Read the book: «Пропавшая в тумане»

Глава 1 — вторник — тихий день

Книжный «Вторая глава» Элеанор Хейс открыла на полчаса раньше обычного. Межбиблиотечный фургон обещал подойти к девяти, а водитель Сэм никогда не ждал дольше пяти минут и однажды уехал, оставив накладную под ковриком у двери. После того случая Элеанор ставила будильник с запасом и заодно приносила с собой кофе в стакане: сконами она себя давно не мучила, потому что после «того воскресенья», о котором в магазине договорились не вспоминать, выпечка в этих стенах была только покупная.

Ключ провернулся с щелчком, который в пустом зале прозвучал громче положенного. Пахло бумагой, старым деревом и мылом для пола, которым зимой поделилась Джесс из своей кофейни, а сквозь щель под дверью тянуло солью и дрожжевым тестом: за стеной уже гудели печи пекарни «Тёплая бухта». Настольная лампа легла светом на прилавок, и в этом свете плавали первые пылинки нового дня.

Барнаби встретил хозяйку у порога с видом совладельца, которому не доложили о ночной смене. Он обнюхал сапоги, недовольно фыркнул на холодный камень и вернулся на стопку писем от слушателей подкаста, накопившую за зиму две дюжины. Старушка из Данидина благодарила за выпуск про формуляры, рыбак просил посоветовать книгу для жены, девочка из Окленда прислала рисунок кота в полицейской фуражке, а три конверта сразу требовали вернуть в конец каждого выпуска фирменный фырк, потому что без него подкаст — десерт павлова без сливок. Одно письмо Элеанор отложила отдельно, чуть правее лампы: читатель спрашивал, что за очередь она обмолвилась в прошлом выпуске. Отвечать пока не хотелось, и она спрятала письмо под стопку. Барнаби немедленно улёгся на стопку целиком — почта под котом считалась защищённой, охранялась бесплатно и с достоинством.

За прилавком уже стояла Сара Квин в шерстяном жилете, который ей одолжила Джесс, и расставляла детективы так сосредоточенно, будто от порядка на полке зависело расследование. За два месяца после фестиваля урожая испуганная приезжая с чемоданом на колёсиках превратилась в продавца, к которому дети неслись за «чем-нибудь страшным, но не очень», а рыбаки — придержать кулинарный журнал. Агату Кристи Сара держала на уровне глаз, а Нуайо Марш, свою землячку из Крайстчерча, поставила на видное место и теперь гладила корешки осторожно, как человек, который только учится доверять вещам. Улыбалась она реже, чем осенью, зато слушала внимательнее, и в этом было больше доверия, чем в прежней улыбке.

Табличку «Вторник — тихий день, говорим шёпотом, истории предлагаем громко» Элеанор повесила на дверь и включила лампу с зелёным абажуром, доставшуюся от старого мистера Абернети. Табличка появилась после того, как в один вторник трое слушателей по очереди предложили ей распутать одно и то же дело, а четвёртый принёс улику в банке из-под мармита. Банку Элеанор до сих пор держала в подсобке — пустую, на память.

Ввалилась Маргот без стука, с корзиной груш от соседки Грейс, в перчатках разного цвета и с новостью, которую несла так торжественно, будто это бочонок первого вина. Грейс держала сад через два дома, выращивала фрукты назло морозам и раздавала урожай всем проходящим, сопровождая каждый плод напутствием. Корзина встала на пол, Маргот стряхнула с плеча крошки и сообщила: совет утвердил её главным хранителем винной библиотеки поместья, а Джош с этого дня числится её официальным учеником, с записью в трудовой книжке. На пороге она споткнулась, выругалась сквозь улыбку и объяснила, что колено напоминает о себе перед дождём и перед визитами врачей, а вторых она в свои планы не вносила.

Фургон подкатил к дверям ровно в девять. Сэм втащил три связки заказанных книг, шлёпнул накладную на прилавок и укатил раньше, чем Элеанор успела предложить ему имбирный сбор с мёдом. Накладную она проверила дважды, сверила каждую позицию и нашла приписку на полях, выведенную твёрдым карандашом: «Ящик чужой, не вскрывать, везти бережно». Сэм не писал на накладных никогда — соседи по гавани могли подтвердить под присягой. Раз написал, значит, ящик напугал даже человека, который двадцать лет возил книги по скользкому шоссе и не боялся ничего, кроме пустых фляжек на пассажирском сиденье.

Помимо заказанных книг в фургоне был и второй ящик — незаказанный: перевязан синей бечёвкой, подписан крупным почерком — «Хранительнице, именно ты следующая в очереди». Сара побледнела так, что Элеанор усадила её в кресло у лампы, взяла за руки и сказала прямо: «Сара, я вижу, тебе страшно. Мне тоже страшно. Давай бояться вместе, а потом разбираться вместе». Голос прозвучал ровно, хотя в груди у Элеанор что-то ёкнуло, и собственный шёпот показался ей громче колокольчика над дверью.

Ножницы у обеих Маргот отобрала и вскрыла ящик сама, потому что не терпела промедления перед главным, а Сару придержала за локоть, чтобы чувствовала опору. Внутри лежали три старые книги в потёртых суперобложках, пахнущие подвалом и чужим табаком, а сверху — сложенный вчетверо тетрадный лист со списком из двенадцати имён. Третьим значилась Молли Квин, сестра Сары, пропавшая три месяца назад в Данидине. Первым — имя женщины, которую Элеанор знала как тихую вдову с набережной, постоянную клиентку раздела «романы о путешествиях». Сара села на табурет так резко, что Барнаби поднял голову и укоризненно дёрнул хвостом, а Маргот присвистнула и заметила, что список похож на команду для эстафеты, где никого не предупредили о дистанции.

Верхнюю книгу Элеанор раскрыла на форзаце и увидела ту самую надпись, с которой всё началось осенью, только выведенную другой рукой — спокойной, округлой, с завитушкой на букве «ю». Почерк был незнакомый, уверенный, и в его ровности чувствовалось что-то неприятное, как в идеально прямом ряде забора на крутом склоне.

Следом в магазин влетела Джесс О’Коннор вместе с запахом корицы, который принесла на шарфе. Увидела ящик и объявила, что тихих дней не бывает, бывают тихие часы до первого посетителя, и их надо прожить сытыми. На подносе у неё были кулебяка с мясом, ванильные рожки и овсяное печенье с розмарином. «Ты мне как дочь, Сара, — сказала она с порога. — Голодной не отпущу. Так мой Падди говорил, и он был прав». Тут же она водрузила на прилавок толстую тетрадь с надписью «Книга спасибо»: долговую книгу кофейни она переписала с чистого листа, и первой строкой на доске почёта уже красовался Билл Маккензи с пометкой «вернул за булочки дважды, просил не считать». Сара, к собственному удивлению, взяла кусок кулебяки и почувствовала, как в горле чуть отпустило.

После неё заглянул Хеми Ропата, стряхнул с фуражки морось и положил на прилавок ламинированную карточку «Правило трёх проверок». Карточки он выдал всем присутствующим; для Барнаби отдельной не нашлось, поэтому коту досталась общая, с рукописной припиской «миску проверяй трижды». Кот прочитал карточку глазами человека, который правил не признаёт, и отвернулся к письмам. Хеми попросил ничего не трогать до приезда эксперта — кроме угощения, которое разобрали быстрее, чем он договорил.

Стеллаж для новых книг втащил Джош Барретт, ученик Маргот и лучший чинильщик стремянок в бухте. Он подмигнул Саре и предложил поспорить на плитку шоколада с хоки-поки, что в ящике есть двойное дно. Заодно отчитался: счётчик «на катер» в погребе Маргот дотянул до тридцати процентов, а Билл пообещал добавить недостающее из своих сбережений, если ученик возьмёт его в первый рейс. Джош старался выглядеть храбрым, но глаза выдавали чистое любопытство — впрочем, в двадцать четыре года это одно и то же.

Всё это снимала на телефон Хлоя Пак для рубрики «Тёплая Бухта», приговаривая, что подписчики обожают распаковки. Дэниел Рейес держал для неё отражатель и делал вид, что зашёл только за книгой о нативных папоротниках; у него в кармане лежал только что подписанный заказ совета на восстановление посадок северного склона, а на куртке — новенький бейдж «официальный озеленитель», которым он гордился молча. Сару Хлоя уговорила на короткое интервью: три вопроса, три честных ответа, обещание ничего не вырезать. На третий вопрос — «что бы вы сказали сестре, если бы она стояла здесь» — Сара ответила после паузы: «Что очередь двигается, даже когда стоишь на месте». Хлоя выключила камеру, честно посмотрела на неё и добавила в блокнот пометку «не резать никогда». Распаковку ящика она заранее внесла в смету отдельной строкой и выбила у редакции двойной гонорар — торговалась она теперь профессионально, и Дэниел, наблюдая за этим, впервые за месяц произнёс длинную фразу: «С ней в джунгли не пойду».

От хостела «Причал» пришёл посыльный с судком чечевичной похлёбки и запиской от Прии: «Сара, держись. Мы все за тебя. Если понадобится тихая комната для чтения писем — хостел ждёт». Элеанор прочитала записку вслух, похлёбку разлила по плошкам и пояснила, что дела при сытости разбираются лучше. Пахло тмином, и на минуту в магазине стало по-домашнему настолько, что Барнаби разрешил себе заднюю лапу расслабить. Посыльный — школьник постарше, из тех, что зимой подрабатывают развозкой, — взял за доставку плату натурой: один ванильный рожок и право послушать выпуск до всех.

Верхнюю книгу Элеанор взвесила для порядка на кухонных весах Джесс — они жили в подсобке, где та держала яблоки для своих слоёнок. Стрелка замерла ниже, чем положено книге такого формата, — словно половину страниц кто-то вынул и вложил другие. Маргот понюхала корешок, поморщилась и вынесла приговор: дешёвый столярный клей, от которого в её погребе давно бы плакали бочки. Элеанор провела пальцем по обрезу и подтвердила диагноз: страница внутри новее суперобложки, обрез машинный, свежий — блок заменён, и давно. Тогда Сара развернула тетрадный лист до конца и прочитала вслух приписку тем же спокойным почерком: «Передай дальше. Не оставляй у себя дольше месяца». Читала она шёпотом, голос дрожал, но каждое слово легло чётко, и спорить с ним не приходилось.

В магазине стало так тихо, что за окном различалось ровное гудение антизаморозковых вентиляторов на дальнем винограднике — те включаются сами, когда температура падает ниже двух градусов. Билл Маккензи, зашедший погреться, послушал и пояснил: гудят с трёх ночи без перерыва, значит, ночь выдалась морозная, и фургон Сэма полз по скользкому шоссе осторожнее обычного. Свой «журнал ветров и моторов» Билл вёл с точностью, с какой другие ведут бухгалтерию, — каждую ночь вентиляторов, каждый мотор в гавани и каждое опоздание фургона с точностью до минуты. Время включения Элеанор записала в блокнот: Хеми учил фиксировать всё, что включается само. Маргот хмыкнула, что у неё в погребе всё включается само, кроме помощника.

Двойного дна в ящике не оказалось — Джош перевернул его, постучал по дну костяшками и нашёл кое-что получше: выцветший штамп межбиблиотечного обмена с датой трёхлетней давности. Плитку он честно выиграл, разломил на всех, а самый большой кусок подал Саре со словами, что хранительницам положено лучшее. Хеми сфотографировал штамп, список и надписи, убрал телефон и уточнил: в Данидине есть констебль Ароха Нгахау, которая ведёт архив пропавших, и ей стоит показать этот ящик раньше любого аукционного дома.

Элеанор тем временем завела в журнале новую страницу и объявила, что с сегодняшнего дня в магазине открывается рубрика — очередь желающих хранить чужие тайны. В этот момент мимо витрины прошла тихая вдова Морин Донован. Она заглянула внутрь, увидела ящик на прилавке и изменилась в лице так, что Элеанор невольно отложила ручку. Морин тронулась дальше, даже не поздоровавшись, и пальто развевалось за ней слишком быстро для прогулочного шага. «Неожиданная бледность — обычно узнавание», — записала Элеанор в блокнот и запомнила время: десять минут двенадцатого.

На крыльцо она вышла следом, но за углом вдова уже скрылась, обронив вязаную перчатку. Перчатка была ещё тёплая; Элеанор подняла её, убрала в конверт и подписала датой. Конверт лёг в ящик с пробками — на самое видное место, потому что в конвертах дата важнее содержания, так её учили в библиотечной школе. В магазине её ждало торжество: Барнаби чихнул от бумажной пыли, спрыгнул со стопки писем прямо в пустой ящик, устроился на стружке и всем видом показал, что пост хранителя занят и приём резюме окончен. Первой рассмеялась Маргот, второй Джесс, а за ними все, включая Сару, — и тихий вторник кончился, не успев начаться, ровно как и предсказывала Джесс.

Диктофон подкаста «Одно маленькое убийство за раз» Элеанор включила в четверть первого и объявила внеплановый зимний выпуск. Каждого она попросила назвать одну книгу, которую тот доверил бы незнакомцу. Сара выбрала сборник рассказов о сёстрах и говорила тихо, но каждое слово падало чётко; Маргот назвала справочник винодела с собственными пометками на полях; Джош смущённо признался, что доверил бы только инструкцию к лодочному мотору, потому что там хотя бы всё по пунктам. Про фырк в конце выпуска Элеанор объявила принятым к рассмотрению — контракт кот ещё не подписал, но уже запросил оплату натурой.

Все названия Хеми записал в блокнот, пообещал прогнать список из двенадцати имён по своим каналам и напомнил, что до проверки ни одна книга из магазина не уезжает. Про себя он добавил, что дочери в Данидине напишет вечером: та просила рассказывать «всё подряд», а сегодня как раз было всё подряд. Джесс в ответ объявила книжную лотерею, а выручку отдаст в фонд выкупа её кофейни — город собирает эти деньги всем миром ещё с осени, и Джесс до сих пор краснеет, когда принимает помощь. «И не спорьте, — добавила она. — Я так хочу, и точка». Прия передала через посыльного, что вечером в хостеле примерка вязаных шалей к Матарики, а доктор Пател оставил на прилавке записку и грелку: «Хранительнице. Согревает не хуже слов. Держитесь».

Крышку Элеанор опустила на место, сверху водрузила Барнаби — как печать, гербовую и недоверчивую, — и сказала, что хранитель у тайны теперь есть, осталось понять, кто стоит в очереди за ним. Дымка за окном рассеялась, и в позднем солнце корешки на полках «Второй главы» блеснули, как маленькие обещания, которые магазин, в отличие от людей, привык выполнять.

Глава 2 — дорога в Данидин

Ранним утром следующего дня старый пикап Маргот, нагруженный шалями Прии и картами Элеанор, выехал из Золотой Бухты по скользкой после заморозка дороге. Воздух пах солью и холодным железом, дворники стучали в такт мотору, и поездка с первых километров пахла началом, а не тревогой. В кузове лежали карты в тугом рулоне и шали в холщовом мешке с сушёной мятой — Прия заботилась о тепле даже на расстоянии. На заднем сиденье Сара устроила ящик так, чтобы книги не ерзали, и через каждые десять минут трогала его рукой, как медсестра проверяет пульс спящего. Когда на повороте шали всё-таки съехали, она поймала их на лету одной рукой и только потом поняла, что успела испугаться.

За руль села Маргот, потому что зимнюю трассу доверяла только себе и утверждала, что чувствует гололёд подошвами через педали лучше любого прогноза. В зеркале заднего вида Элеанор следила, как она прищуривается на затяжных поворотах, — с той сосредоточенностью, с которой обычно слушают вино в бокале. Рядом с водителем устроилась Элеанор с блокнотом, куда накануне переписала двенадцать имён из тетрадного листа. Сара позади перечитывала приписку про месяц хранения и водила пальцем по буквам, потом достала старое письмо сестры и держала их рядом: почерк Молли был аккуратный, почти каллиграфический, и приписка на листе, хотя бы и красивая, была выведена другой рукой — Сара поняла это раньше, чем сама себе призналась.

Барнаби остался в магазине под присмотром Джоша, который поклялся кормить кота по расписанию и вести журнал каждого фырка для будущих выпусков. К выезду из бухты в чат уже прилетело голосовое: «Первый фырк в шесть сорок. Барнаби одобрил курицу». Элеанор улыбнулась и подумала, что кот стал единственным слушателем, который никогда не просит пересказать.

Дымка над побережьем рассеялась через полчаса, открыв серые холмы Отаго с редкими овцами, рассыпанными по склону, будто пуговицы со старой шубы. Вентиляторы на виноградниках вдоль трассы стояли молча: ночной мороз отступил, и лопасти блестели инеем в низком солнце. У въезда на трассу висел свежий баннер зимнего рынка Матарики — Линда Кроуфорд вешала его лично, криво, и весь город дружно делал вид, что так и задумано. Указала Маргот подбородком на один из вентиляторов и заметила, что зимой эти машины гудят чаще, чем люди разговаривают.

Диктофон Элеанор включила на ровном участке и надиктовала первую дорожную заметку: время выезда, номер фургона из накладной, вес верхней книги, запах клея на корешке. Голос она держала ровный, с той интонацией, которой учила слушателей отличать факт от предположения, а файлы подписывала шифрами, как в библиотечной практике, — Маргот называла это «бухгалтерией для подкаста», но всё же продиктовала в микрофон температуру за бортом. У развилки, где обычно тормозят междугородние автобусы, говорила она, стоит остановка, и остановка — тоже свидетель, если уметь спрашивать.

На старой заправке Маргот купила всем по горячему шоколаду и расспросила продавца. Тот, закутанный в три шарфа, сообщил, что автобус из Данидина прошёл десять минут назад, вздохнул о том, что зимой все спешат, и добавил, что спешка на гололёде до добра не доводит. Заправка пахла бензином и сухим деревом, над кассой висел календарь с портретами овец, по одному на месяц. Саре старик без объяснений вручил бесплатный блокнот — «за серьёзные глаза». Сара приняла его обеими руками, как принимают документы на границе, а Элеанор записала: «Продавец — свидетель привычки, блокнот — улика заботы».

По дороге Сара рассказала, что сестра два года проработала у букиниста Айзека Лоу: разбирала поступления, вела блог о первых изданиях и гордилась умением определить репринт по весу бумаги. Говорила она тихо, а пальцы сами повторяли движения, которыми Молли проверяла книги, — кончиками, с нажимом на форзац. Маргот слушала не перебивая и вставляла короткие реплики о том, что бумага стареет, как вино: сначала теряет воду, потом честность. Элеанор перечитывала свои заметки вслух, чтобы услышать, где звучит правда, а где пока только надежда.

Магазин «Переплёт и пыль» стоял на тихой улице Данидина между прачечной и мастерской по ремонту зонтов — на третьей по крутизне улице города, как любил повторять Айзек, потому что самой крутой в мире была соседняя Болдуин-стрит, и даже книги там съезжали к подножию. Вывеска выцвела до оттенка старого табака, дверь открывалась с хрипом, будто ей самому неловко. Внутри холод сменился запахом старого клея, пыли и тёплой батареи; вдоль стен теснились стеллажи с рукописными ценниками, и каждая цифра была выведена с каллиграфической старательностью — даже цены здесь выглядели достойно. С улицы доносился гул студентов Отаго, шедших парами мимо окон с кофе и учебниками.

Из подсобки хозяин вышел с лупой на лбу и пятном клея на жилете. Поздоровался он так тихо, что Элеанор пришлось переспросить имя. Айзек Лоу слегка наклонил голову, словно извиняясь за собственную тишину, и предложил травяной сбор — хотя чайник, судя по слою пыли, не кипел уже несколько недель. Элеанор вежливо отказалась и отметила про себя: воздух в магазине живой, для букиниста это важнее любого напитка.

Список из двенадцати имён она положила на прилавок и спросила, знает ли хозяин хотя бы половину перечня. Минуту Айзек молчал, теребя край жилета, потом достал из-под прилавка толстую накладную книгу и дрожащими руками открыл её на странице трёхлетней давности. По накладной выходило: три книги из ящика действительно проходили через его магазин и были проданы вместе с партией винтажных вин Эшфорд человеку из аукционного дома Southern Vines. Имя покупателя значилось сокращённо; Хеми по телефону, которому Элеанор сразу отправила снимок страницы, расшифровал его за десять минут и назвал Ноа Хадсона.

В разгар осмотра позвонила дочь Хеми — похвасталась первым зачётом и попросила передать привет бухте. Суровый сержант расцвёл в динамике так, что даже Ароха, уже прибывшая на место, впервые за день улыбнулась. Про вежливого скупщика в дорогих ботинках Сара вспомнила сама: сестра упоминала его в переписке, жаловалась на привычку торговаться после того, как цена согласована, и смеялась над ботинками, непригодными для грязи. Смеялась-то Молли, а в голосе Сары при пересказе слышалась усталость.

Свою тайну Айзек выдал почти сразу, глядя в пол: оригиналы он продал мимо кассы, потому что магазину грозило закрытие из-за долгов за аренду, а идеально выполненные репринты заказал у печатника, который тонировал бумагу отваром до нужного оттенка. Печатник уехал на север ещё весной, оставив после себя счёт за краску и запах скипидара в подъезде. Маргот пожала плечами: запах в подъезде — тоже улика, только медленная.

Остальные книги из той партии Айзек вынес из подсобки по просьбе Элеанор: ещё четыре тома с теми же потёртыми суперобложками, но заметно разного веса. Сара по очереди брала их в руки, закрывала глаза и безошибочно отделяла оригиналы от подделок — сестра научила её чувствовать разницу подушечками пальцев. С последним томом она не спешила, и когда пальцы сказали «подделка», лицо её на секунду стало довольным, как у отличницы у доски, — и тут же снова тревожным, потому что отличные оценки по чужой пропавшей сестре не ставят.

В магазин вошла констебль Ароха Нгахау, которую Хеми вызвал ещё из Золотой Бухты. Сняла фуражку, отряхнула с плеч капли дождя и попросила разрешения осмотреть накладную книгу в присутствии понятых. Дело Молли, сообщила она ровно, без упрёков, закрыли за отсутствием состава: взрослый человек вправе уехать без предупреждения. Зато теперь появились новые обстоятельства — подлог, а подлог по здешним меркам хуже пропажи, потому что его можно доказать. Из папки она достала дело толстое, отёкшее от вложений, — одна страница в нём была заложена синим стикером, и констебль перевернула её быстрее остальных, будто та была горячая.

Воду Арохе предложила Маргот, из фляжки, и получила вежливый отказ, зато блокнот с заметками, перевязанный вощёной бумагой с печатью «Медного чайника», констебль приняла. Элеанор показала ей штамп межбиблиотечного обмена на дне ящика; Ароха подтвердила, что фургон Данидин — Золотая Бухта ходит дважды в неделю и все рейсы фиксируются, после чего сфотографировала штамп, накладную и список, пообещала поднять архив заявок на розыск и попросила героинь не встречаться с Ноа Хадсоном без полиции. Сара спросила, можно ли считать сестру потерпевшей. Пока — свидетелем, ответила Ароха, свидетелем, который очень нужен следствию живым и разговорчивым. Сара выдохнула, будто ей вернули воздух.

Конверт всплыл в памяти Айзека внезапно, посреди разговора о накладных: Молли перед исчезновением оставила у него пакет с просьбой передать сестре, если та приедет. Из сейфа появился плотный пакет без надписей, а внутри — весы для писем, лупа и записка почерком Молли: «Проверяй вес, нюхай клей, верь пальцам, очередь не прерывай». Сара прижала записку к груди, рассмеялась сквозь слёзы и объяснила, что сестра всегда учила её через предметы, а не через нотации. Маргот обняла её за плечи и сказала то, что умела лучше длинных речей: «Будет, будет. Сестра у тебя боец, а бойцы возвращаются».

Проверить вес всех книг в магазине Маргот успела бы за час, но Элеанор остановила её и напомнила про правило трёх проверок с ламинированной карточки. Ароха, услышав про карточки, одобрительно качнула головой и призналась, что выдаёт такие же стажёрам, только без кота на обратной стороне. Элеанор записала в блокнот: «Правило работает, если смешно» — и впервые за день поймала себя на том, что пишет уже не заметку, а план выпуска.

Перед выходом из магазина Элеанор задержалась у полки с классикой и спросила у Айзека, нет ли у него издания, которое Том считал лучшим детективом всех времён, — «Тайну сине-серых камней» она обещала зачитать в рубрике «Книги Тома» и поспорить с покойным мужем в прямом эфире. Айзек выдал том с библиотечным штампом, который отмывал ещё её предшественник, и наотрез отказался брать деньги: «Книги для памяти не продают — только дарят». Элеанор привыкла, что город торгуется вежливо, но расплачиваться признательностью всё равно получалось дороже, чем деньгами.

Перед отъездом Элеанор договорилась с Айзеком, что тот передаст полиции все накладные за последние три года и составит список покупателей редких изданий с адресами. Потёртую книгу о виноградарстве с пометками прежнего владельца Маргот купила за символическую цену — поддержать магазин честной покупкой — и решила, что место ей найдётся рядом с журналом купажей. На прощание Сара обняла Айзека, от чего тот съёжился, как от сквозняка, и пообещала вернуться вместе с сестрой.

Ароха проводила их до пикапа, записала телефон Элеанор и попросила присылать фотографии каждой новой надписи сразу, без ожидания. Дорога обратно заняла больше времени: дождь усилился, Маргот дважды останавливалась протереть фары и проверить крепление книг в кузове. На втором светофоре пискнул телефон: Линда Кроуфорд сообщала, что плановая проверка фонда назначена на следующую пятницу, папки у неё разложены по цветам радуги, и она официально просит героинь прийти на проверку — «как свидетелей, что я чиню, а не ворую». Маргот прочитала вслух, хмыкнула: «Мэр, которая просит свидетелей. В городе кончилась политика, началась порядочность». Элеанор ответила согласием за всех троих. Ещё пришло сообщение от Хлои: сторис про поездку разобрали на кружочки, редакция пообещала эфир на выходных, а Дэниел прислал фото первых этикеток для северного склона — аккуратных, с якорем и папоротником. Сара всю дорогу держала сестрины весы на коленях и взвешивала на ладони воображаемую книгу, тренируя пальцы, и лицо у неё было уже не испуганное, а сосредоточенное.

В Золотой Бухте над набережной зажгли первые фонарики к Матарики, из кофейни доносились голоса, воздух пах мокрой солью и выпечкой. На приборной панели мигнул телефон: Билл сбросил в общий чат строчку из своего журнала — «день тихий, моторы спят, видел ворону, которая украла у чайки картошку фри», — и под ней подписал «для настроения». Вторую заметку Элеанор надиктовала у крыльца книжного: вес четырёх дополнительных книг, имя печатника, время встречи с констеблем, фраза Молли про очередь. Голос звучал устало, но ровно; Маргот слушала вполуха и в конце коротко подтвердила: запись состоялась.

У двери их встретил Джош с отчётом: Барнаби съел положенную курицу, проигнорировал диктофон и занял ящик из-под книг как личный штаб. Журнал фырков насчитывал уже четыре записи — утреннюю, обеденную, вечернюю и одну внеплановую, поставленную за особую наглость. Счётчик «на катер» Джош перекрасил с тридцати процентов на тридцать один и пояснил, что это не прогресс, а честность: за вчерашнее пирожное с балкона погреба он себя оштрафовал. Потом он показал фото от Джесс: доска почёта «Книги спасибо» пополнилась вторым именем, и подпись под ним гласила «вернул за похлёбку, просил записать жену — она готовила». Сам кот вышел на крыльцо с видом начальника станции, проверил ящик носом и милостиво разрешил внести его внутрь.

Последним позвонил Хеми. Выслушав доклад, он сообщил: Ноа Хадсон остановился в хостеле Прии под чужой фамилией, но настоящим именем — Прия опознала его в книге регистрации и всё равно выдала ему самую тёплую комнату, потому что «платит за два полотенца и не скрипит половицами», а потом сообщила Хеми первой. Завтра Хадсон едет осматривать закрытое поместье Эшфорд. Сара при этих известиях побледнела; Маргот положила ей руку на плечо и пообещала, что завтра они пойдут туда все вместе, с картами. Элеанор закрыла блокнот, выключила диктофон и объявила, что вторую главу расследования считает открытой, а очередь — восстановленной. В салоне повисла тишина, в которой слышался только стук остывающего мотора.