрное эсэсовцы были намного более дисциплинированной, элитарной и идеологизированной силой, чем грубые коричневорубашечники. Происходя по большей части из благополучных семей среднего класса, они презирали своих пролетарских соперников из СА.

Рудольф Формис, которому предстояло стать жертвой Науйокса в Чехословакии, раньше был членом СА из Штутгарта. Радиоинженер по профессии, он рассорился с нацистами и подвергся изгнанию из их рядов после того, как выяснилось, что одна из его бабушек была еврейкой. Расставшись с последними иллюзиями, Формис решил отомстить. Используя свои навыки связиста, он перерезал стационарную линию, по которой транслировалась одна из речей Гитлера, и прямо посреди выступления лишил фюрера большей части аудитории. Формис был арестован гестапо, жестоко избит и заключён в один из недавно появившихся концентрационных лагерей, где вне рамок судебной системы и в жесточайших условиях содержались тысячи противников нацистов. Через какое-то время Формису удалось бежать и добраться до чешской столицы Праги.

Здесь он присоединился к Отто Штрассеру, ещё одному бывшему нацисту, перешедшему в лагерь противников Гитлера. Одно время он, как и Рём, был близким соратником фюрера, но затем впал у него в немилость. Рём и Штрассер воспринимали социалистическую составляющую национал-социализма всерьёз и полагали, что Гитлер продался «реакции» (так нацисты обычно называли враждебно настроенных консерваторов), связавшись с капиталистами, которые финансировали набиравшую силу партию. В 1933 году исключённый из рядов НСДАП Штрассер бежал в Прагу и организовал здесь движение оппозиции в изгнании, выступавшее под названием «Чёрный фронт».

В июле 1934 года Гитлер наконец смог свести счёты и с СА Рёма, и со своими консервативно настроенными критиками. Учинённая в те летние выходные кровавая расправа вошла в историю как «ночь длинных ножей». Одной из самых заметных жертв чистки оказался Грегор Штрассер, старший брат Отто – и смелый критик Гитлера внутри партии. Как и Отто, он причислял себя к социалистам. Во многом благодаря его организаторским способностям партия смогла укрепиться за пределами его родной Баварии. Гитлер порвал с ним незадолго до прихода к власти, когда Штрассер со своими сторонниками соблазнился предложением войти в правительство без Гитлера. Грегор Штрассер ушёл из политики, но от мести Гитлера это его не уберегло. Орудием этой мести стал Рейнхард Гейдрих.

В ходе чистки «длинных ножей» Грегор Штрассер был арестован в Берлине. Его доставили на Принц-Альбрехтштрассе и бросили в камеру. Гейдрих отдал приказ о его немедленном расстреле. Однако пуля лишь перебила Штрассеру сонную артерию, забрызгав кровью стены камеры. Он буквально барахтался в собственной крови, когда заглянувший в камеру Гейдрих усмехнулся: «Ах, так он ещё жив? Пусть эта свинья истечёт кровью». Штрассер умирал на протяжении целого часа. Заключённый в соседней камере слышал, как он стонал в предсмертной агонии. Когда он наконец затих, его тело завернули в мешок и кремировали без указания имени – вместе с десятками других жертв. Утонченный садист, Гейдрих приказал оставить пятна крови на стенах камеры, чтобы они напоминали другим заключённым об ожидающей их участи, и разрешил смыть их только после жалоб собственного персонала.

Узнав об ужасном конце своего брата, Отто Штрассер пришел в ярость и с удвоенной силой предался оппозиционной деятельности. В декабре 1934 года Рудольф Формис переехал в чешский городок Слапы, расположенный недалеко от германской границы, где с помощью Отто установил коротковолновый радиопередатчик, контрабандой вывезенный из Германии, и начал вести трансляцию от имени «Чёрного фронта» – подключаясь к частотам государственного вещания нацистов. Формис выполнял функции радиотехника, редактора и диктора в одном лице и транслировал полноценную антинацистскую пропаганду на территорию рейха.

Гейдрих был вне себя от бешенства, но официальные протесты, направленные чешскому правительству, не смогли остановить Формиса. В январе 1935 года Гейдрих приказал Науйоксу заставить его замолчать любыми способами – перебежчика следовало либо похитить, либо убить. Науйокс выехал в Чехословакию в сопровождении женщины-агента – они изображали семейную пару, отдыхающую на лыжном курорте. Воспользовавшись наводкой информатора СД внутри «Чёрного фронта», Науйокс смог выследить Формиса и узнать местонахождение его радиостудии. Затем с помощью ещё одного сообщника он пробрался в помещение и стал поджидать свою жертву. После прибытия Формиса завязалась перестрелка, в ходе которой тот был застрелен. Науйоксу с сообщником удалось скрыться, перейдя через границу в Германию, но убийство вызвало дипломатический скандал. Гейдрих был раздосадован сорвавшимся похищением и получил выговор от Гиммлера. Так или иначе, Науйокс сумел добраться до указанной ему цели, проявил навыки убийцы и доказал свою беспощадность.

На Принц-Альбрехтштрассе этот эпизод принёс Науйоксу прозвище «гейдриховский мальчик на побегушках». Он получил повышение по линии СД, став начальником «технического отдела» – эвфемизм для грязной работы, которая иногда требовала от убийцы инженерных познаний. В дальнейшем эти знания будут использованы в нескольких «спецоперациях» с участием Науйокса. Наиболее печально известным эпизодом, который и принёс этому головорезу титул «человека, начавшего Вторую мировую войну», стало нападение на ещё один радиопередатчик. На этот раз действие разворачивалось на немецкой территории, в городке Гляйвиц (в наши дни Гливице в Польше), расположенном в юго-восточной провинции Силезия рядом с польской границей.

После череды успехов, начавшейся с ремилитаризации Рейнской области и продолжившейся оккупацией Австрии, Судетской области и Чехословакии – причем каждый раз Гитлер достигал своей цели с помощью своих излюбленных методов: угроз, шантажа и запугивания, – фюрер понимал, что со следующей жертвой, Польшей, придётся повозиться. Страна была хорошо вооружена и полна решимости сражаться за свою независимость. Она получила гарантии от Великобритании и Франции, что в случае нападения на Польшу те вступят в войну.

Расчистив дорогу для предстоящего завоевания циничным пактом с СССР, о котором ошеломлённый мир узнал в августе 1939 года, фюрер нуждался в casus belli для оправдания своей агрессии против Польши. СС совместно с коллегами из департаментов внутренней безопасности и разведки – из гестапо и абвера – любезно предоставили искомый повод, проведя серию операций «под чужим флагом» на всём протяжении польской границы. Самой беспардонной из них была акция в Гляйвице, заказанная и организованная лично Гейдрихом, который в качестве основного исполнителя привлёк Науйокса, к тому времени дослужившегося до звания штурмбаннфюрера СС, или майора.

В Гляйвице находилась местная радиостанция с высокой мачтой, а также несколько довольно крупных зданий. Согласно плану Гейдриха, команде переодетых в польскую военную форму эсэсовцев во главе с Науйоксом предстояло временно взять станцию под контроль. Они должны были передать провокационное сообщение на польском языке, а затем удалиться. После этого по государственному радио Великогерманского рейха, которым заведовал Геббельс, должно было прозвучать заявление о том, что польские «провокаторы» пересекли границу и захватили станцию. Таким образом, в распоряжении Гитлера оказывался безупречный повод для начала войны. Дополнительный дьявольский штрих, предусмотрительно внесённый Гейдрихом, состоял в том, чтобы оставить на месте восемь трупов, цинично обозначенных кодовым словом Konserven («консервы»). Их тоже предстояло переодеть в польскую форму, а затем разбросать по территории станции в качестве «доказательства» нападения «поляков». Чтобы помешать опознанию, их лица предполагалось обезобразить кислотой.

План реализовался наиудачнейшим образом. Согласно показаниям Науйокса на Нюрнбергском процессе, где после войны судили уцелевших нацистских лидеров, его люди в ночь на 31 августа успешно захватили станцию. Пользуясь своими познаниями в радиотехнике, Науйокс запустил трансляцию из студии, говорящий по-польски диктор выдал в эфир короткое сообщение, после чего Науйокс со своими эсэсовцами скрылся в ночи. Оставленные ими трупы в военной форме были заключёнными Дахау – одного из первых нацистских концентрационных лагерей, который находился недалеко от Мюнхена. Их убили с помощью смертельных инъекций, введённых врачом из СС. Затем в безжизненные тела всадили несколько пуль, что должно было подтвердить легенду о польской агрессии. Польскую армейскую форму предоставила служба военной разведки адмирала Канариса. В то время абвер ещё охотно сотрудничал с СС и гестапо.

К ведению гестапо относилась та часть плана, которая предусматривала арест и убийство в ночь перед нападением местного силезского фермера по имени Франтишек Хонек. Он был известен своими симпатиями к Польше. Как и остальных, его переодели в польскую форму и умертвили смертельной инъекцией, после чего изрешетили труп выстрелами. Затем тело было представлено местной полиции и легковерным журналистам в качестве единственного «польского» нападавшего, которого удалось опознать. Гитлер получил столь нужный ему casus belli. На следующий день через границу хлынули немецкие пехотные колонны, а по польскому небу пронеслись боевые самолеты. Началась Вторая мировая война.

Существует несколько различных версий того, как именно нацисты приступили к осуществлению операции в салоне Китти, но в основных деталях они совпадают. Шелленберг и Науйокс, два главных действующих лица разыгранной в салоне драмы, которым удалось пережить войну, а также сама Китти Шмидт предоставили свои собственные, отличающиеся друг от друга рассказы об установке в борделе подслушивающей аппаратуры. Прочие же версии возникли из того омута не имеющих под собой основания послевоенных слухов, которыми обросла эта история.

Согласно одной из версий, Науйокс и Гейдрих договорились встретиться с Китти Шмидт в роскошной обстановке бара в отеле «Адлон». Открывшийся в 1907 году в самом сердце Берлина в подражание отелям «Риц» в Лондоне и Париже «Адлон» располагался в очень престижном месте рядом с Бранденбургскими воротами на главной городской аллее Унтер-ден-Линден. В здании, оформленном в элегантном стиле французской Второй империи, присутствовали такие изыски, как атриум с пальмами, парикмахерские, магазины сигар и музыкальный салон. Здесь останавливались такие международные знаменитости, как Альберт Эйнштейн, Ф. Д. Рузвельт, Жозефина Бейкер, Марлен Дитрих и Чарли Чаплин. И до нацистов, и во время их правления отель был центром притяжения для высшего общества Берлина.

Если следовать этой версии, после часа вежливой болтовни Гейдрих изложил Китти Шмидт свой план. Та благоразумно согласилась на его предложение со словами: «Ты здесь всем заправляешь, Рейнхард. Эта твоя затея просто потрясающая». В ответ Гейдрих будто бы сказал: «Мы назовём это место салоном Китти, в твою честь». Не откладывая дело в долгий ящик, на следующий же день Гейдрих якобы приказал Науйоксу взять на себя роль распорядителя и установить в борделе аппаратуру прослушки.

История, рассказанная самим Науйоксом, отличается в небольших, но существенных деталях. Подтверждая сам факт встречи с Гейдрихом в баре отеля «Адлон», где они обсуждали свой план, он отрицает, что там присутствовала Китти. По его словам, Гейдрих, Шелленберг, четверо младших сотрудников СД и сам Науйокс собрались в кафе на неформальную вечеринку сослуживцев. Алкоголь лился рекой, и подвыпивший Гейдрих стал приставать к одной привлекательной молодой блондинке – и заплетающимся языком принялся предлагать ей поработать у него. Остальным присутствовавшим он пояснил, что это как раз тот тип женщины – красивой и уверенно себя чувствующей в высшем обществе, – который он хотел бы видеть среди сотрудниц задуманного им роскошного заведения. Сев на своего любимого конька, он сказал, что сейчас самое время открыть шикарный публичный дом для дипломатов, высокопоставленных государственных служащих, министров и иностранных гостей, где из них можно было бы вытягивать полезную информацию.

Петер Норден, со своей стороны, в книге «Мадам Китти» излагает ещё одну версию событий. Он утверждает, что в апреле 1939 года Эрих Кун, старший инспектор берлинского отдела полиции нравов – отдела М-2 городской криминальной полиции (Kriminalpolizei, или крипо), получил от своего начальника, шефа крипо Артура Небе, поручение обратиться к Китти Шмидт с идеей внедрить в её салон девушек, которые будут негласно сотрудничать с полицией. План Небе напоминал замысел Гейдриха, но не предусматривал установку микрофонов для проверки донесений девушек. Норден утверждает, что Китти вежливо уклонилась от предложения Куна, но, сильно встревоженная этой беседой, ускорила собственные приготовления к побегу из Германии в Великобританию.

Норден пишет, что Китти обдумывала планы побега с момента прихода нацистов к власти. В 1934 году, вскоре после того, как Гитлер стал канцлером, трое её постоянных клиентов – еврейские бизнесмены, которых звали Леви, Коэн и Герц, – бежали в Лондон, понимая, что в Германии при нацистах у них нет будущего. Обустроившись там, они пригласили Китти последовать их примеру и переехать в Великобританию, где она могла бы открыть заведение того же типа, как и то, которым владела в Берлине. Китти отнеслась к плану со всей серьёзностью, не в последнюю очередь потому, что была неплохо знакома с Великобританией: она жила там во время Первой мировой войны. Приехав в Лондон, Китти остановилась в дорогом отеле «Дорчестер» на Парк-Лейн, где встретилась со своими тремя друзьями, чтобы за ужином обсудить их идею.

Продолжая взвешивать все за и против того или иного варианта, Китти вернулась в Берлин и в какой-то момент принялась переводить определённые суммы денег на счёт в Великобритании, который открыли для неё находившиеся там друзья. В январе 1937 года нацистские власти заподозрили неладное и стали присматриваться к этим регулярным денежным переводам, поэтому Китти решила прибегнуть к более скрытным способам обеспечения будущего для себя и своей дочери Кэтлин. Она устроила так, что работавшие в её борделе молодые женщины принялись совершать регулярные поездки в Лондон, имея при себе банкноты, зашитые в нижнем белье. Если, опять же, верить Нордену, за несколько лет общий объём этих контрабандных сумм, заработанных на клиентах борделя, составил несколько миллионов рейхсмарок.

Поскольку международная обстановка в преддверии войны становилась всё более напряжённой, Китти ещё раз попыталась воспользоваться законным путём для перевода своих денег. Кончилось тем, что это привлекло внимание властей – и в июле 1938 года её обвинили в контрабанде валюты. Китти задействовала свои связи в крипо, чтобы уйти от обвинений. Однако второго предупреждения не требовалось, и к марту 1939 года, в возрасте пятидесяти семи лет, Китти приняла решение навсегда покинуть Германию. Последней каплей стал роковой визит старшего инспектора Куна, состоявшийся 4 апреля. Она попросила сотрудника полиции нравов, которого хорошо знала по его предыдущим служебным визитам, дать ей неделю на то, чтобы обдумать предложение Небе. На самом деле она использовала это время, чтобы подготовиться к отъезду за границу.

Норден пишет, что Китти, воспользовавшись помощью одного богатого клиента – Гвидо Бризаллы, итальянского импортёра фруктов, – привела в действие свой план побега. Бризалла согласился доставить её дочь через Италию в Лондон, где один из её друзей, Леви (который перевёл своё имя на английский, став Сэмюэлем Льюисом), должен был уладить все иммиграционные формальности и подготовить почву для переезда самой Китти. К несчастью, одна из тех зашифрованных телеграмм, которые она отправляла Леви в Великобританию, была перехвачена агентами в почтовом отделении и попала к Вальтеру Шелленбергу, который как раз недавно приступил к выполнению приказа Гейдриха и занимался поиском подходящего заведения для размещения в нём пункта прослушки.

Шелленберг решил устроить ловушку. Он пустил агента СД по следу горничной, которую Китти использовала для отправки своих телеграмм. Тот проследил путь горничной от почтамта на Литценбургерштрассе до Гизебрехтштрассе. Чтобы продолжить наблюдение за Китти, сотрудник СД вступил в непринуждённое общение с горничной и даже закрутил с ней роман. Убедившись в том, что связь между Китти и таинственными посланиями в Лондон существует, Шелленберг заручился поддержкой гестапо, чьи сотрудники установили круглосуточное наблюдение за хозяйкой борделя. Тем временем старший инспектор Кун вернулся на Гизебрехтштрассе, чтобы получить от Китти окончательный ответ на предложение Небе. Чувствуя себя прижатой к стенке и рассчитывая на скорый побег, Китти вежливо, но твёрдо отказалась от сотрудничества.

Китти догадывалась, что за ней следят, но деваться было уже некуда. Вечером 28 июня она собрала сумку, спрятала в одежде запас наличных, после чего Бризалла отвёз её на вокзал. Там она села на поезд до Ганновера, начав первый этап путешествия, которое, как надеялась Китти, приведёт её к новой жизни на свободе. В Ганновере её встретил друг Бризаллы, который отвёз её на машине в Мюнстер через Гютерсло, рассчитывая избавиться от невидимой слежки. На вокзале в Ольденбурге она купила билет до Энсхеде, где планировала сесть на поезд, следующий в Амстердам. Время до пересадки она коротала в зале ожидания вокзала, и как раз в этот момент вежливый молодой человек, который помогал нести её сумку, позвонил Шелленбергу и доложил о текущем местонахождении Китти.

Оберштурмфюрер СС (подполковник) распорядился, чтобы Китти позволили продолжить своё путешествие до самой голландской границы, рассчитывая получить железные доказательства ее намерений бежать из рейха. Там её арестовали и доставили обратно в Берлин. Сразу же по прибытии Китти отвезли на Принц-Альбрехтштрассе и безо всяких церемоний заперли в камере без окон. Контраст с теми удобствами, к которым Китти привыкла в лучшие годы, производил на неё депрессивное впечатление. Единственной мебелью была койка с тонким соломенным матрасом и вонючим одеялом. Туалет находился в углу камеры, а единственным источником света была тусклая лампочка, которая горела весь день с 6 утра до 6 вечера.

В течение следующих двух недель (хотя она потеряла счёт времени) Китти подвергалась испытаниям, о которых прежде до неё доходили только слухи, передаваемые друг другу испуганным шёпотом. Её заключение в холодной камере неоднократно прерывалось допросами, которые проводились в пустом кабинете, где резкий свет ламп бил ей прямо в лицо. Китти расспрашивали о её телеграммах Сэму Льюису в Лондон, и она честно рассказала, что дружила с ним около 20 лет. На неё постоянно орали, и если ответы не удовлетворяли спрашивающих, осыпали пощёчинами и ударами. Один раз в день ей разрешали умываться. Помимо этого, единственной паузой в адской рутине был приём скудной пищи – водянистого супа и эрзац-кофе с редкими порциями рагу – айнтопф.

14 июля Китти без предупреждения посадили в тюремный фургон и доставили в управление СД на Майнекештрассе, 11, где велели привести себя в порядок в туалете. После этого состоялась её первая встреча с Вальтером Шелленбергом. Свидание было «чисто деловым». Шелленберг был бодр, холоден, бесстрастен и говорил только по существу. Он сделал Китти предложение, от которого она не нашла в себе сил отказаться. Он заверил её, что у него более чем достаточно доказательств её «преступлений»: она помогала евреям бежать из рейха и незаконно вывозила за рубеж валюту. Перед ней стоял выбор: провести два года в тюремной камере в условиях, похожих на те, которые она только что испытала, а то и – что ещё хуже – окунуться в концлагерный ужас, исчезнуть в «ночи и тумане», откуда мало кто возвращался. Либо – продолжил Шелленберг – она могла оградить себя от этой участи, согласившись на сотрудничество в рамках задуманного им плана.

Далее Шелленберг в общих чертах изложил то, что они с Гейдрихом задумали. Если она готова сотрудничать с СД и позволит установить сложную подслушивающую аппаратуру для слежки за некоторыми из её «гостей», представляющих интерес для властей, и если она к тому же не станет возражать против того, чтобы к её обычному штату девушек добавилось полтора-два десятка новых сотрудниц, все её прошлые преступления будут прощены, если не окончательно забыты. Кроме того, она станет человеком, оказывающим помощь рейху, и, разумеется, не может быть и речи о её эмиграции в Англию. По словам Петера Нордена, Китти понимала, что у неё нет иного выбора, кроме как подчиниться. Ослабленная пребыванием в тюрьме и запуганная допросами с пристрастием, которым её подвергли, она капитулировала. «Я сделаю всё, о чём вы меня попросите», – якобы ответила она Шелленбергу.

Есть другая, не подкреплённая доказательствами история, которая вносит ещё больше путаницы в и без того непростую картину превращения салона Китти в центр шпионажа. Согласно анонимной статье, опубликованной 15 декабря 1949 года в журнале Der Spiegel, существовала вторая «Китти» – женщина, которая управляла похожим борделем на Ландхаусгассе в столице Австрии Вене. Как утверждал автор, эту женщину звали Китти Шрёдер и она была знакомой шефа полиции и штурмбаннфюрера СС Артура Небе в довоенный период, когда тот работал в Вене. Впоследствии Китти Шрёдер якобы переехала в Берлин, где Небе будто бы поручил ей задание «чрезвычайной важности для рейха»: открыть на берлинской площади Байеришер-плац ещё один бордель, замаскировав его под дорогой пансион или гостиницу.

Небе, утверждалось в статье, будучи главным начальником берлинской полиции нравов, питал особый интерес к заведениям такого рода. И, подобно многим нацистским лидерам, сам он придерживался весьма сомнительных моральных принципов в сексуальной сфере (в июле 1944 года, после того как он, посчитав, что ветер подул в другую сторону, принял участие в заговоре с целью покушения на Гитлера, он затаится на острове посреди берлинского озера Ванзее, но брошенная им ранее любовница выдаст его палачам). Вполне вероятно, что полиция Небе целенаправленно использовала шпионок в других борделях, помимо салона Китти, для сбора и передачи интересующей её информации. Уникальность заведения Китти Шмидт заключалась в том, что оно было «акустически адаптировано» службой СД – с использованием самой изощрённой на тот момент аппаратуры прослушки – и что в нём работали специально обученные СД профессиональные шпионки.

В ходе нашего расследования мы не смогли обнаружить никаких следов Китти Шрёдер или её борделей в Берлине или Вене. Мы полагаем, что анонимный автор статьи в Der Spiegel намеренно отвлекал внимание от подлинной Китти Шмидт – возможно, действуя по её просьбе, – для чего им была придумана вымышленная личность и история. Учитывая, что в 1949 году, когда вышла статья, салон на Гизебрехтштрассе вновь был открыт и работал под управлением своей прежней хозяйки, у настоящей Китти Шмидт были все основания стремиться набросить покрывало забвения на своё тёмное прошлое.

Так какие же причины побудили Гейдриха и Шелленберга выбрать именно салон Китти в качестве площадки для своей шпионской деятельности? Во-первых, дом номер 11 по Гизебрехтштрассе был очень выгодно расположен: в двух шагах от главного проспекта Курфюрстендамм, но в то же время на тихой и укромной улице, так что никто из прогуливавшихся по «Кудамм» не мог видеть тех, кто входил или выходил из здания. Во-вторых, к 1939 году, после официального разгона нацистами оживлённых ночных клубов и борделей, которые цвели пышным цветом при Веймарской республике, действующих заведений подобного типа осталось очень мало. В-третьих, можно предположить, что у самой Китти Шмидт были хорошие отношения с важными нацистами из властных кругов – притом что некоторые из них числились среди её постоянных клиентов. И, наконец, в-четвёртых, если рассказ Нордена заслуживает хоть какого-то доверия, Китти Шмидт своими «преступлениями» сама подбросила Гейдриху и Шелленбергу удачный повод приступить к шантажу и выкручиванию рук. В одной из следующих глав мы более подробно остановимся на мотивах Китти.

В своих послевоенных мемуарах, написанных в предчувствии неизбежной смерти от рака, Вальтер Шелленберг признался в сыгранной им роли:

Итак, я приступил к делу, арендовав через подставное лицо соответствующее здание… Двойные стены, современная подслушивающая аппаратура и автоматическая передача информации на расстоянии позволяли фиксировать каждое слово, произнесённое в этом «салоне», чтобы затем передавать записи в центральное управление. Технической стороной дела ведали надёжные сотрудники службы безопасности, а весь персонал «салона» – от уборщиц до кельнера – состоял из тайных агентов.

Однако самому заниматься подбором «красивых женщин», которыми следовало укомплектовать штат шпионского борделя, Шелленберг считал ниже своего достоинства. По его собственному признанию (о чём будет сказано ниже), он поручил эту неприятную работу Науйоксу и начальнику полиции нравов Артуру Небе.

В этой запутанной головоломке из противоречащих друг другу свидетельств есть ещё один элемент, на который стоит обратить внимание. Феликс Керстен, личный врач и массажист рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, непосредственного начальника Гейдриха, в написанных после войны мемуарах рассказывает о своей встрече с Гейдрихом, которая состоялась 24 февраля 1941 года. Во время беседы шеф СД якобы пригласил Керстена «осмотреть» тот самый, по его выражению, «элегантный дом на Гизебрехтштрассе»:

Если вам интересно – разумеется, с чисто медицинской точки зрения – взглянуть на дом на Гизебрехтштрассе, он всегда к вашим услугам. Просто позвоните мне. Возможно, я даже лично проведу для вас экскурсию. Вы можете прийти в белом халате; он всегда хорошо смотрится. Я тоже надену такой и буду сопровождать вас.

По словам Керстена, Гейдрих добавил одну пикантную деталь, заявив, что салон Китти был создан при содействии рейхсминистра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа:

…в частности, с тем, чтобы было что предложить иностранцам, которые в большом количестве приезжали в Берлин. На тот момент салону всё ещё требовались дотации, но он надеялся, что вскоре заведение станет самоокупаемым.

Более того, как писал Керстен, Гейдрих признался, что размышляет о создании подобного же заведения, ориентированного на удовлетворение нужд гомосексуалов.

Вдова Гейдриха Лина фон Остен, которая стояла у истоков его карьеры профессионального шпиона, также упоминает салон Китти и связанные с ним денежные потоки в своих воспоминаниях, опубликованных в 1976 году под заголовком Leben mit einem Kriegsverbrecher («Жизнь с военным преступником»). Она утверждает, что идейным вдохновителем борделя с прослушкой вовсе не обязательно был её муж:

Полагаю, что это был Вальтер Шелленберг. Они создали заведение на самом высоком дипломатическом уровне и наняли элиту берлинских жриц любви. Иногда, если они ощущали нехватку средств, гонорар им выплачивало государство. Была запущена целая разведывательная операция, которую ни за что не удалось бы организовать, действуя через обычные официальные каналы. Кроме того, они установили здесь самые современные технические устройства – в стены и в мебель.

Из всех этих противоречивых версий становится понятна одна вещь. Совокупность имеющихся данных из различных источников позволяет прийти к выводу, что салон Китти был чем-то гораздо большим, чем просто «легендой», состряпанной из набранных с миру по нитке скабрёзных слухов. Теперь мы можем раскрыть истинную суть дела, насколько это возможно на сегодняшний день, и очертить тот контекст, в котором функционировал салон.

Глава 2
Любовь на продажу
Cекс и проституция в Веймарской республике

Накануне захвата власти нацистами немецкая столица недаром носила прозвище Берлинский Вавилон. Очень немногим городам удалось обзавестись столь же заслуженной репутацией центра сексуальных наслаждений. Париж периода так называемой Прекрасной эпохи конца XIX века – и то не факт, что может конкурировать с Берлином 1920-х в этом отношении. Проституция, самые безудержные извращения и целые сети борделей, баров и ночных клубов, рассчитанных на удовлетворение любых эротических причуд, процветали в атмосфере полнейшей свободы нравов, где витал дух декадентского разложения. Революционные потрясения, сопровождавшие крах Германской империи в конце Первой мировой войны, за которыми последовала гиперинфляция, массовая безработица и экономические неурядицы 1920-х и начала 1930-х годов, привели к глубоким социальным сдвигам, повсеместному обнищанию и феноменальной политической нестабильности. Берлин был городом крайностей.

Образ города как средоточия преступности, разврата и разложения впервые нашёл своё отражение в бескомпромиссных полотнах художников, таких как Георг Гросс, Отто Дикс и Макс Бекман, которые совместно с другими своими коллегами основали художественное течение Neue Sachlichkeit («Новая вещественность»). Созданные ими портреты общества, стоящего на краю пропасти, населены уродливыми, потасканными шлюхами и разжиревшими, самодовольными буржуа и военными, которые пользовались их услугами и эксплуатировали их. Городская атмосфера пропитана жестокостью, насилием, отчаянием и запахом тления – и само население мегаполиса, если верить этим художникам, состояло из нищих инвалидов войны, бандитов, сексуальных маньяков – убийц и вымогателей, а также капиталистов со шрамами на лицах и офицеров с моноклями, которые, подобно воронам-стервятникам, питались духом падали.

Георг Гросс – автор наиболее ярких сатирических полотен, посвящённых Берлину 1920-х годов, – смог передать разлагающуюся атмосферу города ещё и словами. В своей опубликованной в 1946 году автобиографии «Маленькое "да" и большое "нет"» (A Little Yes and a Big No) он вспоминал:

Вот уж действительно – распалась связь времен, сумасшедшая эпоха. Казалось, любые моральные ограничения испарились. Потоки порока, порнографии и проституции захлестнули всю страну… Город был тёмным, холодным и кишел слухами. Улицы представляли собой дикие лощины, по которым бродили убийцы… их атрибутом – и смертельным оружием – был металлический прут или отломанная ножка от стула.

Этот облик Берлина, излучающего зловещее обаяние и в то же время перверсивного и опасного, впервые был популяризирован в 1930 году в «Голубом ангеле» – одном из первых звуковых фильмов, снятых на киностудиях берлинского Бабельсберга. Режиссёром выступил блестящий австрийский кинематографист Джозеф фон Штернберг, взявший за основу сценария один из романов Генриха Манна. Эмиль Яннингс снялся в главной роли почтенного школьного учителя, который постепенно теряет человеческий облик и в итоге гибнет из-за своей страсти к Лоле, знойной певичке из кабаре. Роль Лолы сыграла малоизвестная на тот момент актриса по имени Марлен Дитрих. Её соблазнительная поза, когда она, в чёрных чулках и цилиндре, откинувшись назад, исполняла свой фирменный номер «Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt», кажется идеальным воплощением яркой и чувственной эротики города. Именно эта роль положила начало её звёздной международной карьере.

Изображённый в фильме ночной клуб был срисован с реального берлинского кабаре-клуба «Гнездо аиста», где желающие могли доплатить за место прямо на эстраде, чтобы поглазеть на певиц с близкого расстояния. Клуб принадлежал к числу тех нескольких десятков подобного рода заведений с эротическим уклоном – от изысканных ночных ресторанов до грязных стриптиз-баров, – которые обслуживали широкий спектр сексуальных предпочтений посетителей, в том числе любителей садомазо. Клубы, бары и кафе носили такие названия, как «Небеса и Ад», «Уютный уголок» и «Дориан Грей». Образ Берлина, балансирующего на краю пропасти и стремящегося забыться в эротической одержимости, нашёл яркое отражение в знаменитых берлинских историях британского писателя-эмигранта Кристофера Ишервуда. Позднее появилась его популярная, и гораздо более элегантная и прилизанная, версия – мюзикл, по которому сняли кинофильм «Кабаре».

Пропитанная шиком атмосфера ночного клуба, изображённая в фильме (в основу легли истории, которые «герр Иссиву», словно кинокамерой, зафиксировал своим ироничным и полунасмешливым глазом), была несколько оторвана от омерзительной реальности городского секса на продажу. Берлин был кишащим людьми мегаполисом, местом, где даже некогда респектабельные буржуазные дамы и юные девушки были вынуждены торговать своим телом, спасаясь от нищеты, вызванной экономическим крахом 1923 года и сопровождавшей его гиперинфляцией. Это было кошмарное время, когда десятки типографий по всей Германии круглосуточно печатали банкноты, терявшие свою стоимость ещё до того, как на них высыхала краска, когда рабочие увозили полученную зарплату в тележках на колёсах, а цена чашки кофе в кафе могла утроиться за то время, пока вы её пили. Инфляция поглотила сбережения немецкого среднего класса, а вместе с ними и моральные ценности стабильного общества, каким оно было до Первой мировой войны.

В своём очерке «Берлин превращается в шлюху» (Berlin is Becoming a Whore) писатель Томас Верлинг запечатлел отчаяние эпохи, развратившей нравы некогда процветающего среднего класса и лишившей его последних накоплений.

Профессор университета зарабатывает меньше, чем кондуктор трамвая, но дочь учёного привыкла носить шёлковые чулки. И не случайно, что знаменитая обнажённая танцовщица Келли де Райдт – жена бывшего прусского офицера. Тысячи буржуазных семей, если они хотят жить честно на свои доходы, теперь вынуждены переезжать из своих шестикомнатных квартир и переходить на вегетарианскую диету. Это обнищание буржуазии неизбежно ведёт к тому, что женщины, привыкшие к роскоши, подаются в шлюхи… Обедневшая дворянка становится барменшей, отставной морской офицер снимает фильмы, дочь провинциального судьи не может рассчитывать на то, что отец подарит ей тёплую одежду на зиму.

Фраза Верлинга «отставной морской офицер снимает фильмы» нечаянным образом оказалась пророческой. Один из таких морских офицеров, Рейнхард Гейдрих, с позором списанный на берег в самый разгар Великой депрессии, возможно, и не снимал фильмов, но зато начал новую карьеру в качестве шефа разведслужбы гиммлеровских СС – должность, в которой он станет не только инициатором холокоста, но и архитектором разветвлённой системы террора, репрессий и слежки, подобно смирительной рубашке окутавшей всю Германию и бо́льшую часть завоёванной нацистами Европы.

Инфляция первой половины 1923 года, разгоняемая огромными репарациями, которые Германия была вынуждена платить по глубоко ненавистному немцам Версальскому договору в качестве компенсации за разрушения, нанесённые её агрессией за годы войны, среди прочего привлекала в город на Шпрее множество иностранцев – таких как Ишервуд, – стремившихся вкусить тамошних сомнительных наслаждений. По приезде они обнаруживали, что их деньги в твёрдой иностранной валюте стоят гораздо больше, чем у них на родине. Некоторые были шокированы масштабами откровенной проституции на улицах столицы, где девочки-малолетки отбивали клиентов у своих старших сестёр. Приехав в Берлин на съёмки «Голубого ангела», Джозеф фон Штернберг увидел школьниц, «щеголяющих косичками и учебниками, выставляющих себя напоказ, чтобы завлечь тех, кто со сжатыми челюстями и кулаками спешил им навстречу». Американская киносценаристка Анита Лус, автор книги «Джентльмены предпочитают блондинок»¹, поражалась двусмысленной атмосфере трансвестизма и гендерной неопределённости, которую она обнаружила, прибыв в Берлин из Голливуда.

Конрад Фейдт – фигура, олицетворяющая собой постепенный сдвиг в немецкой культуре: от репрессивной Вильгельмовской империи к либерализму Веймарской республики. Звезда классического экспрессионистского фильма эпохи «Кабинет доктора Калигари», вышедшего на экраны в 1920 году, пансексуал Фейдт, несмотря на свою склонность к кроссдрессинговым практикам, был трижды женат. Подобно Марлен Дитрих и писателям Генриху и Томасу Маннам, он был одним из сотен мастеров немецкой культуры, вынужденных отправиться в эмиграцию после прихода нацистов к власти. Одна из его самых ранних ролей в кино, ставшая плодом совместной работы с доктором Магнусом Хиршфельдом, пионером сексуального раскрепощения веймарской эпохи, была в фильме 1919 года Anders als die Andern («Не такой, как все»). В этой кинокартине Фейдт сыграл склонного к суициду пациента доктора Хиршфельда, который финансировал съёмки и участвовал в написании сценария фильма, а также сыграл самого себя в роли сочувствующего психиатра.

Хиршфельд был борцом за всемирное «сексуальное освобождение», который с конца XIX века призывал к реформе репрессивного немецкого законодательства в части, касающейся сексуальности. За такого рода взгляды его дважды чуть не до смерти избивали погромщики-антисемиты. Хиршфельду удалось заручиться поддержкой влиятельной Социал-демократической партии (СДПГ) в сборе подписей за отмену 175-й статьи Уголовного кодекса Германии, запрещавшей гомосексуальные контакты между мужчинами, однако при голосовании в рейхстаге проект поправок был отклонён.

В 1919 году, после окончания Первой мировой войны и падения монархии, Хиршфельд основал свой Institut für Sexualwissenschaft (Институт сексологии) – первый в мире сексологический центр такого типа. Он разместился в большом комплексе зданий с примерно 65 помещениями, из которых открывался вид на парк Тиргартен в центре Берлина. Физическое и психиатрическое лечение пациентов, страдавших сексуальными расстройствами, институт сочетал с исследованиями в соответствующей области. Здесь имелась большая библиотека, включавшая, помимо сугубо научных работ по сексологии, самую большую в Европе коллекцию порнографической и эротической литературы, а также музей сексуальности. За десятилетие работы института за его услугами обращались ежегодно до 20 000 человек – от любопытных знаменитостей до людей, обеспокоенных проблемами в сфере секса и просто доведённых до отчаяния. Посетители также могли арендовать комнаты для долговременного пребывания. Одним из тех, кто воспользовался этой возможностью в 1929 году, во время одной из своих первых поездок в Берлин, был Кристофер Ишервуд.

В то время Ишервуд стыдился собственной гомосексуальности и был склонен воспринимать ту серьёзность, с которой Хиршфельд и его коллеги относились к этой теме, сквозь призму неуклюжего английского юмора. Друг Хиршфельда Карл Гизе и один из друзей, который свёл его с институтом, показали Ишервуду его новый дом, о чём тот вспоминал в своей вышедшей в 1977 году автобиографии «Кристофер и ему подобные» (Christopher and His Kind).

По мнению ещё одного гостя города, австрийского писателя Стефана Цвейга, существовала прямая связь между отказом от прежних строгих моральных норм, запрещавших добрачный секс, и бумом коммерциализированного секса.

Менялись всякие представления о ценностях – и не только материальных… Берлин превратился в сущий Вавилон. Бары, увеселительные заведения и распивочные росли как грибы. Рим Светония – и тот не знал таких оргий, как берлинские балы. Всё это безумие, будучи следствием крушения всех ценностей, охватило как раз буржуазные, до тех пор непоколебимо устойчивые круги… Но самым отвратительным в этой натужной эротомании была её ужасающая неестественность. В основе своей германская вакханалия, разразившаяся с инфляцией, была лишь слепым подражанием… Вся уставшая от войны нация тоскует, собственно, лишь по порядку…

Это бессознательное стремление нации к «порядку» будет реализовано довольно скоро.

Невозможно точно подсчитать количество людей, занимавшихся проституцией в Берлине в период между падением кайзера в ноябре 1918 года и назначением Адольфа Гитлера рейхсканцлером в январе 1933 года. По самой приблизительной оценке, около 120 000 девушек и женщин и примерно 35 000 юношей и мужчин профессионально торговали собственным телом в городе, население которого составляло чуть более четырёх миллионов человек. Учитывая размытую грань между «любителями», которые не прочь были пополнить свой бюджет несколькими лишними марками, и профессиональными секс-работниками, фактическое количество занятых в этой сфере людей почти наверняка было намного выше.

Законы, регламентирующие проституцию в Веймарской республике, были введены при кайзере Вильгельме II в стремлении урегулировать коммерческий секс и ограничить его строго определёнными местами. Практика, известная как Kasernierung (перевод на казарменное размещение), заключалась в том, чтобы отделить проституток от «респектабельной» массы населения и запереть их в похожих на казармы борделях, размещавшихся главным образом в бедных промышленных кварталах восточной части города. Полиция выделяла для таких борделей определённые улицы, а территории, где проститутки могли свободно встречаться и общаться со своими клиентами, ещё со Средних веков отмечались прочерченными на земле линиями – по-немецки Striche. Отсюда происходят популярные жаргонные словечки, обозначавшие тех, кто оказывает сексуальные услуги: Strichmädchen и Strichjunge (второй термин относится к проституткам-мужчинам). Заняться проституцией, выражаясь народным языком, звучало как auf den Strich gehen – «пойти на панель».

В 1914 году, когда разразилась Первая мировая война, в берлинской полиции было официально зарегистрировано всего 4000 проституток. Эти профессионалки в обязательном порядке проходили ежемесячные медицинские осмотры у восьми городских врачей, специально выделенных для этой цели. После войны проституткам по-прежнему строго запрещалось завлекать потенциальных клиентов словами, и они были вынуждены сигнализировать о предоставляемых ими специфических услугах другими способами, такими как особая цветовая кодировка одежды, обуви и сапог. Например, клиентам, испытывающим интерес к флагелляции или другим разновидностям БДСМ, достаточно было взглянуть на обувь Stiefelhuren («шлюх в сапогах»): все знали, что если сапоги зелёные, то можно рассчитывать на сеанс рабства и унижения с грязной разрядкой в финале. Если же сапоги были красными или бордовыми, это предвещало вечер дисциплинарных мер с применением плетей или розог.

Излюбленным местом, где «домины» подхватывали клиентов, был район к западу от Виттенбергплац, в юго-западной части Берлина. Здесь, с разницей в восемь лет, писатели Клаус Манн (сын писателя Томаса Манна) и Курт Морек (псевдоним писателя и берлинца Конрада Хеммерлинга) в одном и том же месте столкнулись с двумя представительницами этого вида. В 1924 году, в разгар веймарской гиперинфляции, Манн встретил

…свирепых амазонок, вышагивающих в высоких сапогах из зелёной глянцевой кожи. Одна из них размахивала гибкой тростью и злобно покосилась на меня, когда я проходил мимо. «Добрый вечер, мадам», – произнёс я. В ответ она прошептала мне на ухо: «Хочешь стать моим рабом? С тебя шесть миллиардов и сигарета. Считай, даром. Пойдём, дорогуша!»

В 1932 году Морек, автор путеводителей по подпольному миру берлинского секса, пережил похожий опыт, столкнувшись с отрядом рослых шестифутовых «девиц в сапогах», которые блеском своих алых и чёрных одежд напоминали наездниц XIX века. Щёлкнув хлыстом, самая высокая из них угрожающе проревела: «Кто будет моим рабом сегодня вечером?» Публичные дома и проститутки, специализирующиеся на садомазохизме, имелись не только в Берлине. В 1927 году джентльмен из англо-американского высшего общества, автор дневниковых заметок и депутат парламента от консерваторов Генри Чипс Ченнон приехал в Кёльн и насчитал только на одной улице двадцать четыре борделя. В одном из них Ченнон сам попробовал порку, позволив мускулистой блондинке высечь себя розгой.

В годы Веймарской республики проституция влияла и на женскую моду: кричащая расцветка, которую использовали проститутки, широко распространилась среди женщин, желавших выглядеть стильно. Например, популярные короткие стрижки типа каре или Bubikopf («мальчиковая»), прежде являвшиеся отличительной чертой скорее уличных путан, стали излюбленной причёской флэпперов – модных молодых девиц начала 1920-х годов.

Веймарская республика, осознанно поставив перед собой цель избавиться от культурных ограничений вильгельмовской Германии, предприняла ряд шагов, направленных на либерализацию законов, регламентирующих проституцию. В марте 1924 года рейхстаг – германский парламент, заседавший в Берлине, – призвал правительство рейха закрыть все имеющиеся в стране публичные дома с государственной лицензией и отменить принудительный порядок Kasernierung. Проститутки больше не обязаны были находиться в казармах под бдительным надзором домовладельцев и получали право жить и работать среди обычных граждан. Одним из последствий этой либерализации стало то, что секс-работницам, не успевшим обзавестись собственным жильём (и не желавшим пытать счастья с клиентами на улицах), приходилось искать съёмную квартиру или комнату (как правило, по завышенной цене) в частном порядке.

В Берлине существовало самое общее разделение на чуть более обеспеченных девушек по вызову, которые работали «внутри», на своей собственной территории, и менее преуспевающих уличных путан, работавших «снаружи». Последние получили прозвище Bordsteinschwalben («бордюрные ласточки»). Помимо этих базовых различий имелось множество более мелких категорий, в которых нашла своё отражение сама структура города – со всем его многообразием мыслимых пороков и способов их удовлетворения. Grashüpferinnen («кузнечики») – так назывались женщины, которые обслуживали клиентов прямо на траве в укромных уголках берлинского Тиргартена (огромного центрального парка города) или в тенистых закутках на просторной площади Бюловплатц. Die Halbseidenen («носящие вещи из полушёлковых тканей») – непрофессионалки без регистрации, о которых ходили слухи, будто днём они трудятся на своей основной работе, например секретаршами или продавщицами, а вечерами, в свободное время, подрабатывают на стороне. По приблизительным оценкам, число таких «полушёлковых» в Берлине составляло от 40 000 до 55 000, что делало их самой многочисленной подгруппой секс-работниц города.

К 1930 году количество официально зарегистрированных Kontrollmädchen («находящихся под контролем девушек») выросло более чем вдвое: с довоенных 4000 до 8750. Как и их сёстры довоенного периода, они должны были регулярно отмечаться в отделе защиты нравов берлинской криминальной полиции (крипо) и проходить проверку на наличие венерических заболеваний в органах здравоохранения. Некоторые районы города особенно выделялись как рассадники проституции, и самым явным и знаменитым из них был «Алекс» – территория вокруг Александерплац, просторной площади в восточной, пролетарской части города, где располагалась штаб-квартира Коммунистической партии Германии (КПГ), а также центральное управление берлинской полиции. На «Алексе» находилось целых 320 борделей всех видов, начиная от штучных элегантных заведений типа салона Китти и заканчивая десятками дешёвых притонов, предлагавших грязные комнаты с почасовой оплатой тем, кто подцепил клиента на улице.

Беременные проститутки и девушки, толпившиеся под фонарями на Мюнцштрассе в ожидании «кавалеров», получили прозвище Münzis², а девочек-подростков с мальчишескими короткими стрижками, занимавшихся той же профессией, называли Nutten³. Женщины с уродствами, увечьями или просто отталкивающей внешности, иногда с горбом или без ноги, были известны как Steinhuren («каменные шлюхи») или Murmeltiere («сурки»). Одних только мадам, специализировавшихся на доминировании и обычно носивших меха и лакированные кожаные сапоги до колен, в 1930 году официально насчитывалось 850. Так называемые «девочки с Тауэнциенштрассе» получили прозвище в честь ещё одной известной берлинской улицы и часто работали в паре мать – дочь.

На ступеньку выше по социальной лестнице секса, между уличными проститутками и женщинами «с апартаментами», работавшими в публичных домах или на частных квартирах, стояли так называемые «хонтэс» (уничижительный термин, взятый из языка идиш и обозначавший польских евреек, работавших на дому). «Дамами полусвета» или «манекенами» называли женщин а-ля Бель-де-жур⁴, которые происходили из богатых семей и, оказавшись в стеснённом положении, желали заработать проституцией дополнительные карманные деньги. Советский журналист Илья Эренбург, побывавший проездом в обнищавшем Берлине вскоре после Первой мировой войны, описал в мемуарах «Люди, годы, жизнь» свою встречу с одной такой семьёй:

Мы ехали в метро… и наконец оказались в добропорядочной квартире. На стенах висели портреты домочадцев в офицерской форме и картина, изображавшая закат солнца. Нам дали шампанское – лимонад с примесью спирта. Потом пришли две дочки хозяина, голые, и начали танцевать. Одна из них разговорилась… оказалось, ей нравятся романы Достоевского. Мать с надеждой поглядывала на иностранных гостей: может быть, они соблазнятся её дочками и заплатят – разумеется, в долларах…⁵

Словом Fohsen назывались секс-работницы, которые старались держаться подальше от улиц и рекламировали свои услуги в качестве «массажисток» в местных газетах и журналах. Fremdspracheninstitute были БДСМ-борделями, маскирующимися под институты иностранных языков, чьи сотрудницы, прозванные «скаковыми лошадками», соглашались терпеть порку и побои от клиентов. Ещё одна разновидность путан, занятых обслуживанием садистских наклонностей своих клиентов, называлась Minetten⁶. Эти молодые женщины были готовы предаваться играм в связывание или удовлетворять фантазии, связанные с переодеванием в мужскую одежду.

Tischfrauen («дамы за столиком») были утончёнными куртизанками, которые часто появлялись в элитных ночных клубах на Курфюрстендамм в западной части города. В этой категории клиенты могли выбрать «внешний вид», характерный для определённых стран. Девушки, как правило потрясающе красивые, владевшие несколькими языками и хорошо образованные, по выбору заказчика одевались как испанские аристократки, элегантные скандинавские блондинки или экзотические русские красавицы. Клиенты с особыми запросами готовы были выкладывать непомерно высокую сумму за удовольствие посидеть за столиком в компании таких дам, где им подавали дорогое шампанское, после чего они удалялись в отдельный кабинет для более интимного общения.

В 1930 году Вилли Прёгер – писатель, исследовавший социальное дно Берлина, – рассказывал об «ужасающих условиях», обнаруженных им в грязных ночлежках, где проститутки и их клиенты снимали комнаты с почасовой оплатой. Он провёл для своих читателей экскурсию по злачным местам, начиная от жалких притонов вокруг вокзала Шлезишер-Банхоф и Александерплац и заканчивая роскошными заведениями около Фридрихштрассе и на бульваре Курфюрстендамм. В его репортаже содержался настоятельный призыв к властям усилить просветительские меры и повысить осведомлённость общества о тяжёлой ситуации в дешёвых борделях, которые «просто обречены стать рассадниками заболеваний, передающихся половым путём».

Прёгер особо подчёркивал, что проститутки чётко разделяются на две группы. «Высококлассная дама», писал он, могла позволить себе обслуживать всего двух клиентов в день в отеле для свиданий и при этом вести довольно сносную жизнь. Но «дешёвая шлюшка», чтобы поддерживать минимальный уровень существования, должна была за день удовлетворить не менее шести мужчин. Проститутка, находившаяся на таком низком уровне, зарабатывала на одном клиенте от 2 до 3 рейхсмарок (примерно 10 евро по сегодняшнему курсу). В гостиницах для свиданий и даже в частных апартаментах, обнаружил Прёгер, простыни и полотенца после очередного использования редко менялись, что неизбежно приводило к широкому распространению ЗППП и таких болезней, как сифилис, гонорея и туберкулёз. Хотя такие секс-отели официально находились вне закона, полиция и органы здравоохранения не имели полномочий закрывать их, а налоговые органы относились к ним так, как будто это были вполне легальные заведения. Старший криминальный инспектор Кунце – высокопоставленный чиновник, работавший в Главном управлении берлинской полиции на Александерплац, – сказал Прёгеру в интервью: «Если мы закроем одно из этих помещений для спаривания, где-нибудь ещё моментально откроются три новых».

Глава 3
Любовь под запретом
Подавление эроса нацистами

Назначение Адольфа Гитлера на пост рейхсканцлера 30 января 1933 года привело не только к захвату политической власти руководимой им нацистской партией. Одним из следствий этого события стал конец эпохи сексуальной свободы и свободы проституции. Для мира подпольной эротики старого веймарского Берлина первое предупреждение о грядущих репрессиях прозвучало весной и летом 1932 года, когда порнографические издания и некоторые из наиболее откровенных ночных клубов и стрип-баров были закрыты властями. Ещё ранее сам Гитлер ясно выразил своё отношение к проституции в автобиографическом манифесте «Майн кампф»⁷, где он заклеймил это явление, назвав его позором всего человечества.

Официальная позиция нацистской партии состояла в том, что проститутки представляли собой полную противоположность их идеалу женщины – в её истинной роли моногамной и верной жены, чьей единственной целью было хранить благополучие крепкой семьи, рожать и воспитывать детей. По мнению нацистов, моральная развращённость проституток свидетельствовала о генетической неполноценности этих «асоциальных существ», которые были «чужеродными элементами в… обществе» и к тому же нередко страдали «моральным слабоумием».

В нескольких крупных немецких городах, таких как Эссен, Любек и Карлсруэ, была вновь введена практика Kasernierung – физической изоляции проституток от остального общества, которую Веймарская республика демонстративно упразднила. В других городах, например в Мюнхене, Гамбурге и Штутгарте, полиция раздавала проституткам предупреждающие листовки с уведомлением о Strichverbot: запрете выходить на панель. Те, кто нарушал запрет и продолжал заниматься своим ремеслом публично, рисковали попасть под Schutzhaft («защитный арест») – довольно зловещий термин, подразумевавший неограниченное по продолжительности содержание под стражей без суда, что на практике нередко означало отправку в один из новых концентрационных лагерей, которые нацистский режим возводил по всей Германии.

Нацисты не теряли времени даром и вводили всё новые меры по борьбе с пороком. 26 мая 1933 года, через четыре месяца после назначения Гитлера рейхсканцлером, они приняли Закон о внесении изменений в уголовное право, в котором говорилось, что для запрета проституции больше не требуется юридически доказывать «нарушение приличий и морали». Напротив, уличную проституцию следовало активно пресекать в ходе полицейских рейдов. Новый закон гласил: «Лицо, склоняющее к разврату или предлагающее заниматься им публичным и демонстративным образом, способным оскорбить чувства отдельных граждан или широкой общественности», подлежит наказанию в виде тюремного ареста сроком на шесть недель с последующим принудительным пребыванием в исправительном учреждении.

В Гамбурге – оживлённом портовом городе, который на протяжении многих лет славился высоким уровнем проституции, – в период с марта по декабрь 1933 года под временным «защитным арестом» оказались 1500 женщин. У гамбургской полиции на этот счёт были чёткие правила: при первом задержании занимавшаяся проституцией женщина получала предупреждение. Если её ловили во второй раз, ей предстояло провести восемь дней в тюрьме. Третье аналогичное правонарушение, совершённое в течение года, влекло за собой арест на три месяца. В течение лета 1933 года, по мере того как нацисты укреплялись во власти, открытая торговля телом почти полностью исчезла и в Берлине.

Проституцию заклеймили как отвратительное и опасное явление, а бордель стал синонимом источника инфекций и рассадника хронических венерических заболеваний, таких как сифилис и гонорея. По статистике, в 1934 году в Германии каждые две минуты кто-то заражался ЗППП. Наиболее распространённой из болезней такого рода была гонорея: ежегодно регистрировалось 175 000 новых случаев, а реальные цифры, скорее всего, были ещё выше.

Ликвидировав публичную проституцию, власти энергично приступили к ограничению деятельности частных публичных домов. 12 июля 1934 года рейхсминистр внутренних дел Вильгельм Фрик издал указ, который вводил прямой запрет на организацию новых борделей. Ещё до выхода этого указа, весной 1934 года, в Берлине – городе, в котором совсем недавно работали сотни публичных домов, – их оставалось всего около двадцати. Эти немногочисленные заведения были обязаны придерживаться длинного списка строгих правил.

Лестничные пролёты должны были быть ярко освещены днём и ночью, а проститутки больше не могли разгуливать напоказ в «вызывающей одежде» в подъездах и коридорах, на фоне окон или на улице у входа. Собственники зданий, в которых размещались бордели, должны были установить у входной двери табличку с указанием своего полного имени, и им было запрещено обустраивать «салонные» гостиные для встречи клиентов. Комнаты должны были быть строго пронумерованы, а на владельцев возлагалась обязанность предоставлять чистые простыни и полотенца и регулярно менять их. Если в здании не имелось центрального отопления, каждую комнату требовалось оборудовать печью. Если бордель размещался на первом этаже, на окнах следовало повесить тяжёлые шторы, чтобы надёжно скрывать происходящие внутри непотребства от взглядов прохожих. Алкоголь и любые другие напитки проститутки могли предлагать клиентам только в уединении собственных комнат. В целом весь этот регламент был разработан для того, чтобы сделать бордели максимально непривлекательными как для посетителей, так и для их работниц и владельцев.

Наряду с кампанией по борьбе с проституцией новое нацистское государство объявило войну моральной распущенности в более широком смысле. Органы здравоохранения работали рука об руку с полицией в противостоянии «коммерческому разврату». Помимо проституток-профессионалок, медицинские организации по всей Германии официально вели наблюдение за примерно 20 000 женщин, склонных к так называемому h. w. G. (сокращение от häufig wechselnder Geschlechtsverkehr – «частая смена половых партнёров»). Реализация этих надзорных практик на государственном уровне часто приводила к тому, что женщинам ставили диагноз «моральное слабоумие» (определяемое с помощью серии тестов). Такого рода «пациентки» ограничивались в правах. Их могли заключить под стражу, подвергнуть стерилизации и даже умертвить посредством эвтаназии.

Как только женщину официально классифицировали как проститутку, она получала клеймо «асоциальной» и переходила в категорию arbeitsscheu («уклоняющихся от работы»), которая также включала в себя рецидивистов, алкоголиков, лиц, в течение долгого времени сидящих без работы, и тех, кто в силу своих убеждений отказывался от службы в армии. После создания концентрационных лагерей отнесённые к этой категории граждане рисковали отправиться туда наряду с евреями, коммунистами, гомосексуалами, синти и рома, свидетелями Иеговы⁸ и другими жертвами нацизма. В лагерях «асоциальные элементы» были обязаны носить чёрные треугольники, которые нашивались на их полосатую сине-белую пижамную робу. Так их можно было отличить от других заключённых, оказавшихся в лагере в силу своей расовой, религиозной, сексуальной и политической принадлежности. Из 110 000 немцев нееврейского происхождения, брошенных в концентрационные лагеря в период с 1937 по 1943 год, 70 000 были официально оформлены как «асоциальные элементы», а остальные 40 000 – как политические заключённые.

Любая женщина, которая не вела респектабельный буржуазный образ жизни, имела запись о ранее перенесённом венерическом заболевании, часто меняла половых партнёров или просто отказывалась следовать узколобой морали и нацистской идеологии, подвергалась риску попасть под Schutzhaft. Такие женщины считались «неспособными к жизни в обществе», имеющими врождённый генетический порок и неполноценными. Доказанный факт перенесённого ЗППП сам по себе стал иметь второстепенное значение.

Как только женщину в соответствии с Германским гражданским уложением объявляли «юридически недееспособной», она фактически лишалась всяческих прав и оказывалась во власти всемогущего государства. Её законным опекуном назначался муниципальный чиновник, который по своему усмотрению мог решать судьбу «подопечной». «Недееспособным» считалось «лицо, лишённое юридической правоспособности по причине слабоумия и более не способное заботиться о своих делах». К «слабоумным», в свою очередь, относились те, «чьи умственные способности серьёзно ограничены». С типичным примером подобной «недееспособности» можно познакомиться, прочитав одно из постановлений, вынесенных окружным судом Гамбурга:

Истица неоднократно испытывала неудачи в своей эмоциональной жизни и при принятии важных решений. Её моральные ценности и её способность вести жизнь, определяемую чувством этической ответственности, снизились до такой степени, что это явным образом указывает на слабоумие… Она пошла на поводу своих органически извращённых побуждений, не колеблясь и не задумываясь о возможных последствиях, не разбираясь и демонстрируя при этом интеллект ниже среднего.

Главным образом это касалось женщин, которые «вследствие своей моральной порочности становятся всё более тяжким бременем для благосостояния общества, упорно отказываются работать и занимаются распутством». Расплывчатый термин «общественное благосостояние» использовался как универсальный предлог для юридического преследования таких женщин. Иногда одного неоплаченного больничного счёта было достаточно, чтобы поместить молодую женщину в так называемый исправительный дом. Во времена Веймарской республики по всей Германии существовало примерно 26 таких домов, но тогда они стояли полупустыми.

Когда в 1933 году власть захватили нацисты, исправительные дома быстро заполнились: теперь в них помещали «асоциальных лиц». «Закон против опасных рецидивистов и о мерах уголовно-правового характера», принятый в ноябре 1933 года и вступивший в силу с 1 января 1934 года, разрешал задерживать нищих, бродяг, проституток и сутенёров на неопределённый срок, но не менее двух лет. Чтобы не стать ещё большим бременем для государства, оказавшиеся в заключении женщины были вынуждены работать медсёстрами в больницах и домах престарелых или на неквалифицированных работах, таких как уборка, стирка, пошив и штопка одежды и садоводство. После серии так называемых облав на попрошаек, проведённых полицией в 1934 году, 1800 из них были помещены в исправительные дома. Как только в полную силу заработали концентрационные лагеря, этих «асоциальных» граждан стали всё чаще отправлять туда.

Судьба Эльзы Круг – специализировавшейся на садомазохизме проститутки из Дюссельдорфа, которая занималась своим ремеслом в течение десяти лет, не привлекая к себе лишнего внимания со стороны властей, – была типичной для многих. В ходе полицейского рейда, начавшегося в 2 часа ночи 30 июля 1938 года в борделе на Корнелиусштрассе в Бандамме («квартале красных фонарей», где жила и работала Эльза), никто не обращал внимания на клиентов, которые полураздетыми разбежались и скрылись в ночи. Однако Эльзу вместе с 23 другими секс-работницами задержали и официально оформили как ведущих асоциальный образ жизни. Рейд был частью необъявленной общегосударственной облавы на проституток под названием Aktion Arbeitsscheu Reich («общеимперская акция против тунеядцев»), в рамках которой были арестованы и отправлены в концентрационные лагеря около 20 000 «асоциальных лиц» – нищих, бродяг, мелких преступников и рецидивистов, а также проституток и их сутенёров. Эльза оказалась в Равенсбрюке – лагере, предназначенном в первую очередь для женщин, который был открыт в 1939 году недалеко от Берлина.

В Гамбурге – городе, который по количеству людей, занятых в сфере коммерческого секса, уступал только Берлину, – государственный орган, отвечавший за проституток, рекомендовал «социальным опекунам» таких женщин еженедельно отправлять одну из них на стерилизацию. За весь период с 1936 года и до конца войны в 1945 году Кэте Петерсон, руководительница Гамбургского управления социального обеспечения, взяла на себя юридическую опеку над 1450 женщинами, которых в судебном порядке признали недееспособными по причине их «слабоумия» и сочли «оторвавшимися от общества и состоящими в группе риска». Только за первые месяцы исполнения ею своих обязанностей, к июлю 1936 года, 80 процентов из 230 женщин, находившихся на тот момент под опекой Петерсон, были отправлены в «спецучреждения». Петерсон отзывалась о своих подопечных как о «слабовольных и туповатых, что исключало способность выработать привычку вести упорядоченный образ жизни».

В дополнение к «моральной деградации», на все лады осуждаемой режимом, проститутки в Третьем рейхе всё чаще рассматривались как уклоняющиеся от работы вырожденческие элементы. 14 декабря 1937 года был принят ещё один драконовский закон – Основополагающий указ о предупреждении преступности, который предписывал подвергать превентивному заключению всех тех, «кто, даже не являясь профессиональным преступником или рецидивистом, создаёт для общества угрозу посредством своего асоциального поведения». К апрелю 1938 года понятие «асоциальный элемент» включало в себя проституток и всех жертв ЗППП, которые «уклоняются от мер, принимаемых государственными органами здравоохранения». К концу войны число задержанных по этому указу и отправленных в концентрационные лагеря составляло десятки тысяч человек.

Всё сильнее раскручивая кампанию борьбы с безнравственностью и проституцией, национал-социалисты прекрасно понимали, что само это явление никогда не исчезнет полностью. Более того, в определённых исключительных обстоятельствах они даже поддерживали его существование. Например, режим фактически поощрял коммерческую проституцию с целью привлечь как можно больше иностранных гостей в Берлин на летнюю Олимпиаду 1936 года. На время игр нацисты выдали специальные разрешения примерно 7 000 берлинских проституток, лицензировав их для занятия своим ремеслом. В рамках другой временной псевдолиберализации на тот же период женщинам в Берлине было разрешено укоротить подолы своих юбок на скромные 5 сантиметров.

В феврале следующего, 1937 года глава СС рейхсфюрер Генрих Гиммлер в непубличной речи, адресованной группенфюрерам СС, заявил: «В этой сфере [т. е. проституции] мы будем очень либеральны, потому что мы не можем, с одной стороны, пытаться предотвращать скатывание нашей молодёжи к гомосексуальности, а с другой стороны, преграждать все обходные пути. Это было бы безумием».

Типичным примером двуличия было то, что от «либеральности» нацистских властей выигрывали только клиенты проституток, а не сами женщины. С началом Второй мировой войны репрессии против уцелевших проституток усилились, а условия их жизни и работы резко ухудшились. Многие были буквально заперты на постоянной основе в тех немногих борделях, которые ещё продолжали работу, а других принудительно мобилизовали на службу в публичные дома, организованные в концентрационных лагерях, или в армейские бордели, созданные для солдат вермахта. Они были обязаны подчиняться строжайшему распорядку, регистрироваться в полиции и проходить обязательные медосмотры в органах здравоохранения.

После того как в начале войны вермахту удалось захватить бо́льшую часть Европы, для обслуживания немецких солдат и матросов в завоёванных странах было создано около 500 специальных публичных домов – 100 из них в одной только Франции. По большей части такие армейские бордели располагались в просторных зданиях (например, в бывших гостиницах), но как минимум в одном случае – в порту города Брест в Бретани – публичный дом был организован в бывшей синагоге. В Западной Европе эти заведения комплектовались профессиональными проститутками, но в Польше и на оккупированных территориях Советского Союза молодых женщин и девочек-подростков просто похищали на улицах в ходе массовых облав, подвергали насилию, издевательствам, избиениям и принуждали к работе в армейских борделях.

Внутри Германии полиция с помощью жестоких методов добивалась полного и всестороннего контроля за проституцией. Открыто завлекать клиентов на улицах и площадях было полностью запрещено специальным циркуляром, изданным 16 марта 1940 года, незадолго до начала гитлеровского блицкрига в Западной Европе. Согласно циркуляру, ранее существовавший запрет на публичное занятие проституцией в рейхе распространялся и на все оккупированные вермахтом территории, за исключением чешских земель в Протекторате Богемии и Моравии.

После введения этой меры проституцией можно было заниматься только в специализированных публичных домах. Там, где таких домов ещё не было, полиция должна была их организовать, следуя «основным расовым принципам». На практике это означало, что в борделях разрешалось работать «проституткам не немецкой крови» – за исключением евреек, которым такая работа была полностью запрещена, чтобы они не смогли «осквернить» арийскую расу.

Через неделю после начала войны, 9 сентября 1939 года, имперское Министерство внутренних дел постановило, что все оставшиеся проститутки и их домовладельцы должны пройти регистрацию в полиции. Одновременно в полицию был направлен негласный циркуляр, в рамках которого предусматривалось, что отныне уличным проституткам разрешается завлекать клиентов только в специальных помещениях, что по ночам они должны находиться в своём жилище и что в течение дня им запрещается посещать определённые общественные места. Фактически все проститутки стали узницами государства.

Длинная рука нацистского государства проникла и в частные детали коммерческого секса. Проституткам не разрешалось общаться со своими сутенёрами, а кроме того, был наложен запрет на использование любых инструментов для садомазохистских практик. О каждой смене адреса необходимо было сообщать властям, а регулярные визиты к врачу на медосмотр стали обязательными. Кроме того, во время полового акта проститутки должны были использовать противозачаточные средства – хотя их официально запретили задолго до войны со ссылкой на необходимость обеспечения непрерывного воспроизводства германской расы.

Это распоряжение, вышедшее в мае 1933 года, вскоре после прихода нацистов к власти, запрещало импорт, рекламу и продажу противозачаточных средств, а также аборты. Однако закон в массовом порядке и в открытую игнорировался. Контрацептивы по-прежнему были доступны в киосках метро и на вокзалах, в общественных туалетах и аптеках. По статистическим данным, в 1938 году было использовано 38 миллионов презервативов. Нацистский врач Фердинанд Хоффман указал на эту цифру как на причину снижения рождаемости. Соответственно, контроль за соблюдением запрета на противозачаточные средства был ужесточён, а любая форма сексуального просвещения в школах была «запрещена для арийцев».

Разрешение на использование контрацептивов в публичных домах имело своей целью не только поддержание половой гигиены. Требовалось добиться того, чтобы «асоциальные личности», работавшие в борделях, не размножались сами и не загрязняли «чистый» арийский генофонд своей «нечистой» кровью. Гиммлер, одержимый безумными расовыми маниями и теориями и превосходивший в этом отношении всех прочих главных нацистских преступников, включая самого Гитлера, намеревался организовать научное исследование собранной в презервативах мужской спермы. С этой целью проституткам с Клостерштрассе в Штутгарте, например, было приказано после секса сохранять использованные контрацептивы в специальных ёмкостях и ждать, пока их заберут для изучения в лабораториях СС.

18 сентября 1939 года было объявлено о введении новых мер по усилению борьбы с венерическими заболеваниями. Однако, несмотря на все профилактические мероприятия, в 1942 году министр пропаганды Йозеф Геббельс с горечью упомянул о том, что 15 процентов женщин, задержанных в ходе полицейских рейдов за год, являлись разносчицами различных ЗППП, в том числе сифилиса. Подпольная, неконтролируемая проституция рассматривалась как наибольшая угроза сексуальной и расовой «чистоте». Так называемым Fürsorgestreifen (дежурным патрулям, состоявшим из сотрудников полиции и работников здравоохранения) было приказано наблюдать за «лицами, склонными к частой смене половых партнёров» (h. w. G.).

5 мая 1941 года Рейнхард Гейдрих, ставший к тому времени руководителем полиции безопасности и СД (собственной службы безопасности СС), разослал циркуляр по всем региональным управлениям крипо. Гейдрих потребовал составить списки всех существующих публичных домов и сопроводить их информацией о том, насколько их деятельность сообразуется с нацистской расовой политикой. Он также потребовал указать имена и национальность проституток, которые там работали. Уклонявшимся от регистрации или задержанным за работу на улице угрожали превентивным заключением в концентрационном лагере по обвинению в «асоциальном поведении». Создавая салон Китти, «человек с железным сердцем» знал всё, что нужно знать о заведениях такого рода.

Проституция была не единственной целью нацистских репрессий в сексуальной сфере. Мужская гомосексуальность с презрением осуждалась властями, поскольку такое поведение считалось женоподобным, признаком слабости и способствовало образованию мужских пар, связанных узами интимной верности, что могло поставить под угрозу иерархическую структуру национал-социалистического общества. Идеология, провозгласившая эталоном нуклеарную семью, состоящую из мужчины и женщины, рассматривала гомосексуальность в первую очередь как противоречащую цели рождения и воспитания детей для служения отечеству.

При этом, как это ни парадоксально, в женоненавистнической маскулинной этике нацизма, превозносившего в своём официальном искусстве красоту мужских тел и поощрявшего мужское товарищество в партийных организациях, отчётливо проглядывал элемент гомоэротизма. Сам Гитлер в годы борьбы за власть терпимо относился к открытой гомосексуальности своего ближайшего и старейшего соратника, лидера СА Эрнста Рёма. Однако после чистки СА в «ночь длинных ножей» летом 1934 года, когда Рём и другие гомосексуалы из руководства штурмовиков были казнены, мнение фюрера изменилось. В качестве одного из главных оправданий чистки Гитлер и Геббельс указывали на царившую в СА «сексуальную распущенность». Терпимость сменилась осуждением.

Генрих Гиммлер, чьи эсэсовцы в ходе чистки выполняли роль главных убийц, с энтузиазмом расстреливая своих конкурентов-штурмовиков, был ещё более яростным гомофобом, чем сам фюрер. В своём выступлении перед руководителями партии в Бад-Тёльце в 1937 году Гиммлер заявил: «У гомосексуалов эротическая любовь заменяет собой акцент на личности и её достижениях». В той же речи Гиммлер посетовал на забвение средневекового германского обычая топить гомосексуалов в болотах: досадная ошибка, которую он вскоре исправит.

Опасения Гиммлера, что в отсутствие гетеросексуальных отдушин молодые люди могут прельститься гомосексуальностью, были одной из причин, по которым национал-социалистический режим не запретил бордели полностью. В Третьем рейхе гомосексуальность сама по себе строго каралась, и вместе с евреями, «асоциальными личностями», политическими противниками и прочими нарушителями норм и правил в концентрационные лагеря были отправлены от 5000 до 15 000 гомосексуалов. В тюрьмах в качестве отличительного знака они носили розовые треугольники, были изолированы от других заключённых и, наряду с проститутками, подвергались особо жестокому обращению, выполняя более тяжёлую работу. В результате шансы гомосексуалов на выживание в лагере были на две трети ниже, чем у узников других категорий – за исключением евреев, которых отправляли в лагеря смерти в Польше.

В рядах СС и полиции гомосексуальные отношения были строжайше запрещены, а с ноября 1941 года, по личному распоряжению Гитлера, даже карались смертью. Указ Гиммлера «Об очищении СС и полиции» от 15 ноября 1941 года гласил:

…В целях очищения СС и полиции от слабаков с гомосексуальными наклонностями фюрер постановил, что любой член СС или полиции, совершивший акт содомии с другим мужчиной или позволивший другому мужчине совершить акт содомии с собой, будет наказан смертью независимо от своего возраста. При наличии смягчающих обстоятельств он может быть приговорён к тюремному заключению на срок не менее шести лет.

Глава 4
Конец любви
Секс в концентрационных лагерях, армейских борделях и проект «Лебенсборн»

Публичные дома, организованные в концентрационных лагерях, и армейские бордели, созданные для «нужд» вермахта, были одинаково далеки как от примитивных Nuttenbetriebe («притонов со шлюхами»), которыми пользовались подонки общества и низшие чины, так и от роскошных заведений салонного типа, таких как салон Китти, зарезервированных для сильных мира сего. Несмотря на этот контраст, а то и благодаря ему, такого рода особые заведения, созданные с чисто утилитарной целью, позволяют взглянуть под новым углом на противоречивые – а в некоторых случаях явно садомазохистские – представления нацистских главарей вроде Гиммлера и их приспешников о мужском половом влечении, которое – что бы ни утверждала официальная пропаганда – часто могло быть удовлетворено только в сфере коммерческого секса. И, как это нередко бывало в государстве Гитлера, на первом плане стояли сугубо экономические соображения: как повысить эффективность, производительность и прибыль – иными словами, как использовать человеческие ресурсы с максимальной отдачей, действуя «рациональными», пусть и бесчеловечными методами.

По мнению Генриха Гиммлера, в концентрационных лагерях, находившихся в ведении его СС, перспектива визита в бордель должна была стимулировать заключённых к повышению качества работы. Во время инспекционной поездки в концлагерь Маутхаузен в Австрии в июне 1941 года Гиммлер распорядился об открытии для узников публичного дома. Меньше чем за год лагерный бордель удалось организовать и запустить. «Несмотря ни на что, я считаю необходимым, чтобы заключённые, проявляющие усердие в труде, в максимально свободной форме имели доступ к женщинам в борделях», – писал Гиммлер эсэсовцу Освальду Полю, начальнику Главного административно-хозяйственного управления лагерей, в письме от 23 марта 1942 года.

Гиммлер собирался подталкивать узников лагерей к повышению производственных показателей не только крайне невеликими денежными и товарными подачками, но и при помощи «естественных стимулов» (его эвфемизм для секса). Планировалось ввести трёхуровневую систему поощрений, которую предполагалось развернуть во всех концентрационных лагерях не позднее 1 мая 1943 года. В ещё одном письме Полю от 5 марта 1943 года Гиммлер писал: «Раз уж у нас в распоряжении имеется этот естественный стимул, я думаю, мы просто обязаны его использовать». Согласно плану, первый уровень предусматривал такие поощрения, как сигареты или другие небольшие льготы для заключённых. Те, кто находился на втором уровне, могли рассчитывать на крошечные ежедневные финансовые выплаты в размере от 10 до 20 рейхспфеннигов – менее 1 евро в сегодняшнем эквиваленте. Наконец, на третьем уровне «премирования», как выразился Гиммлер, «в каждом лагере мужчины должны иметь возможность один или два раза в неделю посещать лагерный бордель».

Во исполнение указаний Гиммлера 15 мая 1943 года Поль утвердил Служебную инструкцию о поощрениях заключённых. Согласно этому предписанию повышения производительности труда можно было достичь, лишь «направляя и просвещая заключённых». «В дальнейшем, – указывалось в директиве, – заключённые, которые отличаются усердием, благоразумием, хорошим поведением и исключительной производительностью труда, станут получать привилегии. В каковые входят: 1) облегчение условий содержания [это означало, например, что заключённый мог получать больше писем или выбирать форму стрижки]; 2) увеличение продуктового пайка [на практике это могло подразумевать дополнительную порцию неаппетитной похлёбки, которая варилась из картофельных очистков и брюквы]; 3) денежная премия [финансовые вознаграждения в лагерях часто распределялись произвольным образом и в реальности совершенно не зависели от усердия заключённого]; 4) табачные изделия [сигареты в лагерях были валютой, с помощью которой можно было получить дополнительную еду и другие льготы]; 5) посещение публичного дома».

В директиве Поля указывалось, что разрешение на пользование борделем должно выдаваться только «наилучшим работникам», которые имели право один раз в неделю подать соответствующую заявку коменданту лагеря. Плата за такое посещение составляла 2 рейхсмарки (что сегодня эквивалентно примерно 7 евро) и оплачивалась в форме Prämienschein⁹, то есть купона. Для сравнения: средняя стоимость 20 сигарет, продаваемых в лагерных столовых, составляла 3 рейхсмарки. На практике посещение публичных домов обычно разрешалось в основном лагерным капо¹⁰ или старостам блоков – заключённым (нередко из числа уголовников), которые в обмен на привилегированные условия содержания контролировали других узников лагеря и терроризировали их.

В ходе реализации директивы Поля в 1943 году лагерные бордели были развёрнуты и введены в эксплуатацию в Освенциме, Бухенвальде и Заксенхаузене. В основном они укомплектовывались женщинами из числа уже находившихся в лагерях. Например, в июле 1943 года 11 узниц женского лагеря Равенсбрюк, располагавшегося недалеко от Берлина, были признаны годными для работы в качестве проституток и направлены в публичный дом лагеря Бухенвальд. Вскоре за ними последовали и другие партии: 12 женщин были доставлены на работу в Маутхаузен и Флоссенбюрг, 4 – в Дахау и так далее.

В первое время большинство женщин, отправляемых в лагерные бордели, были из Равенсбрюка, где процент «асоциальных личностей» был весьма высок – по некоторым оценкам, около двух третей от примерно 132 000 женщин, прошедших через лагерь за всё время с 1939 по 1945 год. В 1944 году были дополнительно открыты публичные дома в лагерях Нойенгамме и Миттельбау-Дора. С точки зрения эсэсовской лагерной администрации положительный эффект многоуровневой системы поощрений состоял в том, что заключённые разделялись на регулярных посетителей борделя и тех, кому было отказано в этой привилегии, что способствовало повышению дисциплины, соблюдению правил и ослабляло солидарность среди узников.

Если доступ в лагерные бордели для тех немногих заключённых-мужчин, кому разрешалось ими пользоваться, считался привилегией, то для женщин работа там была настоящим адом. Как следствие, эсэсовцам становилось всё труднее находить добровольцев, и призыв женщин-заключённых из Равенсбрюка на эту работу стал последней, вынужденной мерой. В СС заявляли, что вначале они пытались вербовать «обычных» проституток для отправки в лагеря на добровольной основе. Когда затея провалилась, они обратились к «асоциальным» женщинам, уже находившимся под стражей. Однако этим женщинам не давали никакой информации о предстоящей работе – лишь крайне расплывчатое (и впоследствии нарушенное) обещание досрочного освобождения в случае их согласия на сотрудничество.

После войны, в 1947 году, главный врач концлагеря Бухенвальд Герхард Оскар Шидлауски, который также работал в Равенсбрюке, заявил под присягой: «Первым женщинам, прибывшим в Маутхаузен, якобы пообещали освобождение после шести месяцев работы проститутками». Шидлауски, которого отправят на виселицу за совершённые им преступления, в ходе послевоенного судебного процесса показал, что «женщины должны были быть симпатичными, с хорошими зубами и не иметь венерических инфекций или кожных заболеваний». Отобранным для работы в борделях женщинам разрешалось выбирать себе одежду с лагерных складов, «чтобы выглядеть наилучшим образом».

К лету 1944 года поток подходящих кадров из Равенсбрюка для публичных домов в других лагерях иссяк. Остававшиеся в Равенсбрюке женщины, по мнению администрации, были слишком больными, истощёнными или измождёнными для выполнения этой работы. Иностранки – польки, украинки, француженки и русские – всё реже стремились покинуть Равенсбрюк ради неопределённого будущего в других лагерях. Слухи об адских условиях жизни в борделях дошли до Равенсбрюка, уговорам нацистов и их лживым обещаниям досрочного освобождения перестали верить.

Отчаявшись, эсэсовцы выстроили на плацу женщин из польского блока и вызвали добровольцев. Ответом была гробовая тишина. Когда одна из полек всё-таки сделала шаг вперёд, её сокамерницы засвистели и зашикали. Позднее десять из них обрезали добровольно вызвавшейся волосы и избили её. Четверых виновниц наказали 25 ударами плетью на специальном козле для пыток. Делегация польского блока подала официальный протест коменданту лагеря Фрицу Зурену, который «просто разинул рот… и не знал, что делать». В итоге полек лишили продуктовых посылок в качестве коллективного наказания за проявленную ими дерзость.

Одна женщина после шести недель работы в лагерном борделе для эсэсовцев вернулась в Равенсбрюк. Пережитое она назвала «кошмаром из изнасилований и надругательств».

Каждое утро проститутки должны были подниматься и давать женщинам-охранницам вымыть себя. После кофе приходили эсэсовцы и начинали насиловать женщин и измываться над ними. Это продолжалось по шестнадцать часов в день, и свободными были только два с половиной часа, отведённые на обед и ужин.

У узницы-австрийки Фридерики Яндль была подруга из Вены, которая поверила, что после недолгого периода работы в публичном доме её освободят, и совершила ошибку, вызвавшись на эту работу добровольно. «Я пыталась остановить её, – рассказывала Яндль, – но она ответила: "Мне нечего терять"». Шесть месяцев спустя её вместо освобождения вернули в Равенсбрюк. «С ней было всё кончено. Она была использована до предела. Раздавлена. Она сказала, что жалеет, что не послушала меня».

Однажды в Равенсбрюк доставили группу французских проституток, в том числе персонал одного публичного дома в Руане в полном составе. Ещё не зная правды об условиях, которые ожидали их в лагерных борделях, некоторые из них добровольно согласились на такую форму отбывания наказания. Их отговаривали от этого более искушённые и информированные политические заключённые. Жаклин д'Аленкур – 19-летняя узница с опытом участия во французском движении Сопротивления – описала прибытие соотечественниц в их блок в Равенсбрюке:

Поначалу они не понимали, о чём идёт речь, эти женщины. Они были необразованны. Им не на что было опереться – ни религии, ни идеалов. Я помню, как одна из этих бедных созданий, лёжа на своём матрасе, повторяла: «Почему я здесь? За что я здесь?» Мы, участницы Сопротивления, знали, за что мы здесь находимся. Мы были сильнее духом… Нашим желанием было не умереть в Германии и вновь увидеть Францию. Но эти понятия не имели, почему здесь оказались. Это был вопрос силы духа. Поэтому мы, политические, собрались вместе и решили составить полных список тех, кто вызвался ехать. И мы запретили им браться за эту работу. Мы сказали: «Нет! Об этом и речи быть не может!» Мы были очень строги. И мы внимательно следили за тем, что они делали.

Найти подробную информацию об «асоциальных» женщинах, использовавшихся в заключении в качестве проституток, по вполне очевидным причинам сложнее, чем в случае с другими категориями жертв концлагерей, такими как евреи и политические заключённые. В целом такие женщины были менее разговорчивы, чем их соседки по бараку. К тому же многие из выживших не хотели публично рассказывать о перенесённых ими страданиях из-за специфики своей бывшей профессии и чувства стыда за те унижения, которым они подверглись в лагерях. По иронии судьбы имеющимися у нас сведениями мы нередко обязаны скрупулёзному бюрократическому учёту самой нацистской администрации.

Типичным в этом отношении является случай 20-летней Анны Зёльцер, которая подрабатывала проституцией в Кёльне. Сохранившиеся официальные документы рассказывают печальную историю Анны скупым и сухим бюрократическим языком. Из них следует, что в 1941 году она была арестована в комнате, где проживала после того, как её предыдущий дом был разбомблён во время налёта британской авиации. В её полицейском досье указано, что в момент прихода полиции она была одна, но они обнаружили доказательства того, что к ней на дом приходили мужчины.

Анне не очень везло в её короткой жизни. Она не знала своего отца, а её мать умерла, когда ей было всего шесть лет. Из приюта, где она оказалась, её в возрасте восьми лет отправили работать прислугой в частном доме. Платили так мало, что она устроилась работать на фабрику. Получая нищенскую зарплату в 20 марок в неделю, она стала подрабатывать проституцией.

Находясь к моменту задержания на пятом месяце беременности, Анна до рождения ребёнка была помещена под надзор с запретом покидать дом ночью. В составленном на неё полицейском рапорте указывалось, что она происходит из «семьи, не представляющей генетической ценности» и демонстрирует «своевольное и наглое поведение», например отказывается вставать с постели, когда полиция приезжает с проверкой. Она попыталась обратиться за помощью к отцу своего будущего ребёнка, но тот, будучи женатым человеком, ответил отказом. Не соглашаясь бросить работу проституткой, она с вызовом заявила полиции, что должна как-то содержать своего ребёнка. Такой возможности ей не дали. После того как она родила сына Бодо, её сразу же отправили в Равенсбрюк. Из документов следует, что Анна умерла в лагере в 1944 году – официально от туберкулёза, что часто использовалось в качестве эвфемизма для убийства.

Для таких женщин, как Анна, переезд на работу в публичный дом мужского лагеря должен был казаться жестом отчаяния, последней надеждой на улучшение их тяжёлого положения. В ужасающих условиях содержания согласие на использование своего тела в обмен на перспективу свободы выглядело единственным шансом на выживание. Но когда подобные обещания и посулы перестали обеспечивать достаточный приток добровольцев, эсэсовцы прибегли к грубой силе и принуждению. Они заставляли идти в публичные дома тех женщин, которые, согласно нацистской извращённой идеологии, уже превратились в «нелюдей», находящихся за рамками «народного сообщества» (Volksgemeinschaft) вследствие своего безнравственного образа жизни.

Не все оказавшиеся в лагерях «асоциальные» женщины были проститутками, хотя в Равенсбрюке с последними часто обращались хуже, чем с прочими представительницами этой категории. Одним из редких примеров жертвы, которой удалось выжить и которая согласилась вслух рассказать о пережитом ею в лагере, была женщина по имени Кэте Дац. В 1990-е годы в беседе с интервьюером-историком она сообщила, что её заклеймили как уклоняющуюся от работы за то, что она прогуляла рабочий день на фабрике – притом что она должна была навестить свою больную мать.

Они говорили, что я предательница и совершила преступление. Затем меня посадили на поезд для транспортировки людей [в Равенсбрюк], и тогда я заплакала. В нашей группе было много работающих девушек – проституток. Я помню, как они вышагивали на своих высоких каблуках по мощёным улицам… по дороге в лагерь. Я расскажу вам, как на этих женщин набросились в лагере. «Свиньи, сейчас мы вам покажем!» – А затем принялись пинать и бить их.

Гиммлер подчёркивал, что на роль лагерных проституток годятся только худшие из худших. Он сказал Полю, что отбирать следует исключительно таких «потаскух»,

…у которых, учитывая их прошлый образ жизни и поведение, нет никаких шансов на то, что они смогут вернуться к нормальному жизненному распорядку, так чтобы после самой строгой проверки нам ни разу не пришлось упрекать себя в том, что мы погубили человека, которого ещё можно было спасти на благо немецкого народа.

По свидетельствам выживших узников лагерей, большинство из работавших в публичных домах женщин были немками. Вторую по численности национальную группу составляли польки, а за ними следовали француженки. Многие из этих женщин оказались в заключении за профессиональное занятие проституцией, но были среди них и такие, которые не имели отношения к работе, связанной с сексом. К таким непрофессионалкам относились арестованные за привычку часто менять своих половых партнёров или просто за отказ следовать нацистским представлениям о сексуальных и социальных нормах. Кто-то из заключённых действительно добровольно вызвался работать в борделе, других же заставили заниматься этим против их воли.

Некоторые проститутки, содержавшиеся в Равенсбрюке, получали повышение и становились капо. Они меняли свои чёрные лагерные метки «асоциальных элементов» на зелёные, как у обычных преступников, что указывало на их новый статус. Например, Эльза Круг – опытная БДСМ-«домина» из Кёльна, на протяжении десяти лет бравшая под своё крыло молодых девушек, работавших в городе, – вернулась к своей роли заботливой опекунши после того, как стала капо. Эльзу арестовали в 1938 году, и она оказалась в числе первых прибывших в Равенсбрюк, когда в мае 1939 года лагерь только открылся. Очень скоро ей удалось самоутвердиться в дикой дарвиновской борьбе за выживание в лагере, и ей поручили надзор за бригадой таких же «асоциалов», работавших в пищеблоке, что обеспечило ей доступ к жизненно необходимому дополнительному пайку.

Сильная личность, Эльза не только смогла обеспечивать надзор за деятельностью пищеблоковой бригады, но и успешно отразила попытку внедрения и захвата столь востребованной кухонной работы солагерницами-коммунистками. Одной из самых коварных целей нацистского разделения узников на категории было разжигание вражды между различными группами заключённых. Коммунисты с их опытом жёсткой партийной дисциплины и конспиративной подпольной работы против нацистов были особенно искусны в этих внутрилагерных конфликтах, и то, что Эльза с успехом им противостояла, говорит о сильном характере и незаурядных личных качествах.

Секрет популярности Эльзы среди работниц её бригады заключался в том, что она распределяла причитавшиеся им привилегии по справедливости. У сотрудников пищеблока было достаточно возможностей, чтобы в обход правил раздобыть дополнительные порции овощей, которые им приходилось чистить и готовить, – моркови, капусты, картофеля, брюквы и репы, составлявших основу лагерного рациона. Эльза организовала тайную переправку деликатесов, таких как консервы и джем, своим голодающим подругам из других блоков. Она следила за тем, чтобы эти излишки делились по-честному. Когда началась война, лагерные пайки были сокращены до одного ковша супа в день, и для некоторых женщин посылки Эльзы стали критически необходимой поддержкой, позволявшей прожить лишний день.

Эльза подружилась с Гретой Бубер-Нейман – политической заключённой, которую нацисты заклеймили дважды: как еврейку и как бывшую коммунистку. Грете выпала уникальная и незавидная честь побывать в тюрьме в СССР и в концлагере в гитлеровской Германии. После прихода нацистов к власти Грета, будучи убеждённой коммунисткой, бежала из Германии во Францию. Во Франции она работала в Коммунистическом интернационале (Коминтерне). Затем её вызвали в Москву, и там на её глазах арестовали её мужа Гейнца Неймана. Чуть позже она и сама стала жертвой проводимого Сталиным Большого террора – её отправили в трудовой лагерь. Полностью разочаровавшись в коммунизме, она провела три изнурительных года в ГУЛАГе. Ей удалось выжить, но только затем, чтобы в феврале 1940 года, в краткий период действия договора о ненападении между нацистской Германией и Советским Союзом, ее выслали обратно в Германию вместе с другими немецкими коммунистами, несогласными с его политикой.

Грету тотчас же отправили в Равенсбрюк. От готовой разорвать её толпы сокамерниц в лагерном пищеблоке её спасла Эльза Круг, как сама Грета вспоминала в своих мемуарах «В заключении у Сталина и Гитлера. В кромешной темноте» (Als Gefangene bei Stalin und Hitler. Eine Welt im Dunkel):

Властная женщина с живыми карими глазами, волевым подбородком и голосом, как у фельдфебеля… внезапно вскочила на табуретку и заорала: «А ну, живо выстроиться в очередь как следует! И будете задирать новую блоковую – кастрюли вернутся на кухню и никто ничего не получит». Это сработало как волшебное заклинание.

Проститутка и политическая активистка удивительным образом крепко сдружились, и Эльза доверчиво пересказывала шокированной чопорной подруге откровенные подробности своих БДСМ-похождений в Кёльне:

До того момента я считала себя довольно просвещённым человеком, и я успела прочитать некоторое количество научной литературы на эту тему, но от рассказов Эльзы о просьбах, с которыми она сталкивалась в ходе своей работы, и о том, как она их удовлетворяла, у меня волосы становились дыбом. Она рассказывала свои истории сухо, по-деловому, и в её манере ощущалась даже определённая профессиональная гордость. Она знала, кем была, и настаивала на том, что у неё хорошо получалось то, что она делала.

Гордясь своей карьерой проститутки, Эльза, по замечанию Греты, никогда не «ныла», не жаловалась на судьбу и не давала лживых обещаний исправиться, чтобы выйти из Равенсбрюка на свободу.

Такая независимая и смелая личность, как Эльза, была обречена рано или поздно вступить в конфликт с беспощадной лагерной администрацией. Грета Бубер-Нейман своими глазами наблюдала за тем, что произошло. Эльзе неминуемо суждено было умереть после того, как она дерзко отказалась участвовать в самой изощрённой практике, использовавшейся нацистами для разобщения узников: когда провинившихся наказывали не сотрудники СС, а другие заключённые. Причём те, кому предстояло участвовать в безжалостных пытках, сами уже содержались в так называемом штрафном блоке (Strafblock). Их обещали выпустить оттуда, если они согласятся истязать своих товарищей по несчастью.

Группе из числа свидетелей Иеговы¹¹, которых нацисты преследовали и бросали в лагеря за упорный отказ от какого-либо участия в войне и военной службе, в Равенсбрюке поручили собирать ангорскую шерсть. Узнав, что она пойдёт на солдатские шинели, они отказались от работы. В итоге десятки женщин были приговорены к порке. Такие наказания в лагерях осуществлялись с неописуемой жестокостью и часто заканчивались гибелью жертв – врачи специально осматривали осуждённых перед поркой, чтобы убедиться, что те смогут её пережить. Обычно жертву привязывали к козлу (скамье для порки) и наносили ей 25 ударов, для чего использовались самые разные инструменты – от толстых палок до тонких плёток.

Комендант лагеря Равенсбрюк Макс Кёгель приказал Эльзе Круг принять участие в наказании свидетельниц Иеговы¹² в обмен на освобождение из штрафного блока, где она отбывала наказание, сидя на голодном пайке. «Нет, герр комендант, – решительно ответила Эльза. – Я никогда не бью других заключённых».

«Ах вот как?! – в ярости заорал Кёгель. – Грязная ты шлюха! Думаешь, можешь тут привередничать и выбирать? Это неподчинение приказу!» Эльза пожала плечами – и продолжала стоять в гробовом молчании. «Уведите шлюху, – прорычал Кёгель. – Обещаю, ты меня ещё попомнишь». Кёгель сдержал своё слово. Вскоре после этого Эльзу Круг увезли из лагеря. В Равенсбрюк она так и не вернулась. После войны выяснилось, что её отравили газом в Бернбурге – медицинском центре, расположенном недалеко от Берлина, где нацисты истребляли людей в рамках программы эвтаназии Т-4.

Французская проститутка, известная только по имени – Симона, которую доставили в Равенсбрюк в 1944 году, продемонстрировала такую же смелость и великодушие по отношению к другим узницам, как и Эльза Круг. Симона работала в Гавре в публичном доме. Там прятали сбитых американских лётчиков, а в это же время в соседней комнате ничего не подозревавшие немцы могли пользоваться стандартными услугами борделя. Симона влюбилась в одного из пилотов, который пообещал ей, что, если они оба переживут войну, он вернётся, разыщет её и возьмёт замуж. Примечательно, что он сдержал своё слово. В 1946 году, после возвращения Симоны из Равенсбрюка, американец вновь приехал в Гавр, женился на своей спасительнице – и они начали новую совместную жизнь в Америке. Во время заключения в Равенсбрюке Симона была отправлена на работу в Цводау, внешний филиал основного лагеря, где трудилась в прачечной. Пользуясь своим положением, она тайно передавала тёплую одежду другим узницам, чтобы помочь им выжить.

Но далеко не все оказавшиеся в заключении проститутки обладали благородством характера, проявленным Эльзой Круг и Симоной. Чаще дело обстояло наоборот. Например, Филомена Мюссгеллер, 41-летняя хозяйка борделя из Мюнхена, и Эльфрида Шмидт, проститутка из Кёльна, схваченная во время той же облавы, что и Эльза, оказавшись в роли капо, внушали товаркам лишь страх и ненависть. Они окружили себя бандой уголовниц с зелёными метками и с удовольствием помыкали другими заключёнными, особенно коммунистками с красными треугольниками.

Мюссгеллер и Шмидт с энтузиазмом принимали участие в наказаниях других узниц лагеря, а члены их банды шпионили в пользу эсэсовской администрации. На одну заключённую они донесли за совершённое ею «преступление» – кражу половины морковки. Эти две женщины настолько низко пали в моральном отношении, что оказались среди тех, кого Гиммлер в качестве охранниц-капо отправил из Равенсбрюка в польский Освенцим, когда там открылось женское отделение. На новом месте члены банды запятнали себя тем, что заводили романы с мужчинами-капо и принимали от них в подарок драгоценности, отнятые у евреев, которых доставляли в лагерь для уничтожения.

В лагере Бухенвальд, находившемся недалеко от города Веймар, работа в публичном доме была организована по-военному, почти как на заводском конвейере. Перед посещением борделя получившие такого рода привилегию мужчины из числа заключённых должны были подать заявку своему надзирателю-капо или старосте блока. Затем по инстанциям прошение передавалось в Schreibstube (лагерную администрацию), после чего заявитель проходил медицинское обследование в больничном бараке лагеря. Во время вечернего Appell (переклички) эсэсовцы громко зачитывали номера заключённых, чьи заявки на посещение публичного дома были одобрены. Затем этих мужчин отводили в барак, где располагался бордель. Дежуривший там врач делал им укол, а на их половые члены наносилась мазь. Они получали номер комнаты для свиданий и выстраивались в очередь за дверью.

Оказавшись внутри, заключённый должен был снять свои лагерные башмаки и брюки и только после этого мог приступить к совокуплению. Время, отведённое для удовлетворения сексуальных потребностей, было строго ограничено 15 минутами. Секс разрешался только в миссионерской позе, и охранники-эсэсовцы через дверные глазки следили за соблюдением правил. Когда время истекало, охранники с громким криком буквально вышвыривали заключённого из комнаты. После полового акта врач делал заключённому ещё одну инъекцию. Женщина после каждого визита наскоро ополаскивалась в душе, а затем незамедлительно принимала следующего заключённого.

Чтобы работавшие в публичных домах женщины подольше сохраняли свою «привлекательность», их продуктовые пайки были больше и лучше, чем у других заключённых. Они работали в дневные и ночные смены, жили изолированно от основной массы узников и не имели права свободно передвигаться по территории лагеря. Их заставляли работать семь дней в неделю и не разрешали отдыхать по воскресеньям, как это было в случае с другими заключёнными. Если женщина из борделя беременела, её заставляли делать аборт – хотя для всех остальных женщин в рейхе искусственное прерывание беременности было незаконным. По словам фрау В. – выжившей узницы Бухенвальда, согласившейся в 1990 году на интервью, – контрацептивы работницам публичного дома не предоставлялись:

Наша одежда состояла из белой плиссированной юбки, тонких панталон и бюстгальтера. Каждый вечер в течение двух часов мы должны были позволить восьми мужчинам покрыть нас. Это выглядело так: они приходили, шли в кабинет врача, делали укол, получали свой номер – талон на нас, работавших женщин, – и делали своё дело; то есть они заходили, ложились сверху, вставляли, вынимали, выходили обратно, получали ещё один укол и уходили.

Фрау В. была одной из 16 женщин, работавших в борделе Бухенвальда. Гестапо арестовало её в ноябре 1939 года за то, что у неё был роман с мужчиной, который был наполовину евреем, что в соответствии с печально известными Нюрнбергскими расовыми законами 1935 года, запрещавшими половые сношения между арийцами и евреями, являлось уголовным преступлением. Оказавшись в 1943 году в Равенсбрюке, она была выбрана эсэсовцами для работы в публичном доме для заключённых и доставлена в Бухенвальд. В течение двух лет до самого освобождения в конце войны она подвергалась побоям, сексуальному насилию, физическим и психологическим издевательствам и унижениям в этом лагере.

Описывая своё кошмарное лагерное существование, фрау В. сказала:

Ваши чувства притупляются. Жизнь просто больше не имеет значения, потому что они растоптали всё, что было для вас по-человечески важным. Вы становитесь безразличны ко всему, что тут ещё сказать… вас больше ничто не трогает. Безграничная апатия. Они могли бы сделать всё, что хотели. Мы знали, что мы полностью в их власти.

Доведённая до предела отчаяния, фрау В. попыталась покончить с собой. Её попытка не удалась.

Привилегированные заключённые, которым разрешалось посещать публичные дома, находились в лучшей физической форме, чем их голодающие солагерники, получали более питательные продуктовые пайки и выполняли более лёгкую работу. Обычно они работали в парикмахерских, лагерных пищеблоках, больничных бараках или на разделке туш, где имели возможность заниматься незаконным товарообменом. Лишь очень немногие из узников поднимались на этот высший уровень привилегий. Для подавляющего большинства остальных главной заботой было сберечь силы, чтобы просто выжить. Например, в Освенциме общее количество заключённых основного лагеря составляло 30 000 человек, из них право посещать бордель имели всего от 100 до 200 человек.

Конечной целью нацистов в их стремлении поскорее загнать секс в подполье и репрессировать тех, кто не хотел или не мог соответствовать их идеологическим установкам, было формирование взглядов и поведения молодого поколения немцев. Контроль за сексуальной жизнью солдат вермахта, призванных на военную службу в юном возрасте, также был следствием негативного опыта Первой мировой войны. За четыре года этого конфликта не менее двух миллионов солдат заразились венерическими заболеваниями.

Нацистские власти были обеспокоены негативными последствиями того, что они называли «подпольной проституцией», которая приводила к значительному повышению риска заражения, но особенно их тревожило «многообразие каналов утечки военной тайны». Хотя сближение на почве секса между солдатами и гражданскими лицами в оккупированных вермахтом странах было запрещено, человеческая природа оставалась неизменной и, естественно, такое сближение случалось, причём в массовом масштабе. Например, в оккупированной Франции немецкие солдаты, по разным оценкам, стали отцами примерно 60 000 детей от француженок, вовлечённых в «горизонтальный коллаборационизм» в период с 1940 по 1944 год. Группу французских проституток отправили в Равенсбрюк в качестве наказания за то, что они, как было установлено, перезаражали венерическими заболеваниями сотрудников местного отделения гестапо.

1.Лус А. Джентльмены предпочитают блондинок. СПб.: Азбука, 2024. – Прим. ред.

2.Münze по-немецки – «монета». – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

3.Шлюхи (дословно «щёлки», от die Nut – «щель») – берлинское диалектное слово для проституток. – Прим. науч. ред.

4.«Дневная красавица», французский фильм 1967 года с Катрин Денёв в главной роли.

5.Эренбург И. Люди, годы, жизнь: В 3 т. М.: Текст, 2005. Т. 1. С. 415. – Прим. ред.

6.Французское слово, обозначающее «кошечка», «киска», «малышка». – Прим. науч. ред.

7.Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

8.Организация включена в перечень террористов и экстремистов. – Прим. ред.

9.Купон на получении премии. – Прим. науч. ред.

10.Капо – привилегированные заключённые-старосты, осуществлявшие контроль на низовом уровне и сотрудничавшие с лагерной администрацией. Существует несколько версий происхождения данного термина: 1) сокращение от нем. Kameradschaftspolizei – «товарищеская полиция»; 2) от итальянского слова il capo – «главный»; 3) от французского le caporal – «капрал». – Прим. науч. ред.

11.Организация включена в перечень террористов и экстремистов. – Прим. ред.

12.Организация включена в перечень террористов и экстремистов. – Прим. ред.

The free sample has ended.