Read the book: «Возбуждение: тайная логика сексуальных фантазий»

Name: Возбуждение: тайная логика сексуальных фантазий
Author: Майкл Бадер
ISBN: 978-5-00144-597-5

Font::

Посвящается Марго

Благодарности

Есть много людей, которые вдохновляли и поддерживали меня во время написания этой книги. Мой агент, Эми Реннерт, была первой, кто увидел потенциал книги в моих трудах о сексуальности. Мне также посчастливилось иметь нескольких замечательных читателей, которые помогли мне прояснить мои аргументы и отточить мой голос: Бенджи Хьюитт, доктор Вин Данн, Карл Соммерс, Крис Бигелоу, Ларри Б.Д.

Макнил, Денни Цейтлин, Рената Стендаль, Лилиан Рубин, Ким Чернин и Майкл Лернер. Ким Чернин и Майкл Лернер оказали мне особую поддержку, помогая преодолеть сомнения в ценности моих идей и моей способности выразить их в форме книги.

Если эти друзья и коллеги помогли мне усилить мои аргументы, то мой замечательный редактор Элисон Оуингс помогла мне усилить мою писанину. Она помогла мне стать писателем и сделала это с нежностью, честностью и чувством юмора.

Я получил образование психоаналитика, и эта традиция сформировала меня. Оуэн Реник и Роберт Валлерстайн – два аналитика, которые были моими наставниками и образцами для подражания критического мышления и клинической честности. ОднакоЮ в области сексуальности есть лишь несколько мыслителей-психоаналитиков, чьи работы вдохновили меня на собственные. Роберт Столлер, Этель Спектор Персон и Отто Кернберг – вот те трое, кто был важен для меня в этом отношении. Интересно, что писатель, чьи взгляды на секс больше всего похожи на мои собственные и чьи книги стали для меня богатым источником подтверждения и вдохновения, вовсе не психоаналитик. Нэнси Фрайдей пишет о сексе уже более двадцати пяти лет. Её коллекции сексуальных фантазий являются потрясающим источником материала для всех, кто интересуется значением сексуального желания. Хотя я редко цитирую её идеи напрямую, читая её книги, я неоднократно ловил себя на том, что поражаюсь тому, как много моих собственных теоретических выводов она уже предвосхитила.

Ближе к дому мое знакомство с так называемой теорией “контроля-овладения”, теорией сознания и психотерапии, впервые разработанной психоаналитиком Джозефом Вайсом и эмпирически проверенной Вайсом и Гарольдом Сэмпсоном, стало основной теоретической почвой, на которой выросли мои идеи. Хэл Сэмпсон, мой учитель на протяжении более двадцати пяти лет, был заботливым наставником, чья постоянная поддержка была тем, что психоаналитики называют “эмоционально-корректирующим опытом”, снова и снова противодействующим моему суровому внутреннему критику. Однако, больше всего я обязан двенадцатилетнему сотрудничеству с Джо Вайсом – наставником, доверенным лицом, руководителем и образцом для подражания, который, в первую очередь, ответственен за создание этой книги. Мои представления о сексуальности не только являются продолжением весьма оригинальной теории разума Джо, но и он неустанно способствовал моему интеллектуальному и эмоциональному росту в областях, не связанных с этим конкретным проектом.

Наконец, я хочу поблагодарить свою жену Марго Дакслер. Она не только отредактировала и раскритиковала содержание этой книги, но и была моим эмоциональным якорем и постоянным источником вдохновения. Хотя друзья дразнят меня тем, что вклад Марго в мои представления о сексуальности выходит за рамки теоретических, я полагаю, что в конечном счете они правы. Марго была источником моей страсти к жизни во всех областях. Эта книга одновременно и о страсти, и о её порождении. За это я должен быть ей бесконечно благодарен.

Введение

У страстей людей есть граница, когда они действуют, руководствуясь чувствами; но её нет, когда они находятся под влиянием воображения.
– Джон Бэрримор

Секс: удовольствие кратковременное, поза нелепая, а расходы чудовищные.
– Лорд Честерфильд

Женщина, которую я лечил на сеансе психотерапии – я буду называть её Джен – сообщила, что у неё часто возникала одна фантазия, когда она занималась любовью со своим мужем. Она представляет себе крупного мужчину, сексуально доминирующего над ней чрезвычайно грубым и агрессивным образом. Этот мужчина – незнакомец, и он совершенно не заботится о её удовольствии. Он прижимает Джен к себе и обращается с её телом как с вещью, которую можно использовать для собственного удовлетворения. Он ласкает её грубо и болезненно и никогда не смотрит ей в глаза. Он именно тот тип мужчин, которых Джен ненавидит в своей реальной жизни. Однако эта фантазия очень возбуждает её. Она обнаруживает, что ей это нужно, чтобы испытать оргазм со своим мужем.

Таким образом, если только вы не из тех, у кого есть подобные фантазии, тот факт, что боль, беспомощность и деградация могут быть сексуально возбуждающими, несомненно, сбивает с толку. Даже, если вы разделяете схожие фантазии о доминировании, или даже практикуете их, причина, по которой они вас возбуждают, вероятно, остаётся столь же загадочной. Дело в том, что большинство из нас знают, что нас возбуждает, но не знают почему. Мы можем знать, какие тела мы находим привлекательными, но не знаем почему. Мы можем знать, как нам нравится заниматься сексом, или представлять, как мы занимаемся сексом, но на самом деле не знаем, почему мы предпочитаем делать это именно таким образом, а не как-то иначе. Мы можем знать, что секс лучше в отелях или общественных местах, что кожаные брюки или каблуки с шипами сексуально возбуждают, или что групповой секс – захватывающая фантазия, но мы редко знаем реальные причины, стоящие за этими предпочтениями.

Моя цель в этой книге – приоткрыть завесу тайны, окружающую сексуальное возбуждение, и пролить яркий свет на те темные уголки нашего сознания, которые определяют, что нас заводит, а что нет. Я надеюсь, что это знание навсегда изменит наше отношение к собственной сексуальности. Мы больше не будем рассматривать нашу фантазийную жизнь как источник смущения или как ненормальную.

Вместо того чтобы критически оценивать наши сексуальные желания – и желания наших партнёров – как уместные или неподходящие, здоровые или нездоровые, мы сможем увидеть в этих желаниях окна в глубочайшие уровни нашей психики. Поняв логику и цель наших фантазий, мы также поймем основу нашей личности. Сексуальные фантазии – это замочная скважина, через которую мы сможем увидеть настоящих самих себя.

Я предложу теорию сексуального возбуждения, которая объясняет как самые театральные сценарии связывания (бондажа) и фетишизма, так и самые мягкие предпочтения в отношении сексуальных поз в спальне. Сила этой теории очевидна уже в том факте, что она способна объяснить такой огромный спектр явлений. Это не только прольёт свет на смысл наших личных фантазий и предпочтений, но и сделает объяснимой тайну сексуальной химии – что её разжигает, а что гасит. Пары внезапно смогут понять причины своей сексуальной совместимости или сексуальной скуки. Вместо того, чтобы страдать молча, пары, разочарованные в своей сексуальной жизни, станут лучше подготовлены к тому, чтобы исследовать свои истинные чувства и сообщать о них друг другу.

Моя теория о причинах сексуального возбуждения основана на моем клиническом опыте работы психотерапевтом и психоаналитиком. Но, хотя она опирается на работу многих других исследователей в этой области, она открывает новые горизонты. Она вытекает из психоанализа, но не является строго психоаналитической. Она происходит из области когнитивной терапии – подхода, который делает акцент на изменении плохих моделей мышления, но не является когнитивной теорией. Она чувствительна к озабоченностям социологов и феминисток, но это не социальная теория. Для читателей, которые в настоящее время проходят курс психотерапии, она откроет новые пути исследования. Для терапевтов, чьи пациенты говорят с ними о сексе, она предложит новую модель слушания и понимания. Но эта книга предназначена не только для профессионального использования. Эта книга для всех, кому интересна собственная сексуальность или сексуальность других людей, или для тех, кто испытывал тайное возбуждение, вызывающее чувство стыда.

Непонимание сексуального возбуждения

Рано или поздно большинство моих пациентов заговаривают сексе. Они чувствуют разочарование, потому что хотят иметь больше, или вину, потому что хотят меньше. Они беспокоятся о состоятельности во время него или о чувстве близости после него. Они могут захотеть поэкспериментировать с большим количеством его разновидностей или устыдиться своего желания. Они могут чувствовать вину за то, что занимаются сексом с “неправильными” людьми – например, не того пола, возраста или семейного положения – или им скучно заниматься этим с “правильными” людьми. Они могут беспокоиться о том, что не достигнут оргазма или достигнут его слишком рано.

Тема секса возникает в психотерапии так часто потому, что связанные с ним удовольствия, одновременно, желанны и запрещены. Это конфликт, который затем приводит к психологическому расстройству, и потому, что секс так часто является средством, с помощью которого мы выражаем целый ряд других чувств и удовлетворяем множество других потребностей. С помощью секса мы устанавливаем или избегаем эмоциональных связей, утверждаем или подрываем наше чувство мужественности или женственности, а также облегчаем повседневные тревоги и напряженность. Часто сексуальное возбуждение – или, что более распространено, его снижение – является первым признаком проблем в отношениях, пресловутой “канарейкой в угольной шахте¹”. Наши чувства по поводу того, как, где и почему возникает сексуальное возбуждение, часто являются окном в глубочайшие уровни нашей психики и глубочайшие источники наших страданий и удовольствий.

Но мы все ещё не понимаем этого. Если вы спросите людей, почему кого-то вроде моей пациентки Джен возбуждает грубое и бесчувственное сексуальное использование, некоторые пожмут плечами и предположат, что сексуальное возбуждение, как и любовь, по сути своей таинственно, неизмеримо, и эту тему лучше изучать художникам и поэтам, чем психотерапевтам. Другие сказали бы, что сексуальные предпочтения просто биологичны по своей природе – гормоны создают желание. Некоторые люди, включая многих сексопатологов и исследователей, могут возразить, что сексуальные предпочтения усваиваются в детстве посредством подражания и ролевого моделирования. Джен, например, могла подвергаться насилию, когда была маленькой, и повторить этот паттерн в своей воображаемой жизни, став взрослой. Третьи, включая многих феминисток и социологов, указали бы на влияние гендерных конфликтов, сексуальных стереотипов и сексизма на формирование ролей, которые женщины и мужчины, как гетеросексуальные, так и гомосексуалисты, принимают в сексуальных отношениях.

Однако ни одна из этих теорий на самом деле не объясняет первопричину сексуального возбуждения. Те, кто думает, что это случайность человеческого сердца, конечно, полностью дискредитируют поиск причин, подразумевая, что, объясняя сексуальное возбуждение, мы лишаем его силы. Они считают, что попытки рационального объяснения несправедливы по отношению к присущей сексуальной страсти спонтанности и таинственности. Романтики ошибаются. Объяснение секса не избавит нас от этого, так же как понимание физических законов Вселенной не разрушит наше представление о прекрасном закате. Те, кто думает, что мы просто учимся получать сексуальную стимуляцию с помощью имитации, в конечном счете сталкиваются с трудностями, объясняя, как именно мы превращаем то, что видим, или то, что с нами делают, в такое непреодолимое сексуальное возбуждение. Можем ли мы действительно узнать о возбуждении, увидев его? Как может воспроизведение болезненного, жестокого обращения в детстве вызывать такое сильное удовольствие у взрослых? Точно так же те, кто объясняет сексуальные фантазии, ссылаясь на силу гендерных ролей и сексистских стереотипов, сталкиваются с трудностями объяснения того, как мы, по-видимому, превращаемся из пассивных жертв социального порядка в активных сексуальных агентов, которые получают сильное удовольствие от этих явно угнетающих социальных ролей.

Во всех этих объяснениях сексуального возбуждения отсутствует одно измерение – глубокое понимание человеческой психологии. Ибо именно сила воображения разума преобразует наши биологические императивы в реальное переживание сексуального удовольствия. Если мы поймем работу ума, таинственные желания человеческого сердца внезапно станут более объяснимыми. Именно разум подсказывает сердцу, кого желать и как лучше всего исполнить это желание.

Причины, по которым жестокое обращение с детьми часто приводит к тому, что взрослые возбуждаются от сексуальных проявлений доминирования и подчинения, связаны не с простым подражательным обучением, а с глубокой психологической потребностью превратить беспомощность во власть. Загадочная взаимосвязь между жестоким обращением в детстве и сексуальным удовольствием взрослых немедленно разрешится, если мы поймем эту динамику. И ответ на вопрос о том, как патриархальные гендерные роли создают взрослых, которые получают интенсивное сексуальное удовлетворение от исполнения этих ролей в постели, кроется в сложных способах, которыми наш разум усваивает социальные ожидания и делает их нашими собственными. Сексуальная политика внедряется в наш мозг не путем осмоса (хим. – перетекания через внутренние барьеры, разделы и границы) или принуждения. Вместо этого, изучение половых ролей проходит через самые примитивные области нашей психической жизни и опосредуется самыми интимными контактами с теми, кто за нами ухаживает. Секс начинается в уме, а затем перемещается вниз.

Понятно, почему многие люди могут скептически относиться к психологическим объяснениям сексуального возбуждения, ведь сексуальное возбуждение, в конце концов, ощущается биологически.

Это кажется естественным, спонтанным, почти как что-то, что происходит с нами, а не то, за создание чего мы несем ответственность. Сексуальное удовольствие, по-видимому, настолько глубоко укоренено в теле, настолько связано с приятной стимуляцией определённых частей тела, что любая идея о том, что всем заправляет наш разум, интуитивно кажется ошибочной. Когда нас возбуждает человек на улице, реклама, персонаж фильма или наш партнёр; или когда мы обнаруживаем, что это приятно, а это нет; или когда мы ловим себя на том, что думаем о каком-то определённом образе во время мастурбации, мы не осознаем, что чувствуем что-то психологически сложное. Это кажется простым случаем взаимодействия стимула и реакции. Мы не осознаем промежуточных этапов между сексуальным образом или поведением и переживанием возбуждения.

Однако, есть промежуточные шаги. Между стимулом и реакцией протекает сложный процесс. Сама вещь – захватывающая картинка, история, позиция или поведение – не возбуждает автоматически. Это возбуждает нас по какой-то причине, а причины относятся к области разума. В конце концов, одного человека может возбуждать определённая фотография или тип телосложения, в то время как другой находит это скучным. Ромео одного человека может быть Квазимодо другого. Один и тот же стимул, разная реакция. Мою пациентку Джен оттолкнула мягкость её партнёра. Её лучшей подруге требовалась мягкость. К самым эрогенным зонам нашего тела можно прикасаться без намека на возбуждение (вспомните свой последний медосмотр), в то время как малейшее прикосновение к мочке уха может доставлять огромное удовольствие. Возбуждение генерируется умом, который наделяет образы и ощущения именно тем значением, которое необходимо для получения удовольствия. Когда дело доходит до сексуального возбуждения, психология использует биологию, а не наоборот. Ключевой переменной всегда является уникальная психология человека, который отвечает. Только понимание этой психологии может объяснить большое разнообразие сексуальных предпочтений и фантазий, которыми наслаждаются люди, от извращённых до, так называемых, нормальных.

Чтобы понять глубочайшие уровни разума, мы должны обратиться к квинтэссенции “глубинной психологии” – психоанализу.

Моя теория о причинах сексуального возбуждения и значении сексуальных фантазий – это психоаналитическая теория, на которую повлияли годы знакомства с психоаналитическими исследованиями сексуальности. Однако, психоанализ тоже часто терпит неудачу в своих попытках объяснить сексуальное возбуждение. В ходе моего обучения я пришёл к выводу, что большинство психоаналитических теорий о сексуальном возбуждении, по-видимому, не соответствуют тому, что я наблюдал в своей собственной клинической работе. Хотя психоанализ уникален в своей попытке исследовать глубинные психологические истоки сексуального желания, его объяснения того, что он находит, часто ошибочны. (Были и есть исключения. Такие теоретики психоанализа, как Robert Stoller, Ethel Spector Person, Jessica Benjamin, Nancy Chodorow и Christopher Bollas, внесли важный вклад в наше понимание сексуального желания и сыграли важную роль в развитии моих собственных идей. Прежде всего, мне посчастливилось учиться у Joseph Weiss, чей вклад в мое собственное мышление был неоценим и будет подробно обсужден позже.)

Психоаналитики склонны тонко патологизировать сексуальность, рассматривая сексуальные фантазии, выходящие за рамки общепринятых норм, как нездоровые. Разум изображается как котел темных и антиобщественных желаний. Аналитики склонны интерпретировать “извращённые”, или то, что они называют “извращёнными” фантазиями, как вызванные изначально “извращёнными” или “порочными” желаниями. У меня другая точка зрения. Я не думаю, что сексуальностью движут извращённые желания.

Я думаю, что это продиктовано прямолинейным стремлением к удовольствию и безопасности. “Извращённость” – это всего лишь сложный маршрут, который некоторым людям необходимо пройти, чтобы безопасно испытывать удовольствие. Далее, я надеюсь показать, что многие жизненные трудности проистекают из иррациональных, бессознательных убеждений и сопровождающих их чувств, которые были сформированы в детстве, убеждений, препятствующих нормальному развитию и удовлетворению потребностей, включая сексуальное удовлетворение. Большинство из нас сдерживаются этими убеждениями как в спальне, так и за её пределами, и мы постоянно боремся за то, чтобы преодолеть их и овладеть ими. Сексуальные фантазии и предпочтения представляют собой сложную попытку противодействовать определённым иррациональным убеждениям и овладеть ими, чтобы получить большее эротическое удовольствие.

Психоаналитики, например, склонны рассматривать многие формы сексуальности как основанные на враждебности. Моя точка зрения заключается в том, что враждебность, часто наблюдаемая в сексуальных фантазиях, по своей сути не доставляет удовольствия, но функционирует как средство, с помощью которого на мгновение преодолеваются барьеры на пути к сексуальному удовольствию – в частности, определённые иррациональные бессознательные убеждения.

Многие психоаналитики были бы склонны рассматривать фантазию моей пациентки Джен об изнасиловании, как вызванную первичным желанием подчиняться. Я считаю, что у Джен было совершенно нормальное желание сексуального удовольствия, но из-за особых саморазрушительных убеждений ей пришлось использовать фантазию о доминировании, чтобы достичь этого удовольствия.

Открытия Фрейда были монументальными, но и предвзятыми во многих отношениях. Он мог быть, как догматиком, так и блестящим, женоненавистником, а также революционером, и он оставил запутанное и сложное наследие. Психоанализ сегодня не говорит в один голос. Это настоящая Вавилонская башня со множеством конкурирующих точек зрения.

Точка зрения, лежащая в основе как моей клинической работы, так и моих представлений о сексуальности, впервые была сформулирована психоаналитиком Джозефом Вайссом (Joseph Weiss).

В сотрудничестве со своим коллегой Гарольдом Сэмпсоном, Вайсс основал исследовательскую программу в Сан-Франциско, которая систематически проверяла и подтверждала его теории о важности иррациональных, бессознательных убеждений в создании психологических запретов и страданий, а также о сложных способах, с помощью которых пациенты в психотерапии стремятся овладеть или опровергнуть эти убеждения для того, чтобы получать от жизни больше (Вайсс, Сэмпсон, Психоаналитический процесс и Вайсс, Как работает психотерапия). Как я расскажу в главе 5, исследования Вайсса и Сэмпсона привели их не только к появлению нового подхода к пониманию психологических проблем, но и к созданию нового подхода к психотерапевтическому лечению, подхода, направленного на утверждение и облегчение врожденного стремления пациента к здоровью. В духе работ Вайсса мой теоретический и клинический подход к сексуальности является позитивным, рассматривая сексуальные фантазии и возбуждение как результат бессознательной попытки решить проблемы, а не воссоздавать их, как того хотели бы многие психоаналитики.

Сексуальность индивида принимает множество форм, но основной смысл всегда один и тот же. Независимо от того, является ли сексуальное возбуждение этого человека реакцией на картинку, человека, сексуальную позу или тщательно продуманную мечту наяву, оно проистекает из одного и того же набора психологических факторов. Джен, например, не только мечтает о сексуальном доминировании, но и предпочитает быть внизу во время самого секса, и её сексуально привлекают мужчины, которые выглядят сильными и безжалостными. Один и тот же набор основных психологических проблем вызывал возбуждение во всех этих ситуациях. В конце концов, сексуальное возбуждение ощущается одинаково и имеет одно и то же значение независимо от ситуации, которая его вызывает. Фантазия о том, чтобы быть изнасилованной незнакомцем, субъективно может сильно отличаться от возбуждения от кого-то, кто просто выглядит сильным и выносливым – первое воспринимается как личная форма мышления, второе – как простая реакция – но возбуждение, связанное с обоими, исходит из одного и того же психологического источника. Сексуальные предпочтения – это всего лишь сексуальные фантазии, которые разыгрываются во внешнем мире.

Но разве мы обычно не практикуем свою сексуальность иначе, чем мечтаем об этом наяву? Разве это не правда, что наше поведение с партнёром может не соответствовать нашим фантазиям? Очевидно, что сексуальное поведение гораздо в большей степени подвержено социальным запретам и потенциальному смущению, чем личная мечта наяву, а секс с партнёром требует компромисса и приспособления способами, которые отсутствуют в фантазиях. Эти различия объясняют очевидные расхождения между нашими личными желаниями и нашим поведением на публике. Тем не менее, то, что мы больше всего хотели бы сделать, хотя иногда и секретно, похоже на то, что нам нравится воображать, и происходит из того же источника. Мы можем идти на компромиссы в своих действиях (и даже получать от них удовольствие), но глубинные причины нашего удовольствия остаются теми же, что и в наших самых сокровенных мечтах наяву. И эти причины обычно скрыты от нашего взора или, выражаясь языком психоанализа, являются бессознательными.

Джен понятия не имела, почему имитация сценария квази-изнасилования возбудила её. Как нам предстояло узнать позже, на то были причины, но эти причины не были осознанными, и поначалу она не могла сформулировать, почему эта фантазия её возбуждала. На самом деле, это смущало её, потому что противоречило её представлению о себе как о сильной и уверенной в себе женщине. Почему грубость бесчувственного мужчины в постели должна была довести её до оргазма, когда такой мужчина и такой способ общения обычно вызывали у неё отвращение? Джен беспокоилась, что она, должно быть, мазохистка. И все же что-то в этой сцене квази-изнасилования возбудило её. То, что это “что-то” было совершенно неосознанным, усугубляло её стыд. Она не понимала, почему доминирование возбуждало её, и беспокоилась, что фантазия исходит из какого-то постыдного места в ней.

Никому не нравится чувствовать, что им движут силы, находящиеся вне его контроля. Одна моя пациентка объявила на своём первом сеансе, что, хотя она знала, что это иррационально, у неё была вера в то, что она может испытывать любые эмоции, какие захочет. Когда мы исследовали истоки этой идеи, то обнаружили, что она возникла вскоре после смерти её отца. Она помнила, как её полностью переполняли чувства беспомощности, опустошенности и одиночества. К сожалению, её семья находилась в состоянии полного отрицания, почти никак не реагируя на смерть отца, полностью отстраненная от каких-либо чувств горя в себе или в других. Моя пациентка чувствовала себя особенно беспомощной перед лицом своего горя, потому что никто не помог ей справиться с ним. Никто не был настроен на то, что она чувствовала и не сочувствовал ей. В результате ей стало стыдно за свои чувства. Поскольку никто не понимал её чувств, она чувствовала, что они были каким-то отвратительным инопланетным присутствием внутри неё. Именно в ответ на это чувство у неё, защищаясь, развилась убежденность в том, что она может полностью контролировать свои эмоции. Её вера в то, что её сознание находится под полным контролем, была реакцией на постыдный факт, что это не так.

Мы всегда более уязвимы для чувства стыда за свои сексуальные чувства и фантазии, когда не понимаем их. Мы не понимаем их, прежде всего, потому, что они бессознательны. Фрейд однажды сказал, что три научных открытия безвозвратно повредили нашему нарциссизму – высокомерному предположению, что мы являемся центром вселенной. Одним из них был Коперник, который говорил нам, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Вторым был Дарвин, показавший, что мы произошли от обезьян. Сам Фрейд утверждал о третьем, а именно о своём открытии того, что мощные бессознательные процессы противоречат сознательной рациональности. Фрейд полагал, что причина сексуального возбуждения лежит в бессознательном. Это оскорбление нашему тщеславию, нашей гордости – осознавать, что нечто столь личное и “естественное”, как сексуальное возбуждение, вызвано чем-то, находящимся за пределами нашего сознания.

Более того, все мы не осознаем очень многих вещей. Некоторые кажутся поверхностными, но от них зависит наша жизнь. Например, мы не осознаем множества движений и рефлексов, необходимых для управления автомобилем. Мы воспринимаем их как нечто само собой разумеющееся, и всё же, когда мы учились водить машину, все они казались новыми и должны были выполняться осознанно. Однажды усвоенные правила, требования и нервно-мышечные настройки, необходимые для управления автомобилем, стали неосознанными или автоматическими. Мы просто не смогли бы вести машину, если бы постоянно осознавали процесс принятия решений.

Аналогичным образом, мы также автоматически сканируем других людей в нашем окружении и реагируем соответствующим образом. Мы постоянно, но подсознательно, считываем выражения лиц, манеры поведения и тон голоса других людей в поисках подсказок о том, что они чувствуют и что, скорее всего, будут делать. Если бы мы этого не делали, мы были бы не синхронизированы с окружающим миром. Этот процесс “чтения” других людей, подобный управлению автомобилем, включает в себя фильтрацию и расшифровку огромного количества межличностной информации и выработку соответствующего ответа, и все это в мгновение ока. Этот межличностный процесс не только неосознан, но и крайне важен для того, чтобы он был таким. Бессознательное мышление гораздо быстрее и эффективнее сознательного. Если бы нам приходилось осознавать сложность каждого межличностного взаимодействия, мы были бы парализованы.

Недавние исследования показывают, что этот вид бессознательной обработки информации даже не требует использования коры головного мозга, обычно рассматриваемой как средоточие рациональности и сознания. Неосознанное осознание, обучение и отзывчивость, по-видимому, находятся в структурах мозга, расположенных под корой головного мозга. Эта подкорковая система постоянно резонирует с нашим социальным окружением, интуитивно улавливая эмоции, мотивы и намерения других людей, чтобы помочь нам установить с ними надежную и продуктивную связь. Оно всегда “включено” и выполняет свою работу на безмолвном фоне повседневной жизни. (Отличный обзор этого исследования смотрите в книге Томас Люис (Thomas Lewis), Фари Амини (Fari Amini), и Ричард Ланнон (Richard Lannon) "Общая теория любви".)

Во многих отношениях неосознаваемая обработка информации мозгом часто гораздо более точна и эффективна, чем её сознательная обработка. Мы часто видим, как это работает в нашем выборе сексуальных партнёров. Когда герои Тони и Марии впервые увидели друг друга на переполненном танцполе в "Вестсайдской истории²", в один волшебный момент они поняли, что созданы друг для друга. В реальной жизни подобный – хотя и менее волшебный и, мы надеемся, менее трагичный – тип притяжения происходит постоянно. Моя пациентка Джен, например, с первого свидания с мужчиной, за которого она позже вышла замуж, знала, что он будет добр к ней, но не возбудит её сексуально. Позже она призналась, что интуитивно “знала” – ещё до того, как они взялись за руки, что их сексуальная жизнь будет скромной и прохладной. Она пыталась скрыть это осознание от самой себя, объясняя, что достаточно того, что он добрый и чувствительный – качеств, отсутствующих у большинства мужчин, с которыми она встречалась, и надеясь, что со временем секс улучшится. Она также могла с такой же скоростью определить, “подойдет” ли мужчина и осуществит ли её агрессивную сексуальную мечту наяву. Она сказала мне, что ей даже не нужно было разговаривать с таким мужчиной, чтобы понять, что между ними возникнет хорошая сексуальная химия. По “взгляду”, определённой осанке, особой “энергетике” она могла определить, будет ли он бесчувственным и агрессивным “захватчиком” в постели. Такой “взгляд” вызвал бы у неё знакомое чувство – настороженность, напряжение, а затем и возбуждение. В тех случаях, когда она занималась сексом с такими мужчинами, она неизменно была права в своей оценке сексуальных наклонностей этого мужчины.

Такого рода сексуальная интуиция не является чем-то необычным. Определённые образы могут мгновенно стимулировать нас, потому что они содержат необходимую подсознательную информацию. Определённые черты личности, какими бы тонкими они ни были, могут делать то же самое. Если мужчина, например, возбуждается от сексуального доминирования сильной и агрессивной женщины, он обнаружит, что “естественно” возбуждается определёнными женщинами, а не другими. Ему не обязательно заниматься с ними сексом, чтобы знать, смогут ли они воплотить в жизнь его любимую фантазию. Определённые аспекты внешности или манер женщины будут бессознательно “подходить” друг другу. Он будет чувствовать влечение и не будет точно знать почему. Такой человек как будто способен настроиться на особый канал, который другие люди не могут видеть или слышать. В отличие от мужчин с другими пристрастиями, подсознание этого мужчины считывало все доступные сигналы, мгновенно складывало их воедино и различными сигналами возбуждения предупреждало его о том, что эта конкретная женщина соответствует его особым психологическим требованиям.

Конечным результатом этого сложного процесса является простое переживание влечения, переживание, которое ощущается совершенно спонтанно.

Однако утверждение, что та или иная черта характера или образ “соответствуют требованиям”, лишь вновь поднимает центральный вопрос, на который пытается ответить эта книга: что определяет “требования” каждого человека, его особый набор требований к сексуальному возбуждению? Почему в "Вестсайдской истории" Мария была именно той, кого ждал Тони, и наоборот? Будь то реальный человек на танцполе, фантазия, которую мы используем во время секса, или предпочтительная сексуальная поза или стиль занятий любовью, нам всем нужны психологические ключи особой формы, чтобы отпереть внутренние двери к нашему сексуальному удовольствию. Когда мы случайно натыкаемся на такой ключ во внешнем мире или воображаем его в своих фантазиях, возникающее в результате возбуждение кажется совершенно естественным и лишенным какой-либо преднамеренности.

Сексуальные фантазии можно сравнить с микрочипами, в которых сложная информация сокращена и содержится в крошечном, почти невидимом пространстве. Версия этой метафоры была впервые использована психоаналитиком и исследователем секса Робертом Столлером (Robert Stoller). Столле использовал образ “микроточки”, чтобы передать идею о том, что сложная фантазия сгущается в момент сексуального возбуждения. Микроточка Столлера, вступившая в компьютерную эру, теперь превратилась в микрочип! Сексуальная фантазия моей пациентки о доминировании – это как раз такой микрочип. Огромное количество психологической информации упаковано в простую фантазию. Точно так же предпочтение мужчиной женщин с большой грудью, влечение женщины к авторитетным мужчинам, чьё-то возбуждение от анального секса или эротическая привлекательность юношеской невинности – всё это сексуальные микрочипы. Все они переживаются как простые и необъяснимые сексуальные рефлексы, но все содержат большое количество бессознательной информации и процессов обработки. Эротический результат – это верхушка айсберга, переживаемая сознательно. Остальное лежит под поверхностью.

Бессознательный разум действует не только при нашем взаимодействии с вещами и людьми, он также постоянно влияет на наше сознательное состояние ума и эмоциональное благополучие. Даже в обычной социальной жизни, далеко за пределами кабинета психотерапевта, свидетельства центральной роли бессознательных мыслей и чувств есть повсюду вокруг нас. Например, все мы считаем само собой разумеющимся, что во время сна мы сочиняем сложные истории и размышляем о сложных проблемах в наших снах, в то время как наш сознательный разум полностью спит. Если кто-то из наших близких постоянно забывает о нашем дне рождения, мы интуитивно не поверим его или её заявлениям о невинном забвении, а вместо этого предположим какой-то другой невысказанный, скрытый и бессознательный мотив. У одного моего пациента болела голова каждый раз, когда он навещал своих родственников, но он не подозревал об этой связи, пока я не обратил на это его внимание. Другой пациент впадал в депрессию каждый май и понятия не имел, почему. В конце концов он понял, что объяснение кроется в том факте, что его мать умерла в мае.

Многие из наших реакций объяснимы только в том случае, если мы допускаем существование бессознательных мыслей и чувств.

Бессознательное окружает нас повсюду. Мы посмеиваемся, когда наблюдаем, как мальчики и девочки предпубертатного возраста преувеличивают свою незаинтересованность в противоположном поле, потому что интуитивно чувствуем их борьбу за подавление и сохранение неосознанным своего истинного чувства влечения. Одна моя подруга бросила колледж, когда ей не хватило одного курса до окончания, заявив, что она просто “устала от школы”. Даже самые психологически наивные из её подруг знали, что она реагирует на какую-то другую проблему, более глубинную, о которой она не подозревала. У всех нас был неприятный опыт осознания того, что наши манеры, черта характера или поведение в точности такие же, как у родителей, даже если мы сознательно поклялись никогда не быть похожими на этих родителей.

Бессознательный процесс идентификации ускользнул от внимания нашей сознательной воли. Таким образом, бессознательная основа сексуального возбуждения не должна вызывать удивления. Тот факт, что это кажется естественным и инстинктивным, не означает, что в этом нет сложности или психологического смысла.

Хотя я пришёл к отрицанию многих предположений психоанализа о природе сексуального желания, один факт неопровержим: психоанализ больше, чем любая другая теория, помог нам оценить силу бессознательного и проинформировал о наших попытках раскрыть значение сексуального возбуждения. Его целью всегда было проникнуть под поверхность нашего сознательного опыта и исследовать глубинные уровни нашей личности. Фрейд считал – и я согласен с ним – что цель психоанализа состоит в том, чтобы сделать бессознательное сознательным. Он чувствовал, что когда определённые виды мыслей и чувств скрываются от нашего осознания, они возвращаются и преследуют нас. По моему клиническому опыту, когда люди приходят к пониманию своих сексуальных предпочтений и фантазий, они не только чувствуют меньше смущения, но и получают потрясающее представление о других сферах своей личности. Они понимают, что силы, формирующие объекты их сексуального влечения и привлекающие их к определённым сексуальным сценариям – это те же самые силы, которые влияют на их профессиональные амбиции, их способность любить и их настроение. Мы не теряем нашей страсти, понимая её истоки. Погружаясь в глубочайшие уровни желания и конфликта, которые порождают наши фантазии, мы можем перестать чувствовать себя жертвами чуждых сексуальных импульсов и с состраданием оценить наши собственные потребности и слабости. По мере того как сексуальный стыд растворяется в ответ на озарение, наша способность наслаждаться своей сексуальностью возрастает. Однако, более того, когда мы понимаем свою сексуальность, мы понимаем самих себя.

Замечание о конфиденциальности Личности пациентов, описанных в этой книге, были очень тщательно замаскированы, чтобы защитить их частную жизнь и конфиденциальность их терапии.

1
Как работает секс

Где же любовь, красота и истина, которые мы ищем, как не в нашем разуме?
– Перси Биши Шелли

Секс почти никогда не сводится к сексу.
– Ширли МакЛейн

Безопасность: розеттский камень психологической жизни

Тридцатидвухлетняя пациентка-лесбиянка Дженни сообщила, что ей нравилось, когда над ней доминировали во время секса. Она была частой посетительницей секс-клубов, которые обслуживали садомазохистов. В этой конкретной сцене Дженни была “нижней (сабом)” – сексуально покорной – и участвовала в тщательно продуманных сценариях связывания, самоуничижения и подчинения. Истинный смысл её сексуальных предпочтений не раскрывался до тех пор, пока мы не разобрались в семейной истории Дженни. Её отец умер, когда она была маленькой. Мать Дженни часто впадала в депрессию, проводя дни напролет в постели, из-за чего её дочь чувствовала себя обеспокоенной, покинутой и заброшенной. Обременённая этими чувствами, Дженни росла, чувствуя, помимо всего прочего, сексуальную подавленность. Она беспокоилась как о том, что её будет недостаточно для партнёрши, так и о том, что она может подавить её, если будет слишком настойчивой.

В результате своего растущего самосознания Дженни смогла увидеть, что её роль сексуальной подчиненной гарантирует две вещи – что она будет тесно связана со своим сексуальным партнёром, и что она ни при каких обстоятельствах не сможет причинить боль этому партнёру или подавить его. Как я надеюсь объяснить, сексуальные фантазии и практики Дженни делали её сексуальное возбуждение достаточно безопасным.

Безопасность – это важнейшее понятие, необходимое для разгадки тайн сексуальной страсти. Безопасность – это концепция, которая служит ключом к раскрытию смысла наших фантазий, своего рода розеттским камнем³, направляющим наши попытки перевести язык физического возбуждения на язык психологических значений. Стремление к психологической безопасности находится в центре психологической жизни. И, как мы увидим, бессознательный разум в первую очередь заботится об обеспечении нашей безопасности. Поскольку наше подсознание постоянно работает над тем, чтобы помочь нам достичь наших целей максимально безопасным способом, и поскольку сексуальное удовольствие является одной из наших главных целей во взрослом возрасте, нам нужно заглянуть глубже психологической поверхности, чтобы понять перипетии, через которые наш разум ведет нас в погоне за самореализацией и возбуждением. Однако, прежде чем мы сможем понять, каким образом сексуальные фантазии и возбуждение, в основном, основаны на безопасности, мы должны сделать краткий экскурс во внутренний мир детей и сложности их психологического развития.

Есть много способов, которыми мы стремимся к безопасности в нашей жизни. На самом очевидном уровне мы стараемся избегать ситуаций, которые являются физически опасными. Однако безопасность – это также важное эмоциональное состояние. Угрозы эмоциональной безопасности так же опасны, как и угрозы нашей физической безопасности. Как мы увидим, сексуальное возбуждение часто вызывает чувства, которые угрожают нашему чувству психологической безопасности и, следовательно, приводят к сексуальным запретам.

Бессознательное управление психологической безопасностью начинается не с появлением зрелых сексуальных желаний. Это начинается в детстве, почти с момента рождения. Как показывают современные исследования, новорожденный ребёнок запрограммирован на формирование привязанности к своей матери. Ребёнок может распознать особый голос и выражение лица матери и предпочитает их всем другим голосам и лицам. Эволюция гарантировала, что у ребёнка есть способность и желание установить связь с человеческим существом, наиболее способным помочь ему выжить. Более того, наш мозг и психологическая природа настроены на то, чтобы заставить нас любить тех людей, которые отвечают за наше благополучие. Мы привязываемся и влюбляемся. Психологические исследования показали, что без такой привязанности младенцы становятся неистовыми, неорганизованными и подавленными. Надежная привязанность имеет решающее значение для здорового психологического развития человека.

Если надежная привязанность к человеку, осуществляющему уход, имеет решающее значение для психологического выживания, как мы можем гарантировать, что сохраним её? Ответ кроется в нашей бессознательной способности понимать окружение нашей семьи и приспосабливаться к нему – быть готовыми сделать всё возможное, чтобы убедиться, что наши родители любят и защищают нас. Мы привносим в эту задачу нашу интуитивную чувствительность и нашу высокоразвитую способность чувствовать настроение наших родителей и делать всё необходимое для того, чтобы оставаться на связи с ними.

Любовь к нашим родителям заставляет нас хотеть делать именно то, что нам нужно – делать наших родителей счастливыми и избегать разрыва нашей связи с ними.

Когда мы говорим о необходимости поддерживать надёжную привязанность к нашим опекунам, мы говорим о психологической безопасности. Ненадежная привязанность порождает чувство опасности. Когда родитель становится сердитым, навязчивым, пренебрежительным или отвергающим, чувство надёжной привязанности оказывается под угрозой, и ребёнок испытывает тревогу.

Точно так же, когда родитель кажется слабым, встревоженным или несчастным, ребёнок также ощущает опасность. Ребёнок сделает практически всё, чтобы избежать повторения подобных ситуаций и восстановить условия безопасности. Разум ребёнка даже не обязательно осознанно регистрирует эти опасности. Ребёнок ощущает опасность на интуитивном уровне, быстро ассоциируя потерю родителя или его любви и защиты с “плохим” чувством.

Хотя мы можем интуитивно догадываться об эмоциональном состоянии наших родителей, всегда быть внимательными к нарушениям в отношениях с ними и иметь высокую мотивацию к их исправлению, как мы, маленькие беспомощные дети, можем что-либо исправить?

Ответ заключается в том, чтобы измениться самим. Единственное, что мы можем контролировать – это наши собственные мысли и чувства.

Широкий спектр таких мыслей и чувств доступен для изменения.

Будучи детьми, мы все нуждаемся не только в общении с нашими родителями, но и в постепенном отдалении от них. У нас есть потребность в том, чтобы нами восхищались, чтобы мы были центром жизни наших родителей; нам также нужно чувствовать себя всё более компетентными и сильными в своей способности преодолевать препятствия и справляться с вызовами. В конечном счете мы хотим чувствовать себя способными уверенно конкурировать, но также получать удовольствие от общения со сверстниками. По мере нашего развития мы будем искать – и нуждаться – особого признания нашей мужественности и женственности, ощущения того, что наши “девичьи” и “мальчишеские” качества признаются и ценятся нашими родителями.

Нам нужно чувствовать, что мы можем оказывать влияние на наших родителей, что наши потребности важны, но нам также нужно чувствовать, что наши родители могут отстаивать свои собственные границы и интересы, несмотря ни на что, чего бы мы ни требовали. Нам нужны родители, которыми мы могли бы восхищаться и с гордостью отождествлять себя, счастливые родители, которые любят нас и друг друга.

У людей много потребностей. Ни одна из них никогда не может быть выполнена в совершенстве, но все они остаются с нами, оживляя наше психологическое развитие. Однако, все эти потребности являются расходным материалом для удовлетворения потребности в психологической безопасности. Если мы сможем избежать или исправить разрыв в наших отношениях с родителями, подавляя или изменяя наши чувства, желания и даже наше восприятие, мы сделаем это инстинктивно, естественно, без сознательной мысли.

Мы приспосабливаемся. Рассмотрим опыт ребёнка, подвергшегося родительскому пренебрежению. Может ли ребёнок подумать: “Ну, мои родители переживают трудные времена, потому что папа потерял работу, а мама алкоголичка. Это не имеет ко мне никакого отношения. Я смогу чувствовать, что меня лелеют и ценят в любой точке мира?” Очевидно, что нет. Ребёнок не знает никакой реальности, кроме той, которую создает его семья. Ребёнок не может просто взять и уехать жить в другую семью. Он или она должны сделать это “правильно” – сделать так, чтобы окружающая среда казалась более нормальной, чтобы успешно и безопасно адаптироваться к ней. У нас развивается убеждение, что депривация (прим. перев. – сокращение либо полное лишение возможности удовлетворять основные потребности) – это нормальное положение дел.

Мы также делаем ещё один важный шаг вперёд: мы воспринимаем реальность так, как если бы она была ещё и моралью. Мы начинаем верить, что любое желание особой заботы и любви является запретным, недосягаемым, как будто это означает просить слишком многого, чего-то, чего нам не положено иметь. Мы не только должны смириться с пренебрежением, но и должны создать впечатление, что вина лежит на нас, а не на наших родителях. Дело не в том, что наши родители не могут дать; дело в том, что нам нужно слишком много. Пациент Марк недавно сказал мне на своём первом сеансе, что он чувствовал себя непонятым и недооценённым своей женой, но он никогда не говорил ей об этом, потому что чувствовал вину за то, что хотел чего-то неподобающего. Он сказал, что у его жены и так достаточно забот по уходу за их тремя детьми. Позже он вспомнил, что его мать всегда казалась такой же подавленной. И что, хотя в детстве он был одинок, он часто чувствовал вину за то, что был слишком нуждающимся. Марк винил себя за то, что чувствовал себя заброшенным.

Почему у ребёнка развивается такое иррациональное и саморазрушающее убеждение, которое психоаналитик Вайсс называет патогенным, поскольку оно явно противоречит здоровым целям и интересам ребёнка? Причина в том, чтобы поддерживать авторитет и добродетель наших родителей и, следовательно, безопасность наших отношений с ними. Хорошо известно, что подвергшиеся насилию дети регулярно отказываются осуждать своих жестоких родителей. Вместо этого они осуждают себя. Когда их родители благополучно реабилитированы, дети избавлены от беспокойства о безопасности этих отношений. Говорят, что большинство людей предпочли бы быть грешниками на небесах, чем святыми в аду, постоянно оправдывая своих родителей, беря на себя ответственность за плохое обращение с собой и разрабатывая личные бессознательные теории, чтобы оправдать это. Это как если бы ребёнок бессознательно говорил: “Всё в порядке…

В любом случае, я многого не хочу. На самом деле, я, наверное, даже этого не заслуживаю. Это не твоя вина, это моя.”

Дети постоянно меняют направление своих собственных потребностей и желаний в интересах безопасности и адаптации. Один мальчик подавляет свою обычную соревновательность и состязательность, потому что он понимает, что его отцу всегда нужно побеждать, или он начинает терпеть неудачи в школе, потому что подсознательно делает вывод из поведения своего отца, что отец будет ревновать, если его сын будет учиться лучше, чем он. Дети могут быть весьма восприимчивы к своим родителям и никогда не регистрировать эти восприятия сознательно. Мальчик, у которого отец был склонен к соперничеству или зависти, беспокоился о том, что причинит боль своему отцу своей силой и успехом, но, возможно, он никогда сознательно не регистрировал мысль: "Мой отец соперничает со мной и завидует мне". Тем не менее, мальчик очень заинтересован в том, чтобы почитать своего отца, чтобы убедиться, что они оба остаются в безопасности. На самом деле он может объективно заблуждаться относительно истинных мотивов своего отца, но результат тот же.

Фрейд сосредоточил бы внимание на потребности мальчика отказаться от своей романтической привязанности к матери из-за угрозы кастрации со стороны ревнивого отца, но факт остается фактом: дети жертвуют своими нормальными стремлениями или подавляют их по самым разным причинам. Одна из моих пациенток в детстве стала чрезвычайно привередливой и вежливой, потому что не хотела обременять свою подавленную мать. Она выросла с чувством вины из-за обычных побуждений быть неряшливой. Став взрослой, если бы она почувствовала хоть малейшее желание полениться и заставить своего парня больше заниматься уборкой, она бы почувствовала вину за то, что ей “что-то сходит с рук”. Другому пациенту в детстве было трудно заводить друзей, потому что он чувствовал вину за то, что бросил свою одинокую мать. В ответ на своё чувство вины он обычно оставался дома и составлял ей компанию, играя в карты, готовя еду и смотря телевизор, все это время жертвуя своим нормальным стремлением к самостоятельной жизни с друзьями и волнением от новых испытаний.

Подобные переживания порождают патологические убеждения, которые предсказывают, что если мы будем преследовать свои цели, то поставим под угрозу наши связи с родителями или иным образом поставим под угрозу нашу психологическую безопасность. Мы каким-то образом причиним им боль, или они причинят боль нам. В любом случае, мы проигрываем. Патогенные убеждения вызывают психологические проблемы. Обычные цели или задачи развития приносятся в жертву ради сохранения, подпитки и защиты наших отношений с родителями и их последующими доверенными лицами. Если у нас есть патогенное убеждение, что обретение независимости ранит чувства наших родителей, у нас будут проблемы с самостоятельным функционированием.

Проблема с патогенными убеждениями заключается в том, что их трудно изменить. Обладая высокой адаптивностью в момент своего формирования, эти убеждения вмешиваются в нашу жизнь. Однако отказ от этих убеждений подвергает нас риску быть оторванными от наших опекунов или пострадать от них. Рассмотрим следующую распространенную закономерность: мы растем с патогенным убеждением, что мы не заслуживаем любви. Затем кто-то появляется и любит нас. Вероятно ли, что мы увидим, примем или оценим этот позитивный поворот событий? Нет. Вместо этого мы придаем большое значение негативным сообщениям, которые отражают нашу самокритику, и не учитываем позитивные, которые могут противоречить этой же критике. Поскольку мы склонны дискредитировать доказательства, противоречащие нашим убеждениям, и переоценивать доказательства, которые их подтверждают, патогенные убеждения являются замкнутыми и самоподкрепляющимися. Вот почему они сохраняются и во взрослой жизни.

Патогенные убеждения часто принимают простую форму. Мужчина, проходивший у меня терапию, начинал заикаться всякий раз, когда начинал критиковать меня. Смысл этого был таков: если я буду критиковать, мой терапевт разозлится. Этот мужчина был очень привязан ко мне и очень чувствителен к любой воображаемой угрозе нашим отношениям. У него было патогенное убеждение, почерпнутое из его опыта общения с родителями, что если он будет критиковать другого человека, то тот обидится и разозлится, тем самым поставив под угрозу отношения. Другие распространенные патогенные убеждения включают такие идеи, как: "Если я буду зависимым, мои родители будут чувствовать себя опустошёнными. Если я буду независимым, мои родители будут чувствовать себя обделенными. Если я буду горд, то буду унижен. Если я буду выпендриваться, меня будут критиковать. Если я буду эгоистичен, другие почувствуют себя обиженными".

Такие убеждения зарождаются в детстве и часто сохраняются неизменными во взрослой жизни. Как только эти убеждения начинают направлять наше поведение, мы просто воспринимаем их как естественный способ нашего функционирования – и мира в целом. Мы не думаем, что я иррационально переживаю своего супруга и друзей так, как если бы они были моими родителями. Мы действуем в соответствии с невысказанным и бессознательным предположением, что сходство между прошлым и настоящим истинно. Только если мы особенно психологически проницательны или пользуемся преимуществами терапии, большинство из нас может сознательно оценить, в какой степени наше нынешнее восприятие мира повторяет наше прошлое.

В то время как патогенные убеждения изначально были нацелены на другие аспекты психологической жизни, помимо секса, стремление к сексуальному удовольствию также присутствует в той или иной форме в детстве. Дети, очевидно, испытывают физическое удовольствие, и хорошо известно, что это удовольствие иногда связано со стимуляцией гениталий. Однажды испытав такое удовольствие, к нему стремятся снова и снова. К сожалению, сексуальное возбуждение в нашей культуре сопряжено с табу и неизбежно чревато конфликтами и осложнениями. Поэтому неудивительно, что для человеческого разума, для которого психологическая безопасность является такой главной целью, сексуальное возбуждение должно представлять особую проблему.

Чувство вины, беспокойства и подавленности

Убеждения ощущаются, а не просто мыслятся. Когда патогенные убеждения подавляют сексуальное возбуждение, они делают это с большой эмоциональной интенсивностью, потому что часто включают в себя чувства вины и беспокойства. Чувство вины неотличимо от сознательного или бессознательного убеждения в том, что мы “плохие”, потому что причинили кому-то боль. Беспокойство в данном контексте – это чувство тревоги, сопровождающее патогенное убеждение в том, что кто-то важный для нас ранен или хрупок. Эти два чувства – вина и беспокойство – почти всегда возникают одновременно. Мы беспокоимся о том, чтобы не причинить боль другим, и когда мы это делаем, то чувствуем себя виноватыми из-за этого. Нам легче испытывать чувство вины за то, что мы причинили кому-то боль, если мы уже беспокоимся о нём.

Чувство вины и беспокойство не только способствуют возникновению сексуальных запретов, но и являются основными причинами психологических страданий и саморазрушительного поведения в целом. Многие люди чувствуют, что если они будут более успешны, чем их родители, то родители будут чувствовать зависть или предательство. Следовательно, они испытывают склонность чувствовать себя виноватыми и беспокоиться о них. Этот вид вины можно точно назвать виной выжившего – патогенной верой в то, что быть счастливее и успешнее тех, кого мы любим, нанесёт им вред. Первоначально считалось, что чувство вины за то, что выжил в войне, природных катастрофах и концентрационных лагерях – это всепроникающее чувство, что чьё-то выживание было каким-то образом куплено ценой чьей-то смерти. Это также наблюдается у людей, которые сбежали из неблагополучных семей или суровых социальных условий. Многие из нас страдают от патогенного убеждения, что наше приобретение – это потеря кого-то другого. Уход из своей семьи или сообщества может вызвать чувство предательства по отношению к тем, кого мы любим. Люди склонны справляться с чувством вины выжившего, ограничивая свой уровень удовлетворённости. Чувство вины за пережитое часто встречается наряду с чувством вины за разлуку – патогенным убеждением, что, если мы покинем свои семьи, мы причиним им боль или истощим их. В случае вины выжившего преступление заключается в том, что мы причиняем вред нашим семьям, будучи счастливее, чем они есть на самом деле, в то время как в случае вины за разлуку преступление заключается просто в том, что у нас есть собственная жизнь.

Мы все страдаем от той или иной формы чувства вины за то, что пережили расставание. Кто не чувствовал себя виноватым из-за того, что у него чего-то больше, чем у других, или что он оставляет других позади? У кого не было или не ощущалось шёпота о незаконности и мошенничестве в отношении успеха из-за чувства вины за то, что мы переоцениваем себя? Многие люди, которые не выносят успеха, неосознанно подстроили неудачу. Один мой пациент из бедной семьи начал продвигаться по служебной лестнице в своей юридической фирме. Когда у него наконец появился партнёр, он впал в депрессию и начал пить. Он не мог наслаждаться своим успехом, потому что чувствовал, что не заслуживает его, и это чувство часто сопровождалось воспоминаниями о его безработном отце-алкоголике. Символично, что он чувствовал, что своим успехом принижает своего отца. Другой мужчина, которого я лечил, в конце концов женился на женщине, которая его обожала. Она была сексуальной и жизнерадостной, полной противоположностью его мрачной и замкнутой матери. Хотя в целом он был в восторге от своей жены и занимался с ней великолепным сексом до их свадьбы, в их первую брачную ночь он стал импотентом. Он сообщил мне, что весь день был озабочен тем, хорошо ли его матери на свадьбе и комфортно ли ей в своём гостиничном номере. Эти мысли мешали его сексуальному возбуждению и олицетворяли его сильную вину за то, что он оставил свою мать в стороне, как будто он, как он выразился, “танцевал на её могиле”.

Часто проявления чувства вины выжившего и разлуки неуловимы. Моя пациентка, Хелен, постоянно беспокоилась о своей финансовой безопасности, несмотря на отсутствие какой-либо веской причины. Оказалось, что её мать всегда беспокоилась о деньгах. Мы пришли к выводу, что Хелен бессознательно отождествляла себя со своей матерью, потому что это заставляло Хелен стремиться чувствовать себя намного лучше, чем была её мать. Если бы она расслабилась, зная, что финансово обеспечена, то столкнулась бы с тем, как ей жаль свою мать, и как она чувствует себя виноватой за то, что у неё есть что-то, чего не хватает её матери. Конечно, она не осознавала этого, когда волновалась. Её субъективный опыт говорил ей, что объективно есть о чем беспокоиться. Только проанализировав эту черту в терапии, мы смогли увидеть её истоки.

Люди постоянно “вырывают поражение из пасти победы” из-за неосознанной вины перед своими семьями. Они не могут в полной мере наслаждаться отдельной, более счастливой или успешной жизнью, потому что воображают, что будут чувствовать себя одинокими и оторванными от своих семей. Поскольку этот страх угрожает их чувству психологической безопасности, им приходится усердно работать, чтобы поддерживать связь со своими семьями-инвалидами, поскольку они сами являются инвалидами. Спортсмен, который сбегает из гетто, чтобы добиться успеха, может самоуничтожиться. Люди, получающие повышение по службе, иногда впадают в депрессию, а не в восторг. Такие клише, как “На вершине одиноко” или “Чем они выше, тем тяжелее им падать”, запреты на “раздувание головы” или чрезмерную “наглость”, – все они предполагают одно и то же: успех делает кого-то уязвимым для наказания. Это отражает действие чувства вины выжившего или чувства разлуки. Для человека с патогенными убеждениями вины успех на работе, в любви и сексе – все это может вызвать бессознательную тревогу, которая побуждает человека попытаться восстановить психологическую безопасность. Тогда амбиции терпят неудачу, любовь скисает, а удовольствие подавляется.

Когда ребёнок испытывает чувство вины за пережитое из-за бессознательной веры в то, что он или она причинит боль любимому человеку, получив большее удовлетворение от жизни, всегда ли этот вывод точен? Часто ребёнок совершенно прав. Побуждаемые чувствами зависти, соперничества или боязни быть покинутыми, родители часто завидуют успеху и счастью своих детей. Карикатура на еврейскую мать-мученицу, мучающую своего ребёнка чувством вины за то, что ребёнок хочет быть независимым, конечно, часто действительно присутствует в более мягких формах. Родители, обычно и иррационально, возлагают на своих детей ответственность за их счастье. Таким образом, дети часто являются проницательными наблюдателями за настроениями своих родителей и безошибочно угадывают их внутренние слабости. Когда ребёнок чувствует вину за то, что причинил боль родителю, или чрезмерно беспокоится о родительском счастье, когда ребёнок чувствует, что родитель нуждается в поддержке, защите или исправлении, этот ребёнок часто интуитивно точно воспринимает реальность.

Но не всегда. Дети также часто неправильно понимают мотивы и намерения родителей. Дети не обладают полностью развитой способностью воспринимать своих родителей как отделенных от них самих физически или эмоционально, и не всегда могут точно судить о мотивах своих родителей. Детские психологи иногда описывают мышление ребёнка как “всемогущее” или “эгоцентрическое”, потому что, согласно такому мышлению, приходы и уходы родителей в первую очередь связаны с ребёнком. Нам нелегко осознать тот факт, что у родителя есть отдельная жизнь, которая не всегда касается нас, жизнь, за которую мы не несем ответственности. Этот эгоцентризм понятен на нескольких уровнях. Во-первых, это несет на себе отпечаток когнитивной незрелости ребёнка. Исследователи детского развития продемонстрировали, что способность правильно оценивать причину и следствие и отличать свои собственные намерения от намерений других приобретается лишь постепенно, в процессе взросления. Во-вторых, чувства и поступки родителей на самом деле оказывают на ребёнка гораздо большее влияние, чем сама жизнь. В конце концов, ребёнок нуждается в родителях больше, чем родители нуждаются в ребёнке.

Потребность ребёнка в родителях абсолютна, в то время как потребность родителей в ребёнке лишь относительна. Таким образом, адаптивно относиться к настроениям родителей, ориентируясь на самих себя, поскольку эти настроения глубоко влияют на безопасность ребёнка. Предполагать обратное, то есть полностью признать свою объективную беспомощность, было бы слишком опасно для зависимого ребёнка.

Даже нормальные аспекты мышления ребёнка могут привести его или её к крайне иррациональным выводам. Например, родитель может быть подавлен чем-то, не связанным с ребёнком, но ребёнок может сделать вывод, что причиной расстройства родителя является его независимость. Родитель может заболеть, развестись или даже умереть, и дети будут регулярно испытывать чувство вины. У меня был пациент, чья мать умерла, когда ему было семь лет. В ответ на её заболевание её сын, мой пациент, вел себя агрессивно в школе. Однако, после её смерти он полностью подавил любой вид агрессии, потому что у него сложилось патогенное убеждение, что его плохое поведение в школе способствовало смерти его матери. Он, конечно, был совершенно неправ, но у него не было когнитивных или эмоциональных ресурсов, чтобы осознать это.

Обычно, выводы ребёнка о родителе сочетают в себе элементы объективности и непонимания. Один мой пациент сталкивался с тем, что его отец часто бывал раздражен дома, особенно когда сын просил его что-нибудь купить. Эти взаимодействия сыграли определённую роль в развитии патогенных убеждений в том, что мой пациент хотел “слишком многого”, и что его потребности были бременем для других.

Позже он узнал, что его отец пережил несколько экономических неудач, когда пациент был маленьким, и что отец чувствовал себя ужасно виноватым из-за того, что считал себя несостоятельным в качестве кормильца. Мнение сына о том, что его отец был обременён потребностями сына, было одновременно правильным и неправильным.

На самом деле его отец вымещал своё разочарование на сыне, хотя к нему это не имело никакого отношения. Его отец действительно воспринимал потребности своего сына как обременительные, но раздражение было вызвано не тем, что он считал потребности своего сына чрезмерными, а тем, что он чувствовал, что его собственная экономическая неудача сделала его плохим отцом. Его сын никак не мог этого знать. Выводы сына были полностью рациональными с его ограниченной и субъективной точки зрения, но были иррациональными в более широком контексте.

Чувство вины, безжалостность и сексуальное возбуждение

Поскольку удовольствие – это такая высоко ценимая цель, которой часто не хватает в жизни многих людей, неудивительно, что чувство выжившего и чувство разлуки мешает его переживанию. Но прежде, чем мы исследуем центральную роль вины в сексуальном торможении и роль сексуальных фантазий в преодолении этого торможения, важно помнить, что как бы сильно мы ни подавляли своё сексуальное желание, оно всегда с нами. Это противоречие ставит разум перед очевидной проблемой, решением которой является сексуальная фантазия. Функция сексуальной фантазии состоит в том, чтобы разрушить убеждения и чувства, мешающие сексуальному возбуждению, обеспечить как нашу безопасность, так и наше удовольствие. Наши фантазии убеждают нас, что мы не собираемся никому причинять вред или кого-то предавать, и что если мы полностью возбудимся, никто не пострадает.

Но что именно мы включаем в рубрику сексуальных фантазий?

Поскольку многие люди сообщают, что у них нет сексуальных фантазий, что на самом деле ничего особо сложного не возникает в их сознании, когда они возбуждаются, одним из полезных подходов к этому вопросу является расширение нашего определения сексуальной фантазии. Обычно, когда мы думаем о фантазии, мы склонны думать об истории. Мы легко можем видеть, что когда моя пациентка возбудилась, представив, что над ней доминирует безжалостный мужчина, у неё была фантазия. В этом смысле фантазии подобны мечтам наяву, мини-рассказам, которые мы используем для возбуждения. Однако, фантазии часто скрыты и не всегда очевидны даже для того, у кого они есть. Если кого-то начинает возбуждать определённая черта характера в другом человеке, скажем, высокомерие или невинность, эта черта играет роль в скрытой фантазии. Одного пациента, которого я лечил, возбудил образ невинной молодой женщины, потому что это опровергало его обычное представление о женщинах как об озлобленных и циничных. Его переживание невинности имело то же значение, что и тщательно продуманная повествовательная фантазия, в которой рассказывалось о соблазнении им такой женщины. В обоих случаях воображение использует женскую невинность, чтобы преодолеть конфликт, который подавлял сексуальное возбуждение, а именно его вину за то, что он испытывал презрение к несчастным и озлобленным женщинам.

Особые способы, которыми нам нравится заниматься сексом, также можно понимать как нечто похожее на сексуальную фантазию. Мы все предпочитаем разыгрывать определённые сценарии в постели – определённые позы, соблазнения, вербализации, эстетические контексты, состояния раздевания или ролевые игры, потому что детали таких сценариев играют в высшей степени символическую роль в противодействии определённым психологическим силам, сдерживающим желание. Один пациент, например, всегда предпочитал, чтобы в него проникал его партнёр-мужчина, а не самому быть пенетратором, потому что такая поза убеждала его в том, что его партнёр удовлетворён. Он постоянно боролся с мрачным, неосознанным убеждением, что ему нечего предложить мужчине, и очень беспокоился о сексуальном удовлетворении другого. Другая пациентка особенно возбуждалась, когда они со своим парнем занимались сексом в малолюдном месте, где существовала опасность быть обнаруженными. Обычно, она боролась с большим чувством сексуальной вины, которое проистекало из очень репрессивного семейного окружения. Выставляя напоказ свою сексуальность, рискуя разоблачением, но не будучи пойманной, она могла бы кардинально, хотя и временно, победить свою совесть. Когда мы исследуем значение сексуальной фантазии и её роль в преодолении сексуального торможения, мы не ограничиваемся откровенными повествованиями, содержащимися в фантазиях о мастурбации, сексуальных мечтаниях или сборнике письменной эротики, а включаем весь спектр предпочтений и склонностей, которые играют центральную роль в нашем возбуждении.

Существует множество способов, которыми чувство вины может негативно повлиять на сексуальное возбуждение. На самом общем и очевидном уровне сексуальные чувства и интересы иногда просто запрещены, сначала семьей, а затем совестью и культурой. Ребёнок растёт с чувством вины за “нечистые” мысли любого рода. Это простая, но важная форма, которую принимает чувство вины, та, в которой ребёнок узнает, что он или она вообще не должны быть сексуальными. Это часто легко сочетается с чувством вины выжившего, в данном случае с бессознательной верой в то, что человек не должен получать больше удовольствия любого рода, чем было у его родителей. Все многочисленные знакомые предписания против секса, которые веками пронизывали нашу культуру, создают и отражают это общее ощущение, что эротическое удовольствие опасно и запрещено. Такие идеи, как то, что мастурбация – это плохо, дети асексуальны, хорошим девочкам не нравится секс, девственность – это хорошо, гомосексуальность – это грех, а добрачный секс – это плохо, отражают этот общий тип запрета. Многие сексуальные фантазии содержат элементы, которые противодействуют этим ограничениям или отменяют их.

Молодой человек, проходивший у меня терапию, рассказал о своей первой сексуальной мечте наяву, которую он использовал во время подростковой мастурбации. В этой фантазии он занимался сексом с одной из молодых подруг своей матери, которая в его фантазии боготворила его и была готова на все, чтобы доставить ему сексуальное удовольствие. Мой пациент вспомнил, что он ввел необычный сюжетный прием в эту довольно обычную подростковую мечту. Он наделил себя магической силой вызывать одним щелчком пальцев у своей партнёрши амнезию по поводу их сексуальных связей.

Мы поняли его фантазию следующим образом: у этого молодого человека была мать, которая относилась к нему безразлично и часто заставляла его чувствовать себя очень виноватым из-за того, что он слишком много веселился (мать была довольно суровой и подавленной женщиной). Он вырос, бессознательно делая выводы из их отношений о трёх вещах: он не был очень сексуальным или желанным, ему не полагалось развлекаться с девушками, и девушкам на самом деле не нравился секс. Эти патогенные убеждения сильно подавляли его сексуальность. В своей фантазии о мастурбации он решил проблему, создав женщину, которая была полной противоположностью его матери – сексуальную женщину, которая обожала его и наслаждалась сексом, и с которой мой пациент мог снять свои запреты и возбудиться. Наделив себя магической силой вызывать амнезию, его фантазия ещё больше защитила его от чувства вины и обеспечила безопасность, необходимую ему для возбуждения и достижения оргазма.

Магическая амнезия – хороший пример творческого подхода, с помощью которого фантазия пытается разрешить патогенное убеждение в том, что человек не должен быть сексуальным. Фантазия, в которой человека заставляют заниматься сексом – это совсем другое.

Это значит говорить своей совести, семье и культуре: “Это не моя вина”. Мужчины использовали это оправдание на протяжении веков.

Они неоднократно заявляют, что женщины “заставляют” их терять сексуальный контроль. Женщины, подобные пациентке в начале этой главы, которая фантазировала о том, что над ней доминирует самовлюбленный и жестокий мужчина, часто прибегают к этому оправданию в своих фантазийных жизнях.

Многие другие фантазии связаны с секретностью, вариациями на тему “выйти сухим из воды”, как способом избежать такого рода вины. Фантазии о незаконных связях подпадают под это определение. В других актеры притворяются невинными, но “под столом” происходит нечто весьма сексуальное. Чувствуется, как палец ноги медленно продвигается вверх по штанине брюк, рука на колене медленно движется вдоль бедра, и все это время над столом продолжается “правильный” разговор. Таким образом, разрушается патогенное убеждение в том, что человек не должен быть сексуальным, в то время как невинность сохраняется. В других фантазиях авторитету бросают вызов. Пациентка вспомнила подростковую фантазию о мастурбации, в которой она и её парень занимались сексом, в то время как её мать находилась в соседней комнате. Её возбуждала мысль о том, что они делают это “под носом у матери”, что снова отражало бессознательное намерение фантазии восторжествовать над чувством вины. Её фантазия была способом убедить себя в том, что она может возбудиться, не причинив вреда своей матери. Сексуальные фантазии всегда находят способ превратить “нет” чувства вины в “да” удовольствия.

Однако связь сексуальных фантазий с чувством вины гораздо сложнее, чем это. За широкими моральными запретами на получение удовольствия скрываются более интимные триггеры сексуальной вины, которые часто обнаруживаются в самой природе сексуального возбуждения. Один из этих триггеров связан с центральной ролью эгоизма в сексуальном возбуждении.

Народная мудрость гласит, что сексуальное желание наиболее сильно в контексте интимных отношений с кем-то, кого мы любим. Однако, большинству людей неведомо, что аспект отношений в сексе – это только половина истории. Сексуальное возбуждение также требует, чтобы мы на мгновение стали эгоистичными и отказались от забот об удовольствии другого, чтобы отдаться своему собственному, чтобы мы на мгновение перестали беспокоиться о том, чтобы причинить боль или отвергнуть другого человека. Нам нужно обладать способностью “использовать” другого человека, не беспокоясь о том, что другой почувствует себя использованным.

Когда я говорю об “использовании” другого человека, я имею в виду не фактическое игнорирование чувств другого, а такое качество родства, при котором другой человек не нуждается в заботе и, таким образом, может восприниматься как само собой разумеющееся. Таким образом, “использование” другого означает, что человек не обязан беспокоиться об удовольствии другого и может отдаться собственному эгоистичному возбуждению без чувства вины или обременительного чувства ответственности. Одна пациентка описала самые сильные моменты своего сексуального возбуждения как ощущение, похожее на волны, разбивающиеся о берег, который является устойчивым, крепким и неподатливым. Она не беспокоилась о том, выдержит ли это “берег”.

Этот аспект сексуальности можно точно охарактеризовать как “безжалостный”. Безжалостность необходима для безудержного удовольствия. Всё, что способствует чрезмерному беспокойству или чувству вины за благополучие другого, уменьшит возбуждение. Случайное прочтение бестселлеров Нэнси Фрайдей (Nancy Friday), содержащих коллекции сексуальных фантазий ("Мой тайный сад", "Влюбленные мужчины", "Запретные цветы", "Женщины сверху") раскрывает центральное значение безжалостного измерения сексуального возбуждения. Фрайдей фокусируется в первую очередь на женщинах, потому что виды грубых и откровенных фантазий, описанные в её книгах, противоречат популярным представлениям о том, что женская сексуальность всегда романтична и заботлива. Вместо этого в этих историях сразу же замечается грубость, настойчивость и агрессивность – как в словах, так и в поступках – и относительное отсутствие явных проявлений чувствительности и заботливого сопереживания. Эти популярные подборки сексуальных фантазий иллюстрируют агрессивную прямоту сильного сексуального возбуждения и заметное отсутствие чувства вины, беспокойства или заботы о других.

Связь безжалостности с чувством вины очевидна. Мы чувствуем вину за то, что были эгоистичны. У кого-то, особенно обремененного чувством вины за пережитое и разлуку, есть патогенное убеждение, что если он или она наслаждается жизнью, то его или её близкие будут чувствовать себя обиженными или истощёнными. Поддаваясь собственному нарастающему возбуждению, не обращая внимания на внутреннее состояние вашего партнёра, вы начинаете чувствовать себя бесчувственным и нелояльным. Становится трудно ”отпустить себя" и максимально возбудиться.

Теперь мы можем более ясно видеть, почему чувство вины и беспокойство несовместимы с сексуальным возбуждением.

Сексуальное возбуждение по своей сути требует способности быть эгоистичным, поворачиваться спиной к благополучию другого, быть всем тем, что виноватый человек вырастая, считал бессознательно плохим и опасным. Тому, кто испытывает чувство вины и беспокоится о других, трудно быть безжалостным. Эгоцентризм, необходимый для сексуального возбуждения, напрямую связан с запретами, налагаемыми силами вины, что делает сексуальное удовольствие проблематичным.

При подчеркивании важности эгоизма в сексуальном возбуждении неизбежно возникнут два возражения. Во-первых, если сексуальное возбуждение зависит от сдерживания, а не расширения эмпатии, как мы можем отличить здоровую сексуальную безжалостность от тех видов объективации, жертвами которых, в частности, становятся женщины в порнографии, рекламе, популярных телевизионных и кинофильмах и повседневной социальной жизни? Во-вторых, поскольку сопереживание и чувствительность, очевидно, способствуют сексуальному возбуждению – соединение с сексуальными ритмами наших партнёров и доставление им удовольствия возбуждают большинство людей, – как такого рода сонастройка совместима с желанием использовать другого?

Утверждать, что некоторая степень объективации необходима для максимального сексуального возбуждения, и что способность агрессивно использовать нашего реального или воображаемого партнёра необходима для того, чтобы избавиться от запретов, – это не значит утверждать, что объективация или эгоизм должны быть сексуальным идеалом. В лучшем случае, сексуальное удовольствие тесно переплетено с чуткостью к чувствам нашего партнёра, в фантазии или реальности, и приятным желанием доставить ему или ей удовольствие. Любовь сексуальна, а любовь усиливает секс. Другими словами, должно существовать напряжение между эгоизмом и заботой, между использованием другого и угождением ему. Если какой-либо из полюсов отсутствует, могут возникнуть проблемы. Большинству людей не хотелось бы вступать в интимные отношения с кем-то, кто был бы всего лишь безжалостен.

Секс, в конечном счете, выродился бы в пустую и механическую разрядку – мастурбацию с кем-то ещё в комнате. Однако, очень распространенная проблема возникает, когда один или оба партнёра не могут быть безжалостными. Клинически мы часто наблюдаем, как сексуальное возбуждение ослабевает под тяжестью беспокойства и вины именно из-за конфликтов, связанных с эгоистическим измерением желания, конфликтов, которые становятся хуже, а не лучше, с увеличением эмоциональной близости. Как мы увидим более подробно позже, фамильярность вполне может способствовать близости, но она также может усугубить человеческую склонность беспокоиться и чувствовать себя виноватым по отношению к любимому человеку.

Эгоизм и безжалостность часто конкретно проявляются в широком спектре сексуальных фантазий и моделей поведения, которые мы наблюдаем в повседневной жизни и в повседневной клинической практике. Некоторые из наиболее распространенных эротических сценариев, о которых сообщается в секс-опросах, включают попытки разрешить конфликты, основанные на чувстве вины и беспокойстве, часто основанные на чувстве эгоизма. Как мужчины, так и женщины обычно сообщают о том, что они возбуждаются от того, что над ними доминируют, или они доминируют над кем-то другим. Джен, женщина, которой требовалась фантазия о сексуальном доминировании, чтобы возбудиться, была именно таким человеком. Она выросла с большим чувством вины за то, что осталась в живых, и за то, что её разлучили.

Она считала своих родителей слабыми и, защищаясь, подавляла свою собственную силу и сексуальную мощь из-за бессознательного убеждения, что её независимость и изобилие были для них непосильны.

Джен выросла, чувствуя, что должна держать себя в руках, чтобы не навредить своим родителям, и теперь она чувствовала то же самое по отношению к своему сексуальному партнёру. В результате она не могла возбудиться от мужчины, которого считала милым, но слабым. Однако, в своей сексуальной фантазии она решила проблему, создав персонажа мужского пола, настолько сильного и эгоистичного, что она знает, что не может причинить ему боль. Его эгоизм дает ей своего рода разрешение быть эгоистичной самой. Ей не нужно беспокоиться о нем, и поэтому она может отдаться своему собственному волнению без чувства вины или ответственности. Джен нашла способ чувствовать себя безопасно безжалостной, и её наградой является интенсивное сексуальное удовольствие.

Стыд, беспомощность и сексуальное возбуждение

Другой набор патогенных убеждений, к которым обращаются с помощью сексуальных фантазий и предпочтений, включает в себя чувства стыда, отвержения, ущербности и беспомощности. Эти болезненные чувства сопровождаются представлениями о том, что человек плохой или недостойный, и часто сопровождают состояния низкой самооценки и депрессии. Стыд отличается от чувства вины.

Чувство вины включает в себя убеждения в том, что мы причиняем боль другим, в то время как стыд включает в себя убеждения в том, что мы беззащитны и недостойны в глазах других. Чувство вины возникает, когда мы отвергаем других; стыд – когда мы чувствуем себя отвергнутыми другими. Как сексуальное возбуждение несовместимо с чувством вины, так же оно несовместимо и со стыдом. Но разве некоторые сексуальные мазохисты, кажется, не возбуждаются от того, что их унижают? Как мы увидим, ответ отрицательный. В общем, если мы не любим себя или ожидаем, что другие будут делать то же самое, нам трудно чувствовать себя достойными испытывать сексуальное влечение или сексуально желанными.

Частота, с которой сексуальные фантазии, по-видимому, противодействуют у всех нас стыду и отвержению, проистекает из частого возникновения таких чувств как при нормальном, так и при патологическом развитии. Невозможно вырасти, не чувствуя себя в чём-то отвергнутым. Наши родители сердятся, критикуют нас, у них плохое настроение, иногда они хотят, чтобы мы ушли, или, возможно, мы им даже не нравимся. Вопрос только в том, в какой степени. Независимо от степени неприятия, этот опыт влияет на нас. В детстве, когда нас критикуют или отвергают, мы чувствуем себя плохими и недостойными. Мы можем бунтовать и бороться с мнением наших родителей, но, в конце концов, мы всегда будем подчиняться и усваивать своё неприятие, потому что, как мы видели, родители имеют право определять реальность. Когда мы чувствуем, что наши родители нас не любят или не хотят, чтобы мы были рядом, мы чувствуем себя отвратительными и нелюбимыми. В конце концов, наши родители действительно знают нас, и чувство отверженности со стороны тех, кого мы любим и с кем мы так близки, автоматически вызывает стыд.

В то время как стыд и отвержение являются общими для развития, каждая семья использует свои собственные особенности.

Здесь грань между нормальным и патологическим стирается. Иногда темы отвержения и стыда звучат мягко. В других случаях они травмируют. Когда травмы часты и интенсивны, самооценка ребёнка снижается, что приводит к психопатологии. В некоторых семьях переживание ребёнком пренебрежения и враждебности со стороны родителей настолько глубоко, что у ребёнка доминируют чувства унижения, никчёмности и беспомощности. Когда родитель значительно отсутствует – физически или эмоционально – ребёнок всегда чувствует себя отвергнутым и делает вывод, что пренебрежение или отсутствие родителя вызвано чем-то в ребёнке, что является дефектным или непривлекательным. Когда родитель проявляет физическое насилие, ребёнок чувствует себя беспомощным и заслуживающим жестокого обращения. Когда ребёнок подвергается сексуальному домогательству, он или она часто испытывает стыд, полагая, что что-то плохое в нём или в ней самой заставило преступника потерять контроль.

Большинство из нас испытывали ту или иную форму стыда и отвержения, от легкой до тяжелой, и в результате у всех нас возникают патогенные убеждения в том, что мы недостойны. Одна женщина, проходившая у меня терапию, вспомнила ежедневный ритуал, который она проводила со своей матерью в старших классах школы. Мать была совершенно подавлена и лежала в постели до полудня. Однако, каждое утро мать вызывала свою дочь в спальню, чтобы проверить, какой гардероб она выбрала на этот день. И каждый день мать критиковала выбор своей дочери. Моя пациентка чувствовала стыд и у неё развилось патогенное убеждение, что ей не хватает средств, чтобы сделать счастливой свою мать или кого-либо ещё.

Другой пациент сообщил, что его блестящий отец-алкоголик часто провоцировал его на соперничество. Шла ли речь об игре в теннис или споре об относительном мастерстве Вилли Мэйса и Микки Мантла в бейсболе, его отец превращал большинство взаимодействий в “драки не на жизнь, а на смерть” и всегда одерживал верх. Сын неизбежно чувствовал себя беспомощным, униженным и разгневанным. Он любил своего отца и хотел быть рядом с ним, но чувствовал себя отвергнутым и обесцененным. Он вырос с беспокойством о своей мужественности и, вероятно, испытывал стыд всякий раз, когда совершал ошибку.

Иногда чувство стыда и личной неполноценности у детей возникает не только из-за того, как с ними обращались в семье, но и из-за отождествления себя с этой семьей. Стыд, который они испытывают, носит опосредованный характер. Одна моя пациентка стыдилась своей матери-алкоголички, вспоминая её как неопрятную, неряшливую, депрессивную женщину. Дочь выросла полной решимости быть противоположностью матери и вести себя вежливо, сдержанно и подобающим образом. Её муж называл её “помешанной на чистоте”. В глубине души пациентка была чрезвычайно чувствительна к чувству стыда и реагировала практически на любую критику тем, что приходила в ужас от того, что её считали похожей на свою мать. Дети, растущие в хаотичных или неблагополучных семьях, часто замечают, что они испытывают стыд, который по праву принадлежит их родителям. Дети позаимствовали позор своих семей.

Состояния отверженности, стыда, ущербности и беспомощности враждебны сексуальному возбуждению. Мы не можем чувствовать стыд и возбуждение одновременно. Мы не можем чувствовать себя слабыми и беспомощными, испытывая растущее возбуждение. Мы можем притворяться, что испытываем стыд или беспомощность во время приятного сексуального сценария, но реальность всегда иная – за явным стыдом скрывается более глубокое ликование, а кажущаяся беспомощность опровергается контролем. Несовместимость сексуального удовольствия с низкой самооценкой настолько очевидна, что библия психиатрической диагностики, Руководство по диагностике и статистике психических расстройств, (четвертое издание Американской психиатрической ассоциации), перечисляет симптом ангедонии – неспособность испытывать удовольствие – в качестве важного критерия при диагностике депрессии.

Таким образом, перед сексуальной фантазией стоит задача преодолеть эти эмоции, чтобы возникло возбуждение. Поскольку стыд и отвержение – это обычные переживания, многие распространенные сексуальные фантазии направлены на их отрицание. Для достижения этой цели должны быть нарисованы персонажи, выбраны детали, разработаны сценарии и определены роли. Одна женщина, которую я лечил, представила, как соблазняет своего очень формального и корректного профессора, занимается с ним сексом за трибуной, пока он читает лекцию, что в конечном итоге заставяет его терять самоконтроль.

Эта женщина выросла, чувствуя критику со стороны контролирующего её отца, и стала очень уязвимой для чувства унижения и контроля со стороны партнёра-мужчины. В своей фантазии она переворачивает отношения, которые у неё когда-то были с отцом. Профессор-мужчина теперь беспомощен, столкнувшись с её сексуальной привлекательностью, а не наоборот, и она убеждает себя в том, что это не она непривлекательная и отвергнутая женщина, беспомощно жаждущая внимания, а это мужчина неспособен привлечь её к себе. У мужчин часто возникает подобная фантазия о том, чтобы превратить холодную, контролирующую, властную женщину в какого-то сексуального животного, отчаянно нуждающегося в мужчине. Это не он нищий, а она.

Фантазии о поклонении гениталиям часто являются решением проблемы стыда, как и эксгибиционистские сценарии в целом.

Фантазия состоит в том, что другой очарован нашим телом, не отталкивает его и небезразличен к нему. Наша сексуальность сводит других с ума и защищает нас от стыда и отвержения. Моя пациентка рассказала о своём сексуальном сне, в котором её насиловали двое мужчин на сцене в ночном клубе, в окружении возбужденных мужчин, мастурбирующих на вид её обнаженного тела. Эта женщина росла и страдала от беспокойства о своей непривлекательности, беспокойства, вызванные отвержением её её отцом.

Гетеросексуальная прелюдия, в которой женщина медленно раздевается для мужчины, является ещё одним хорошим примером ритуала, бессознательно созданного для преодоления чувства стыда. Для раздевающейся женщины удовольствие заключается в возбуждении мужчины от её тела, в волнении, противостоящем любым чувствам сексуального стыда, которые она могла бы иметь, что, таким образом, позволяет ей чувствовать удовольствие. Она "разбрасывает свои вещи", а не прячет их. Для мужчины стриптиз увлекателен, потому что он показывает женщину, которая бесстыдно гордится своей сексуальностью и своим телом, мощно противодействуя своему повседневному образу женщины, стыдящейся и с подавленной сексуальностью. Женщины, перед которой он может чувствовать вину и ответственность. Многие мужчины развивают такие представления о женщинах через свой опыт с депрессивными и угнетёнными матерями. Их тенденция чувствовать себя виноватыми и беспокоиться о женской сексуальности на мгновение отрицается явным доказательством того, что стриптизерша гордится своим телом, свидетельство, которое мужчина может использовать, чтобы освободиться от своих собственных запретов.

В этом смысле мы превращаем реальность нашей неуверенности в себе и ненависти к себе в триумфальные проявления сексуальной силы и нарциссической славы. Мы сплетаем элементы реального опыта, культурные нормы, желаемое размышление и чистую прихоть в фантазии, которые позволяют нам чувствовать себя возбуждёнными.

Патогенные убеждения нейтрализуются, тормозящие опасности обходятся, беспокойства рассеиваются, а основанные на стыде неуверенности волшебным образом устраняются – всё совершается бессознательно, спонтанно и в угоду эротическому удовольствию и возбуждению.

Идентификация перенос и сексуальное возбуждение

До сих пор у нас сложилась картина, что когда дети становятся виновными, обеспокоенными, отверженными и испытывающими стыд, это проявляется как нормальная часть адаптации к своей семейной среде. Мы видим, как они развивают патогенные убеждения, которые сдерживают амбиции и другие цели развития, а также и удовольствие. Однако, следует помнить, что дети не подчиняются условиям так, как это делают взрослые. Дети подчиняются автоматически и бессознательно и делают это отчасти в рамках важнейшего процесса идентификации.

Этот процесс интернализации нашей семейной среды, очевидно, является наиболее глубоким, когда мы очень молоды. Многое из того, что мы испытываем в жизни, передается через своего рода психологический осмос, в котором, поскольку мы ещё не функционировали как полностью отдельные люди, мы непосредственно впитываем чувства состояния и отношения наших родителей.

Поскольку мы настолько погружены в эти интенсивные отношения, мы даже не можем легко отличить внутренние ощущения от внешних.

Настроения наших опекунов создают атмосферу, которой мы дышим, настроения, с которыми мы физиологически и психологически готовы резонировать. Постепенно мы начинаем отделяться от родителей и заявляем о своём праве на свой собственный опыт. Например, мы становимся всё более способными, как дети, различать настроения нашей матери и наши собственные.

Однако этот процесс обретения независимости является медленным и неравномерным и часто может быть отодвинут в сторону. Например, зачастую конфликты в отношениях между матерью и ребёнком могут усугублять трудности, связанные с дифференциацией.

Вот один из вариантов такого конфликта. Если матери сомневаются в том, что их дети будут разлучены с ними, они могут дать своим детям неоднозначные сигналы относительно того, пользуются ли они автономией своих детей или нет. Дети могут испытывать чувство вины за то, что они отличаются от своих матерей, за то, что не воспринимают чувства своих матерей как свои собственные. Чтобы снять напряжение, связанное с тем, что дети отличаются от своих матерей, они могут и делают это более интенсивно. Они пытаются разделить настроение своей матери. Это воображаемый способ сказать, "Мы не отличаемся; поэтому, нет никакой проблемы." В целом, я заметил, что если родитель особенно отвергает дитя, ребёнок может держаться крепче, пытаясь почувствовать то, что чувствует родитель, становясь больше похожим на родителей в отчаянной попытке сохранить связь.

Мы все используем идентификацию как способ общения с родителями. Мы становимся "чипами от старого блока" из любви и желания быть ближе к родителям. Во многих случаях, особенно в ответ на отвержение, этот процесс преувеличен. Это единственный способ, чтобы, будучи детьми, мы чувствовали, что можем получить "внутри" родителя, который в противном случае может быть эмоционально недоступным. "Если папа в депрессии, может быть трудно почувствовать какую-либо связь с ним, если я счастлива. Если я тоже в депрессии, по крайней мере, мы живём в одном эмоциональном пространстве."

Проблемы, связанные с идентификацией, не заканчиваются, когда мы становимся взрослыми. Идентификация по-прежнему является основным способом установления связи с другими людьми.

Это лежит в основе здоровых процессов сопереживания. Мы ставим себя на место другого, чтобы понять друг друга. Мы отождествляем себя с жертвой, когда чувствуем сострадание к другим.

Психотерапевты, как группа, постоянно используют идентификацию в своей работе, чтобы выяснить, что происходит внутри их пациентов. Родители отождествляют себя со своими детьми, дети отождествляют себя со своими родителями, партнёры отождествляют себя друг с другом, и все мы отождествляем себя с героями и образцами для подражания.

Идентификация также является важнейшим компонентом сексуальных фантазий и возбуждения. Будь то в постели или в наших головах, мы резонируем с энергией наших сексуальных партнёров.

Мы немного сливаемся с ними, начинаем вибрировать на той же частоте. На самом деле, сексуальный экстаз часто описывается как переживание слияния, потери наших границ, потери себя внутри другого. В этом смысле идентификация работает в направлении, противоположном безжалостности. Безжалостность предполагает способность принимать другого как должное и быть эгоистичным.

Идентификация предполагает, что вы позволяете чувствам вашего партнёра существенно влиять на ваши собственные. Безжалостность означает чувство обособленности. Отождествление означает ощущение слияния. Безжалостность означает объективацию другого.

Отождествление означает видение себя в другом. И то, и другое может усилить сексуальное возбуждение. И то, и другое также может угрожать ему.

Идентификация также важным образом взаимодействует с идеализацией. Когда мы испытываем сексуальное возбуждение по отношению к другому человеку, мы изначально идеализируем этого человека. Объект нашего желания наделён только положительными качествами. У него великолепное тело, яркая индивидуальность, захватывающие манеры и стиль и так далее. Наше желание закрывает нам глаза на недостатки другого и преувеличивает его достоинства. В то же время этот волнующий и идеализированный новый партнёр тянет к ещё большей идентификации. Мы хотим быть как можно ближе к такому человеку, почти как если бы наше подсознание говорило такие вещи, как: “У него горячее тело, и поэтому моему телу станет жарко с ним”. “Держу пари, она любит секс, так что я просто могу отпустить свои запреты и мне это тоже нравится”. “Он, вероятно, груб с женщинами, так что я смогу быть груба с ним”. “Она великолепна, так что, если я займусь с ней сексом, я тоже буду великолепен”.

В лучшем случае идентификация подпитывает возбуждение; однако, в худшем случае, она его ослабляет. Если нашему партнёру грустно, отождествление себя с ним или с ней также может привести к ощущению грусти, а грусть враждебна сексуальному возбуждению.

Если наш партнёр обеспокоен или иным образом “подавлен”, существует та же проблема. Ощущение близости с кем-то, ощущая себя похожим на этого человека, ощущение интимности, разделяя настроение другого, открывает дверь чувствам, которые непосредственно угрожают нашей способности получать удовольствие.

Мы часто испытываем трудности с возбуждением, если отождествляем себя с несчастьем другого.

Ситуация ещё более осложняется тем фактом, что мы отождествляем себя с тем, кем, по нашему мнению, является другой человек, а не обязательно с тем, кем он или она является на самом деле. Мы можем воспринимать своего партнёра как заторможенного и, из-за тесной идентификации с этим партнёром, с готовностью разделять его или её настроения и чувствовать себя сексуально замкнутыми. На самом деле этот партнёр может быть не таким заторможенным, как первоначально предполагалось, но внешне сдержанным и стремящимся открыться. Люди могут быть заторможены только иногда, но не в другое время, или просто быть усталыми и совсем не заторможенными.

Тем не менее, факт остается фактом: когда наши партнёры кажутся обеспокоенными, сексуальное возбуждение может быть ослаблено.

Одним из основных источников предвзятости в спальне является то, что психотерапевты называют переносом, перенесением давних образов и чувств о родителе на кого-то в настоящем. Мы частично переживаем все отношения, в том числе с сексуальными партнёрами, в соответствии с шаблоном нашего опыта общения со значимыми опекунами в нашей семье. В какой-то степени все люди заново переживают прошлое в настоящем. Более того, чем более близкими и фамильярными мы становимся с нашими партнёрами, тем больше открываются каналы передачи, и тем больше мы начинаем слышать отголоски прошлого в наших нынешних отношениях. Чем больше люди знают друг о друге и раскрывают себя, тем более важным становится другой человек. Чем более зависимыми они себя чувствуют, тем больше эти отношения будут эмоционально напоминать зависимые отношения детства.

Перенос становится проблемой, когда бессознательно воспринимаемое сходство между нашими сексуальными партнёрами и нашими родителями приводит нас к преувеличению и искажению определённых настроений и черт характера наших партнёров, потому что они напоминают проблемные настроения и черты характера наших родителей. Когда происходит такой тип переноса, как это часто бывает в интимных отношениях взрослых, легко могут возникнуть сексуальные запреты. Если бы у нас был грустный родитель, мы могли бы быть более чувствительны к печали других. Если бы у нас был усталый и обременённый родитель, мы могли бы особенно остро реагировать на такие качества в любимом человеке. Одна пациентка рассказала мне, что её муж был чрезвычайно почтителен во время секса, что выводило её из себя. Она чувствовала себя слишком ответственной за его удовольствие и самоуважение, чтобы чувствовать себя достаточно свободной, чтобы по-настоящему возбудиться. Однако, я знал от психотерапевта её мужа, что тот сильно хотел быть более агрессивным, но чувствовал вину за то, что причиняет боль своей жене. Его жена, с другой стороны, считала, что он безнадежно робок, и что это заложено в его характере. В результате этих предположений она чувствовала себя подавленной и отчаявшейся. Оказалось, что у этой женщины был очень слабый отец, который позволял её матери помыкать им. Дочь выросла с убеждением, что мужчины слабы, и женщины легко над ними издеваются. Она чувствовала, что “точно знала”, что её муж был именно таким мужчиной, и, таким образом, испытывала к нему сексуальное отвращение. На самом деле, она была, одновременно, и права, и неправа. Её муж действительно вел себя почтительно. Но его почтение было лишь частью его истории, истории, которую она не могла увидеть во всей её сложной полноте. Из-за поверхностного сходства некоторых черт характера её мужа и отца она перенесла чувства, которые изначально испытывала к своему отцу, на своего мужа. Когда она смогла более ясно увидеть истинное желание своего мужа, она смогла начать раскрываться сексуально.

Решение проблем идентификации и переноса с помощью сексуальных фантазий

Многие люди используют фантазии, чтобы бессознательно решить проблему идентификации и переноса, убедившись, что все в них счастливы и возбуждены. В бессознательном сексуальное возбуждение само по себе является мощным признаком здоровья и счастья. Образ счастливого партнёра не только снимает нашу вину и беспокойство из-за того, что мы причиняем боль другому своим сексуальным возбуждением, и уменьшает сковывающее чувство ответственности, но и отождествление себя с кем-то, кто счастлив, непосредственно поддерживает нас и делает счастливыми нас самих.

Если кто-то склонен видеть своего партнёра подавленным или склонен переносить на него образ печального родителя, сексуальные сценарии, в которых другой счастлив, будут афродизиаком.

Угрожающее отождествление с печальным родителем сменяется захватывающей фантазией о счастливом родителе.

Сексуальные фантазии создаются для того, чтобы противодействовать потенциально ослабляющим эффектам идентификации. Если бы у нас был отстранённый родитель, мы могли бы тяготеть к сексуальным фантазиям, в которых все тесно связаны друг с другом. Если мужчина по опыту общения с женщинами знает, что они, как правило, импульсивны и неуправляемы, он может чувствовать себя в опасности, сближаясь слишком близко с такими сексуальными партнёршами, чье возбуждение может оказаться пугающе заразительным. Таким образом, он может генерировать сексуальные мечты наяву и писать сексуальные сценарии, в которых он полностью контролирует ситуацию и отстранён от партнёрши, которая наслаждалась или даже была возбуждена расстоянием. Поэтому он не только активно отрицал бы свои страхи слияния с необузданной и импульсивной женщиной, но и создавал бы в фантазии обнадёживающую партнёршу, которая контролировала бы себя и была довольна его самоконтролем. Отождествление себя с таким типом женщины могло бы тогда сделать безопасным переживание удовольствия.

Один мой пациент мужского пола с некоторым стыдом сообщил о фантазии при мастурбации. Фантазия включала в себя секс с очень кокетливой и жизнерадостной девочкой-подростком, которая работала в соседнем магазине здоровой пищи. Он представлял себе, что секс был крепким и игривым. Он фантазировал – и был возбужден – её гладким и юным телом, невинным и игривым поведением. Очевидно, что сексуальное влечение многих мужчин к молодым, достигшим брачного возраста женщинам является широко распространенным культурным феноменом. В то же время для этого пациента эти культурные послания были посажены в плодородную психологическую почву. Этот пациент вырос с матерью, страдавшей депрессией, которая чувствовала себя обманутой жизнью. Он сообщил, что в доме его детства всегда чувствовалась “тяжесть”. Он выбрал в жены женщину, которую считал такой же подавленной.

Так как же его фантазия о Лолите решила проблему чувства погружения в мрачные настроения, которые у него ассоциировались с женщинами? Он наделил молодую женщину физическими и психологическими качествами, которые были полной противоположностью мрачным и угнетенным женщинам, которых он обычно видел вокруг себя. В то время как его мать и нынешняя партнёрша были подавлены и опустошены жизненным бременем, в его сексуальной фантазии фигурировала девушка, которая была сексуально буйной, незапятнанной жизнью и абсолютно счастливой. На самом глубоком уровне его сексуально возбуждающее отождествление с идеализированным телом и юношеским духом этой девочки-подростка защитило его от вызывающего тревогу отождествления с негативным настроением его унылой матери. Он чувствовал себя в безопасности и поощрял возбуждение.

Пересекающиеся фантазии

Сексуальное возбуждение, по-видимому, чрезвычайно чувствительно к глубинным уровням человеческой психики и выражает их. Истории, которые мы придумываем, чтобы обеспечить себе возбуждение, отражают переработку наших основных страхов и желаний. Некоторые фантазии, по-видимому, направлены на чувство вины и беспокойства; некоторые – на стыд, беспомощность и отвержение; а третьи – на проблему чрезмерной идентификации и переноса.

Однако реальный мир редко бывает таким простым. Сексуальные фантазии и предпочтения обычно не делятся на чёткие категории. Люди борются одновременно со многими различными патогенными убеждениями. В результате сексуальным фантазиям часто приходится выполнять несколько психологических функций одновременно.

Рассмотрим, к примеру, пациента, который фантазировал о девочках-подростках. Как только мы докопались до психологической сути вещей, мы смогли увидеть, как одна эта фантазия одновременно решала целый ряд проблем. Он отождествлял себя с юношеской жизнерадостностью девушки. Образ счастливой и жизнерадостной девушки, о которой ему не нужно было беспокоиться, свёл на нет его склонность чувствовать вину и ответственность за женщин. И, представляя себе её ответное обожание, он нейтрализовал свои страхи быть отвергнутым. Одна фантазия одновременно служила нескольким целям и облегчала множество тревог. В нём не было ничего необычного. В любом сексуальном сценарии редко происходит что-то одно.

Сексуализированные фантазии о спасении – ещё один хороший пример типа фантазий, который противодействует нескольким патогенным убеждениям одновременно. Многих людей возбуждает перспектива исцеления или исправления партнёра. Например, мужчина, которого я видел на сеансе терапии, пришёл в восторг, когда подумал, что может сделать грустную женщину счастливой, занявшись с ней сексом. Часто наблюдаемое у женщин желание исправить мужчин нередко проявляется сексуальными способами с бессознательным намерением заставить мужчин чувствовать себя сильными и желанными посредством различных женских проявлений сексуального благоговения и отзывчивости. И общей чертой терапевтов, занимающихся сексом с пациентом, является возбуждающая, хотя и своекорыстная фантазия о том, что их сексуальное внимание повышает самооценку пациента. Во всех этих случаях фантазия о том, чтобы вылечить кого-то с помощью секса, чрезвычайно возбуждает.

При анализе, такие фантазии, обычно, выполняют несколько функций одновременно. Во-первых, они являются средством преодоления чувства вины. Скрытая логика такова: “Я не причиняю тебе вреда, я помогаю тебе. Я хороший человек, а не плохой.” Во-вторых, сексуализированные фантазии о спасении обычно являются способом почувствовать свою значимость и возбуждают именно потому, что сводят на нет опасения по поводу того, что они неважны и бесполезны. Опровергнув чувства вины и обесценивания, фантазии о спасении делают ситуацию достаточно безопасной для возникновения сексуального возбуждения.

В некоторых случаях сексуальная привлекательность фантазии о спасении, по-видимому, больше связана с чувством вины, в то время как в других – с отвержением и стыдом. Однако, обычно, реальность оказывается сложной комбинацией того и другого. Когда мы обсуждаем проблемы вины, беспокойства, стыда и идентификации и пытаемся понять, как они способствуют формированию сексуальных фантазий и предпочтений, нам нужно иметь в виду, что между определённым конфликтом и конкретной фантазией необязательно существует однозначная связь. Иногда мы можем видеть причинно-следственные связи на самом общем уровне. Фантазии о том, что над вами доминируют, обычно как-то связаны с конфликтами из-за чувства вины и беспокойства. Эксгибиционистские фантазии часто включают попытки защитить себя от чувства стыда и отвержения. Но чтобы досконально понять любую фантазию конкретного пациента, мы должны допустить более сложное объяснение, включающее взаимодействие многих вопросов.

Когда Д. Лоуренс (D. H. Lawrence) писал: “Трагедия в том, что секс у вас в голове, а не там, где ему положено быть”, он имел в виду, что анализ сексуального желания может лишить его надлежащей инстинктивной интенсивности. Конечно, сексуальное возбуждение ощущается совершенно естественным и спонтанным, совершенно не связанным с теми видами бессознательных ментальных махинаций, которые я описывал. Тем не менее, хотя наше вожделение и способность к удовольствиям инстинктивны, путь к удовольствию сложен. Наши семьи и культура создают многочисленные препятствия на этом пути: чувство вины, беспокойство, страх, стыд, отвержение и отождествление/идентификация – всё это стоит на пути к тому, что кажется таким естественным. Это выдающееся свидетельство творческих и адаптивных способностей человеческого воображения, которое способно сплести воедино именно ту историю, которая необходима для преодоления препятствий на пути к возбуждению. Возбуждение включает в себя преодоление прошлого, противодействие опасностям, опровержение убеждений, устранение травм, успокоение боли и, наконец, предъявление претензий на удовольствие.

2
Сексуальные фантазии как противоядие от чувства вины и беспокойства

Тревога – величайший убийца любви. Она заставляет других чувствовать то же, что и вы, когда тонущий человек держится за вас. Ты хочешь спасти его, но ты знаешь, что он задушит тебя своей паникой.
– Анаис Нин

Если секс не является грязным, значит, ты делаешь это неправильно.
– Вуди Аллен

Мы все чувствуем себя виноватыми в чем-то: в том, что пережили расставание, в том, что веселимся, в том, что мы эгоистичны, безжалостны, независимы – такая вина универсальна. Каждый человек растёт, желая получать удовольствие и независимость, но в то же время заботясь о своей привязанности к родным семьям. Конфликт между нашей привязанностью к своим семьям и нашим желанием вырасти и быть счастливыми часто порождает чувство вины. Даже при самых благоприятных обстоятельствах нормальное развитие порождает такие проблемы и заставляет нас неосознанно сдерживать свои желания.

Решение можно найти в наших сексуальных фантазиях.

Женщины, по-видимому, особенно склонны к чувству вины. Они социализированы так, чтобы быть чувствительными к потребностям своих партнёров, получать самоуважение и одобрение от того, что они “дают”, а не “берут”, быть объектами желаний, а не желающими субъектами. Из-за этого может быть трудно поддаться импульсу собственного возбуждения, быть безжалостным. Иногда та самая черта, которая укрепляет эмоциональные отношения, подрывает сексуальные отношения. Например, я обнаружил, что во многих лесбийских парах существует особая интенсивность и акцент на сопереживании и межличностной чувствительности партнёров. Однако такая повышенная сонастройка часто может привести к усилению чувства вины и беспокойства в этих парах, а затем к рассеянию сексуального возбуждения. Силы, порождающие эмоциональную близость, – это те же самые силы, которые препятствуют сексуальной безжалостности. В здоровых сексуальных отношениях необходимы как безжалостность, так и сочувствие. Когда эмпатия разрушается, мы остаемся с механическим сексом. Когда безжалостность подавлена, мы можем чувствовать себя порабощенными потребностями нашего партнёра и терять связь с полнотой наших собственных желаний.

Помощь уже в пути. Сексуальные фантазии и предпочтения возникают как элегантные решения проблем безжалостности, вины и беспокойства. Ниже приведены подробные тематические исследования.

Фантазия о насилии: случай с Джен

Наглядный пример особых трудностей, с которыми сталкиваются женщины в связи с чувством вины и сексуальной безжалостностью, можно найти при более внимательном изучении случая Джен, которой потребовалась фантазия о сексуальном доминировании незнакомца, чтобы испытать оргазм со своим мужем. Джен была откровенной феминисткой, которая, по сути, написала множество статей, критикующих традиционные сексуальные роли. В своей профессиональной жизни она обычно считалась сильной и откровенной, человеком, который, по её словам, “не выносил никакого дерьма”. Однако, личная жизнь Джен была неудовлетворительной. Она была склонна связываться со “славными парнями”, которые поначалу казались чрезвычайно чувствительными к её потребностям, почти материнскими в своём обращении с ней. Её модель поведения заключалась в том, что со временем она теряла интерес к этим мужчинам и начинала критиковать их, поскольку начинала воспринимать их чувствительность и почтение как слабость. Движимая потребностью в опеке, она в конце концов вышла замуж за одного из них и неизбежно страдала от сексуальной скуки. Когда она начала критиковать своего мужа, она часто воспринимала его оскорбленные чувства как признак того, что он не может позаботиться о себе. Это заставляло её чувствовать себя виноватой, “стервозной”, невыносимое чувство, которое затем заставляло её ещё больше критиковать его, все время надеясь на какой-то выход из этого порочного круга несчастий.

Она ненавидела быть такой критичной, но и не хотела быть типично почтительной женщиной. Она была настроена пессимистично и подавленно по поводу своей способности любить.

Во время обсуждения своей скуки она сначала рассказала мне о сексуальной фантазии, которую она использовала, чтобы испытать оргазм со своим мужем, фантазии, которую она использовала в той или иной форме с подросткового возраста и которая смущала её. Джен это наводило на мысль, что, хотя днем она защищала женщин, ночью она была мазохисткой, жалкой женщиной, которая действительно хотела подчиниться мужской власти. Ничто не могло быть дальше от истины.

Джен рассказывала мне о своей фантазии о доминировании понемногу, со многими остановками и начинаниями. Когда мы собрали все кусочки воедино, получилось что-то вроде этого:

«Иногда я представляю, что сижу в своём офисе и усердно работаю за компьютером. Уже поздно и здание пустует. Внезапно моя дверь открывается и входит уборщик, говоря, что ему нужно опустошить корзину для мусора, которая случайно находится под моим столом. Я груба с ним и говорю, чтобы он поторопился. Я замечаю, что он довольно крупный и мускулистый под своей униформой. Когда он тянется под мой стол за корзиной для мусора, он внезапно проводит рукой вверх по моей ноге, под юбку, и грубо сжимает мою вульву. Я начинаю сопротивляться. Он хватает мои руки, одной рукой сводит их вместе у меня над головой, а другой поднимает меня на стол, раздвигает мои ноги и срывает с меня трусики. Он говорит мне, что давно хотел трахнуть меня. У него огромный член. Всё его тело массивное. Он такой сильный, что я не могу пошевелиться. Он сильно сжимает мои сиськи. Дело в том, что пока он трахается со мной, он даже не смотрит на меня. Иногда по сценарию он хватает меня за голову и трахает в рот. В других случаях это моя задница. Но при этом у него должен быть не только твёрдый член, но он должен быть мудаком как личность. Ему должно быть насрать на моё удовольствие, а вместо этого просто использовать моё тело как объект для секса и как нечто, доставляющее ему удовольствие. Он именно тот тип говнюка, которого я ненавидела всю свою жизнь, и всё же эта фантазия заводит меня так сильно, что я могу достичь оргазма с ней за считанные минуты.»

Грубый и непристойный язык, который Джен использовала, рассказывая о своей фантазии, передавал её основной смысл, а именно то, что происходящее не имело ничего общего с нежными чувствами, любовью или чуткостью. Чтобы её фантазия “сработала”, мужчина должен был быть грубым и бесчувственным – не шептать нежностей, не стремиться доставить удовольствие, не беспокоиться о том, достиг ли другой человек оргазма или нет.

Почему это так привлекло Джен? Почему фантазийное изнасилование приводит её к оргазму, в то время как реальное, очевидно, травмировало бы её? Иногда Джен списывала это на последствия социализации – в конце концов, общество учит девочек и женщин быть пассивными и мазохистскими – но это её мало утешало, потому что она знала, что здесь происходит нечто большее, чем простое социальное обучение. Была ли она в некотором роде мазохисткой?

Были ли её феминистские взгляды о важности расширения прав и возможностей женщин просто защитой от её личных желаний быть захваченной могущественным мужчиной? Именно эти сомнения преследовали Джен и мешали ей раскрыть и проанализировать свою фантазию.

Что мы с Джен узнали, так это следующее: её глубочайший взгляд на мужчин заключался в том, что они были, как она выразилась, “бумажными тиграми”. Внешне мужчины вели себя как сильные мачо, но под этим фасадом мужчины, на самом деле, были хрупкими и неуверенными в себе. У всех нас в сознании есть базовый образ или система убеждений, обычно неосознаваемых, о том, что представляет собой типичный мужчина и женщина, что входит в формирование мужественности и женственности. Эти убеждения, выражаясь компьютерным языком, являются убеждениями “по умолчанию”, убеждениями, к которым разум автоматически возвращается, если только человек не предпримет сознательных усилий, чтобы отвергнуть их. Приложив усилия, мы можем развить другие, более осознанные и рациональные представления о мужественности и женственности, но всегда есть тяга вернуться к нашим первоначальным представлениям.

Мужчина может сознательно верить, например, в то, что женщинам секс нравится так же сильно, как и мужчинам, в то время как подсознательно он считает, что это не так. Основное представление Джен о своей мужественности состояло в том, что она была слабой. Она подсознательно верила, что если бы она в полной мере ощутила и выразила свою сексуальность, большинство мужчин почувствовали бы угрозу и подавленность. Она выбирала добрых и нежных мужчин в качестве партнёров, потому что они обещали удовлетворить другие её потребности, в первую очередь потребность быть любимой и понятой. Но эти мужчины часто подтверждали её мнение о том, что мужчины слабы и неспособны постоять за себя, и она испытывала их, критикуя. Втайне она хотела, чтобы они самоутвердились и не пострадали от её нападок. Вместо этого, эти люди часто получали травмы. Она чувствовала себя ужасно виноватой. Чем более виноватой она себя чувствовала, тем больше ей хотелось, чтобы они постояли за себя и не пострадали от неё, поэтому она повысила ставку и стала ещё более “стервозной”. Цикл нарастает.

В какой-то момент я игриво предположил, что она, похоже, считает, что мужчина должен быть гигантом, чтобы противостоять ей.

Джен сразу же поняла, что это намек на её сексуальную фантазию. Его функция стала ясна. Она решает свою проблему вины, создавая мужчину настолько сильным, что она не может причинить ему боль.

Она устраивает так, чтобы он причинял ей боль, а не наоборот. Поступая таким образом, Джен убеждает себя, что не она такая разрушительная и безжалостная, как он. Независимо от того, насколько она сильна, независимо от того, насколько она возбуждена, независимо от того, насколько неконтролируемыми могут быть её порывы, её партнёр по фантазиям никогда не будет подавлен. Поскольку он эгоистично берёт именно то, что хочет. И Джен может быть уверена, что он счастлив и удовлетворён, и ей не нужно беспокоиться о том, чтобы подбодрить его. Её фантазия противодействует её патогенному убеждению в том, что она подавляет и причиняет боль хрупким мужчинам своей силой и потребностями. Он берёт то, что хочет, и поэтому она может получить то, что хочет.

Эти открытия о значении сексуальных фантазий Джен чрезвычайно помогли ей. Прежде всего, они помогли уменьшить её стыд; её фантазия не означала, что она была тайной мазохисткой, скорее, она чувствовала вину за то, что была слишком могущественной.

Во-вторых, Джейн теперь смогла пересмотреть своё фундаментальное представление о мужчинах. Возможно, быть чувствительным не обязательно означало, что мужчина слаб. Возможно, мужчина мог быть заботливым и при этом оставаться достаточно сильным, чтобы позаботиться о ней. И, наконец, Джейн смогла использовать своё понимание своих сексуальных конфликтов, чтобы чувствовать себя менее виноватой из-за того, что была сильной со своим мужем, и не испытывать подобную вину так часто. Она начала получать удовольствие от супруга. У неё все ещё были фантазии о сексуальном доминировании, хотя в них все чаще доминировал её муж. Кроме того, Джейн теперь могла иногда позволять себе наслаждаться фантазиями и сценариями, в которых она была открытым агрессором.

Фантазии о доминировании часто включают в себя попытки обойти сковывающее воздействие чувства вины и продолжить сексуальное желание. Такие фантазии распространены как среди мужчин, так и среди женщин и, очевидно, влекут за собой две роли в таких сценариях: “сверху” и “снизу”. Фантазии о том, чтобы быть доминирующим (господином или госпожой), также распространены. Возможно, из-за того, что наше общество в целом склонно препятствовать публичному проявлению агрессии, самоутверждению и безжалостности у женщин, мой клинический опыт показывает, что в гетеросексуальном мире подчинённая сторона этого типа сексуальных отношений, по-видимому, несколько более предпочтительна для женщин, в то время как доминирующая роль в фантазии, по-видимому, привлекает больше мужчин.

Фантазия Джен не редкость среди женщин. Существует множество вариаций на тему того, как женщина создает фантазию, в которой она может избавиться от своих запретов быть слишком сильной. Хотя явный сценарий часто ставит её в пассивное положение, но лежащее в основе подсознательное послание заключается в том, что она виновата в том, что слишком много значит для слабого, ограниченного или неадекватного мужчины.

Рассмотрим следующую фантазию Джины, фантазию, которую она тоже использует, чтобы испытать оргазм со своим милым, но скучным мужем:

«Фред – приятный мужчина, как в спальне, так и вне её. Когда мы трахаемся, он всегда кончает раньше меня. Когда я занимаюсь с ним сексом и хочу быть уверенной, что кончу, у меня часто возникает фантазия, в которой он ведёт меня в романтическое и уединенное место в лесу и, к моему удивлению, договаривается о встрече со своими приятелями по теннису. Фред говорит мне, что они собираются “измотать меня”. Они наваливаются на меня, и сначала один, потом другой, трахают меня по очереди. Один будет играть с моими сиськами и заставлять меня дрочить ему, в то время как другой будет вылизывать меня. Каждая моя дырочка заполняется. Я схожу с ума и полностью теряю контроль.»

Джина чувствовала, что на самом деле она изматывает Фреда, что он не может за ней угнаться. В какой-то степени это подтверждалось его склонностью к быстрой эякуляции, но это также отражало мнение Джины о себе по отношению к мужчинам в целом, а именно то, что она переполняла их своей сексуальной энергией. Чувство вины Джины за то, что она слишком сильна в постели, прекрасно компенсируется фантазией, в которой она наконец встречает свою пару в виде двух мужчин. Сюжетная линия её фантазии, похоже, показывает её деградацию – мужчины собираются “измотать [её]”, её используют толпой, они “заставляют” её мастурбировать одному из них – но в результате Джина испытывает оргазм, потому что в своей бессознательной реальности, наконец-то, у неё появилось достаточно “мужчины”, чтобы наполнить её и удовлетворить. Она настолько сексуально ненасытна, что для выполнения этой работы требуются двое из них.

Как отмечалось ранее, даже беглое прочтение бестселлеров "Сексуальные фантазии Нэнси Фрайдэй" дает множество неофициальных свидетельств связи чувства вины и беспокойства с сексуальным возбуждением. Многие из опрошенных в пятницу женщин, приславших ей свои сексуальные фантазии, описывают свои грезы наяву прямыми, грубыми и агрессивными выражениями. Мужчины и женщины, которые населяют эти фантазии, увлекаются своим возбуждением и делают это с избытком, силой и похотливой агрессией. Мужчины “толкаются с дикой твердостью”, в то время как женщины оседлывают их “члены”. Эти фантазии – не романы Арлекино, в которых сексуальное возбуждение передается с помощью мягкого фокуса. Безжалостность этих фантазий важна, потому что она устраняет необходимость чувствовать вину или беспокойство. Всем весело, никто не чувствует себя хрупким, и результатом является сексуальное удовольствие.

Проиллюстрировав распространённые сценарии, в которых женщина использует типично пассивную женскую роль для реализации своих активных и могущественных сексуальных целей, я хочу ещё раз сказать, что гетеросексуальные, гендерные роли не всегда точно переводятся в сексуальные фантазии. Существует бесчисленное множество случаев, когда роли меняются местами, ситуаций, в которых мужчина хочет сексуально отдаться женщине, чтобы с ним “покончили”, и других, в которых женщин возбуждают главным образом фантазии о явном и агрессивном сексуальном доминировании над мужчиной. Гендерные различия, хотя и реальны, но не столь глубоки, как можно было бы ожидать. Единственный уместный вопрос заключается в следующем: какие патогенные убеждения разрешают доминирование и подчинение?

Поскольку у всех нас есть своего рода патогенные убеждения, и поскольку все сексуальные фантазии являются попытками исправить такие убеждения, мы не должны делать вывод, что анализ фантазий обязательно означает, что они особенно вредны для здоровья. Сексуальные фантазии могут иметь и действительно имеют сложное психологическое значение, не будучи патологическими.

Когда дело доходит до его смысла, не имеет значения, участвуют ли в сценарии двое мужчин, две женщины или мужчина и женщина.

Кто-то доминирует, а кто-то подчиняется, независимо от пола или сексуальной ориентации. В любой из этих ситуаций обе стороны возбуждаются от своих соответствующих ролей. Суть в том, чтобы понять это возбуждение, центральную роль вины в сценариях и психологию не только того, над кем это «совершается», но и того, кто это «делает».

Верхние и нижние: случай Мэнни

В моей клинической практике часто случается, что пациент рассказывает мне о сексуальных практиках, по поводу которых у него или неё возникает небольшой конфликт. По-видимому, нет никакой корреляции между типом сексуальной практики или фантазий, которые есть у кого-то, и степенью, в которой он или она чувствует себя сексуально неудовлетворенным или сбитым с толку. С другой стороны, я никогда не видел пациентов, чьи сексуальные практики и фантазии не проливали важный свет на то, что беспокоило их эмоционально. Хотя секс не всегда может быть представлен как проблема сам по себе, он почти всегда помогает нам понять вещи, которые явно являются проблематичными.

Мэнни пошёл на терапию к одному из моих коллег, чтобы справиться с депрессией. В середине своего годичного лечения он раскрыл подробности своей сексуальной жизни. Мэнни считал себя “верхним” в гей-сексуальной сцене в городе, где он жил. В мире Мэнни регулярно проводились тщательно продуманные и формальные ритуалы доминирования и подчинения. Он рассказал своему психотерапевту о “рабах”, которые были у него на протяжении многих лет, некоторых из которых ему подарил “хозяин” из другого города. Один из этих рабов был “прислан” ему из Техаса и поселился в доме Мэнни в качестве слуги по дому. Мэнни описал своё сексуальное удовольствие от порки, пощечин, избиения и унижения этого человека, и он подробно описал сильное возбуждение раба от его избиений. Мэнни нисколько не смущался и не противоречил своим сексуальным предпочтениям. В основном его беспокоило чувство депрессии.

У Мэнни было очень травмирующее и болезненное детство. Отец избивал его без видимой причины, часто оставляя синяки и рубцы по всему телу. Отец умер, когда Мэнни было двенадцать лет. Его мать оправдывала отца и никогда не защищала Мэнни. Она была женщиной в депрессии, которая делала Мэнни замечания типа: “Если бы не ты, я бы покончила с собой”. Она ни от кого не могла принять помощи и считала себя мученицей. Когда она умирала от рака, она однажды сказала Мэнни: “Не волнуйся, я просто скоро умру, и тебе не придется беспокоиться обо мне”. На смертном одре, за несколько часов до смерти, она умоляла Мэнни “спасти” её. Впоследствии Мэнни винил себя в смерти своей матери. Он всегда чувствовал огромную ответственность за неё, звонил ей дважды в день на протяжении всей своей взрослой жизни и уволился с прибыльной работы, чтобы иметь возможность ухаживать за ней полный рабочий день во время её болезни.

Было ясно, что у Мэнни было множество причин для депрессии. Он пришёл к пониманию того, насколько он отождествлял себя со своей матерью в повседневной жизни. Он страдал от убеждения, что живёт только для того, чтобы отдавать, а не получать. Когда Мэнни впадал в депрессию, ему казалось, что в нём живет его мать. Он мечтал о том, чтобы присоединиться к своей матери, когда он сам умрёт. Однажды, после того как он дал отпор воинственному продавцу магазина, он впал в депрессию и испугался, что умрёт от рака. Его психотерапевт сказал Мэнни, что он чувствовал вину за то, что был сильнее своей матери, и наказывал себя, помещая себя в одну лодку со своей матерью. Мэнни мгновенно почувствовал некоторое облегчение от этого разъяснения роли, которую сыграло чувство вины в его несчастье. Его депрессия несколько прошла, но все ещё оставалась на заднем плане.

Когда Мэнни позже рассказал своему психотерапевту о своей сексуальной жизни в качестве “мастера/хозяина” и описал некоторые сексуальные сценарии, которые его возбуждали, они кое-что начали понимать. Мэнни взял за правило рассказывать о том, как “рабы”, с которыми он имел дело, чрезвычайно возбуждались от того, что над ними доминировали и осуществляли надругательства.

Их возбуждение было необходимо для него. В мире садомазохизма человек обычно не может наслаждаться тем, что он хозяин, если его партнёру не нравится быть рабом (исключения из этого правила, когда чьё-то удовольствие зависит от чьего-то реального страха и страдания, будут обсуждаться позже). Мэнни и его психотерапевт подошли к тому, чтобы увидеть, как этот факт позволил его сексуальному доминированию свести на нет его огромную вину и беспокойство о матери. Мэнни был склонен думать о себе как о плохом сыне, который позволил своей матери страдать и умереть, и это чувство вины выжившего подавляло его страсти. В отношениях хозяин/раб Мэнни создал доказательства того, что он не был плохим парнем, нелояльным сыном, избивая того, кому это доставляло удовольствие и, следовательно, кто не страдал от его жестокого обращения. Его раб был счастлив и возбуждён тем, что ему причиняли боль и над ним доминировали – факт, который подсознание Мэнни использовало для противодействия его убеждению виновности в том, что он всегда причинял боль своей матери.

Хотя это объяснение и помогло Мэнни, оно показалось ему не совсем адекватным. Почему хозяин? Почему не раб? Ответ появился, когда Мэнни заговорил о своём отце, человеке, которого он описывал в таких ужасающих выражениях, что поначалу ни он, ни его психотерапевт не могли понять, насколько сильно Мэнни отождествлял себя с ним. Однако, в конце концов, они пришли к выводу, что в своей роли сексуального лидера Мэнни символически стал жестоким отцом, а не беспомощной жертвой. Выражаясь психоаналитическими терминами, он “отождествлял себя с агрессором”. Играя роль пугающего родителя, Мэнни на мгновение опроверг патогенное убеждение в своей беспомощности и нейтрализовал страх быть подавленным. Мэнни и его терапевт в конце концов описали этот процесс в терминах, сходных с теми, которые использовал президент Линдон Джонсон, чтобы описать, почему он успокоил директора ФБР Дж. Эдгара Гувера: “Я бы предпочёл, чтобы он мочился внутри палатки, чем снаружи”. По его мнению, Мэнни таким образом преодолевал травмирующее чувство беспомощности, которое он пережил в детстве.

Кроме того, отождествляя себя со своим отцом, он сохранял связь с ним – отцом, которого он тоже любил. Это обычная динамика. Мы отождествляем себя с вредными родителями как из любви, так и из страха. Психологическая динамика такова: если ты не можешь победить их, присоединяйся к ним. Проблема для Мэнни заключалась в том, что он был надсмотрщиком не только над своими рабами, но и над самим собой. Он был так же суров к себе, как когда-то к нему был его отец. Эта суровость была решающим компонентом депрессии Мэнни, и когда он понял это, его депрессия прошла.

В целом, Мэнни был “обломком старого блока” во время сцен садо-мазо и, таким образом, сохранил связь со своим отцом.

Преодолевая беспомощность в отношениях с отцом и чувство вины в отношениях с матерью, сексуальные практики Мэнни позволяли ему испытывать сильное удовольствие. Далее, поняв, как эта динамика повлияла на всю оставшуюся жизнь Мэнни, он начал получать некоторое облегчение от своей депрессии. Он мучил себя как чувством вины за то, что бросил свою мать “в трудную минуту”, как он выразился, так и самообвинением и ненавистью к себе, вызванными жестоким обращением его отца.

Во время терапии Мэнни смог начать проявлять больше сострадания к себе, меньше чувствовать себя неверным или плохим сыном и больше походить на невинную жертву, заслуживающую сочувствия и любви к себе. Его самооценка начала повышаться. Однако, сексуальная практика Мэнни не изменилась к тому времени, когда он оставил терапию. Он создал для себя целый образ жизни на основе своих садомазохистских наклонностей и получал от этого огромное удовольствие и удовлетворенность. Хотя он лучше понимал их происхождение, у него было мало мотивации менять что-либо.

Завязанный в узлы: случай Роберта

В статье о фантазиях об избиении (“Фантазии о связывании и фантазии об избиении” в журнале Psychoanalytic Quarterly) психоаналитик Дж. Вайс представляет клинический случай, который прекрасно иллюстрирует центральную роль чувства вины в сексуальных фантазиях.

Через шесть месяцев после начала терапии Роберт рассказал своему психотерапевту о своих фантазиях о связывании. Во время секса со своей женой он часто представлял себе сильную, счастливую женщину, связывающую его и игриво занимающуюся с ним сексом. Она щипала его за соски и соблазнительно дразнила его. Женщина из его фантазий сильно отличалась от того, что он испытывал с реальной женщиной, лежащей рядом с ним. На самом деле Роберт чрезмерно беспокоился о ней. Он чувствовал, что ему приходится усердно трудиться, чтобы вовлечь её в светские беседы, чтобы она не чувствовала себя обделённой. Он чувствовал себя виноватым, когда она была расстроена, и считал своей обязанностью подбадривать её. Он признался, что беспокоился о своей жене во время полового акта, потому что боялся, что она занималась сексом только для того, чтобы успокоить его. Его убеждение в том, что его жена не интересуется сексом, затрудняло ему сексуальное возбуждение.

Терапевт Роберта дал следующую интерпретацию: он сказал Роберту, что тот использовал фантазию о связывании, чтобы убедить себя во время полового акта, что он не причиняет боли своей жене. Это сразу же обрело смысл для Роберта, который подтвердил, что фантазия о сильной, жизнерадостной женщине, связывающей его, возбуждала его, и что на самом деле во время секса он стирал то, что ему казалось мрачным выражением лица его жены, и заменял его образом женщины, уверенной в себе и наслаждающейся собой. Роберт сразу же почувствовал облегчение и ответил, что он чрезвычайно чувствителен к каждому нюансу настроения своей жены и может в одно мгновение определить, несчастна ли она. Поскольку он часто видел её именно в таком состоянии, Роберт часто впадал в уныние в её присутствии.

Роберту было любопытно узнать о происхождении его фантазийного решения проблемы мрачной жены. На самом деле у него никогда не было женщины, которая связывала бы его во время секса, и он не мог понять, как у него возникла эта конкретная фантазия. Был ли он просто мазохистом в глубине души? Его психотерапевт задавался вопросом, может ли детство Роберта содержать какие-то подсказки. Роберт был единственным ребёнком в семье. Он помнил свою мать нервной, собственнической, легко ранимой, совершенно неспособной проявлять какую-либо власть. Роберт чувствовал, что ему приходится “ходить по яичной скорлупе” рядом с ней. Он часто нервничал из-за её нервозности, и ему было очень трудно расстаться с ней. Став взрослым, он звонил своей матери почти каждый день и изменил свой собственный график поездок, чтобы регулярно навещать её. Роберт помнил своего отца спокойным и радушным. Они вдвоем играли вместе, и отец читал ему вслух. Роберт помнит, как его отец показывал ему, как чинить вещи по дому, и проводил с ним часы в его мастерской.

К Роберту вернулось интересное воспоминание почти сразу же после того, как психотерапевт дал свою интерпретацию того, что фантазия Роберта о связывании убедила его в том, что он не причинял боли своей жене. Когда ему было около трёх с половиной лет, он становился непоседливым и часто носился по маленькой квартире своей семьи, погруженный в свои собственные творческие игры и приключения. Его мать расстраивалась, у неё начинала болеть голова, и она удалялась в свою спальню. В одном из таких случаев жизнерадостная младшая сестра его матери, которая была в гостях, подкараулила его, когда он бежал по коридору, и игриво прижала к полу, чтобы он не мог пошевелиться. Он наслаждался вниманием своей жизнерадостной тети и помнит, как испытывал сексуальное возбуждение. Это воспоминание было чрезвычайно ясным для Роберта, и он, и его психотерапевт сразу же поняли его актуальность. Опыт общения Роберта с матерью в раннем детстве привел к тому, что у него развилось пугающее бессознательное убеждение в том, что он представляет для неё опасность. Когда тетя игриво прижала его к себе, он на время убедился, что не опасен для женщины. Ему не нужно было беспокоиться о своей тёте; он также мог позаимствовать её силу и чувство юмора и поэтому стал сексуально возбужденным. Когда Роберт стал взрослым, он часто переживал за своих сексуальных партнёров так же, как переживал за свою мать. Он воображал, что его самоутверждение и чрезмерность причинят им боль, и поэтому был склонен подавлять свои сексуальные чувства. Мысленный образ женщины, связывающей его и доминирующей над ним, помог ему на мгновение преодолеть свой страх причинить боль женщинам, и это позволило ему безопасно возбудиться.

Хотя Роберт только воображал себя связанным, многие другие мужчины, гетеросексуалы и гомосексуалисты, часто воплощают в жизнь ту или иную версию фантазии о связывании. Такой мужчина может особенно возбудиться, когда его партнёрша полностью контролирует ситуацию. Другому мужчине, возможно, понравилось бы, чтобы его отшлёпали или связали. Существенная психодинамика ситуации часто в точности одинакова как при гетеросексуальном, так и при гомосексуалистском сексе. Человек, над которым доминируют, будь то мужчина или женщина, подсознательно уверен в том, что он или она не причиняет вреда доминирующему партнёру и не несет ответственности за то, чтобы партнёр был счастлив. Освобожденный от чувства вины, ответственности и беспокойства, покорный партнёр может, наконец, “расслабиться” и испытать интенсивное сексуальное удовольствие.

До сих пор мы подчеркивали аспект вины, который включает в себя беспокойство о том, что партнёр может причинить боль. Конечно, существует множество способов причинить боль любимому человеку, которые не сразу очевидны, например, истощить или подавить его реальными или мнимыми потребностями, как иллюстрирует следующий случай.

“Мамины штучки”: случай с Мэттом

Тридцативосьмилетний Мэтт был помешан на сексе по телефону, но я не знал об этом до тех пор, пока не прошло два года его терапии. Я знал, что его сексуальная жизнь с женой, с которой он прожил пятнадцать лет, была вялой и нечастой – он сказал, что ему стало казаться, что “это из-за того, что слишком много работы” – но я не знал, что он использовал секс по телефону для мастурбации почти каждый день на работе. Когда он, наконец, набрался смелости рассказать мне об этом, было ясно, что он ужасно стыдился своего компульсивного поведения, не понимал его привлекательности и отчаянно хотел, чтобы ему помогли остановиться. Кроме того, на работе он оплачивал телефонные счета на сумму более семисот долларов в месяц, и ему приходилось придумывать сложные истории, чтобы объяснить их.

Мэтт был человеком, который производил впечатление человека, стремящегося угодить другим – иногда ошибочно. Первоначально, он пришёл к психотерапевту, потому что его работа в отделе продаж иногда требовала от него беспощадных действий в отношениях со сверстниками, и Мэтт чувствовал себя настолько виноватым и нервничал из-за этих ситуаций, что у него начались приступы паники. В результате нашей совместной работы со временем он начал чувствовать себя более комфортно со своей агрессивностью и получать больше удовольствия от своей работы. Гордясь своими успехами на работе, Мэтт особенно смутился, когда признался мне, что звонил в секс-службы по телефону и вел эротические беседы с женщинами в качестве сопровождения мастурбации. Он обнаружил, что может воплотить в жизнь, по крайней мере устно, то, что всегда было его личной мечтой наяву. Была одна главная фантазия, к которой он всегда возвращался:

«Я говорю женщине по телефону, что хочу, чтобы у неё были большие сиськи. Мы притворяемся, что она работает на меня, возможно, в качестве моей секретарши. Однажды она заходит в мой кабинет и закрывает за собой дверь на ключ. Она говорит мне, что заметила, что я пялюсь на её сиськи. Я киваю. Она спрашивает меня, не хочу ли я их увидеть. Я говорю ей "да". Она снимает блузку и лифчик и садится ко мне на колени лицом ко мне так, что её груди находятся всего в нескольких дюймах от моего лица. “Они тебе нравятся?” – спрашивает она. Я говорю ей, что они мне очень нравятся. Она спрашивает меня, не хочу ли я пососать их, и добавляет, что ей нравится, когда мужчина сосет её соски и сжимает её грудь. Я говорю ей, что хочется “маминых штучек”, потому что мне нравится идея нянечки-кормилицы. Она говорит мне, что её груди полны молока, и что я должен их подоить. Итак, я начинаю сосать и сжимать, и её груди начинают сцеживать молоко. Она невероятно возбуждается и тянется вниз, чтобы расстегнуть молнию на моих брюках, и начинает дрочить мне одной рукой, в то время как другой предлагает мне грудь. Она стонет и извивается у меня на коленях, и я кончаю».

Мэтту было неловко раскрывать эту фантазию. Он предположил, что это означало, что он “действительно облажался” и, должно быть, у него были напряженные отношения с матерью, поскольку грудное вскармливание казалось такой важной темой. Он задавался вопросом, было ли что-то сексуальное в его отношениях с матерью или его слишком рано отняли от груди.

Однако, несмотря на частые расспросы о его детских переживаниях и реконструкции их, непохоже, что привлекательность или отлучение от груди беспокоили Мэтта, когда он рос. Наоборот, Мэтт видел в своей матери встревоженную женщину, которая постоянно жаловалась на различные физические недомогания. По словам Мэтта, она принимала много обезболивающих, транквилизаторов и антидепрессантов и часто лежала в постели с головными болями, болями в животе, мышечными болями или гинекологическими проблемами. Мэтт видел свою мать слабой и хрупкой, а не соблазнительной, и он очень беспокоился о ней. Помимо того, что он беспокоился, он был ещё и довольно одиноким мальчиком.

Будучи единственным ребёнком в семье, Мэтт помнил, как много дней играл один в своей комнате, а его мать пряталась в своей, и ему приходилось вести себя тихо, чтобы не потревожить её. Отец Мэтта часто уезжал по делам. Когда он был дома, он часто был замкнут или напивался перед телевизором.

Когда Мэтт понял, что чувствует себя заброшенным, а не соблазненным своей матерью, он понял, что в детстве ему, должно быть, казалось, что она была слишком поглощена своими физическими страданиями, чтобы как следует настроиться на него. Мэтт стал опекуном своей матери. Он приносил ей лекарства, выслушивал её жалобы, иногда вызывал врача от её имени. Он стал чувствителен к её настроению, мог мгновенно определить, испытывает ли она боль, и мог немедленно переключиться в режим заботы. Все это время Мэтт чувствовал себя отстраненным и довольно мрачным внутри. У него развилось патогенное убеждение, что он не заслуживает заботы, что его потребности обременительны и жадны, что женщина будет воспринимать отдачу ему как истощение, и что он должен будет доказать, что достоин любой заботы, которую он получит от этой женщины. Он чувствовал себя ужасно виноватым из-за какой бы то ни было нужды. Поскольку эмоциональный резервуар его матери был пуст, Мэтт воспринимал свои нормальные и законные потребности в заботе как принудительные. Вот почему его сексуальные отношения с женой казались такими обременительными.

В этом контексте легко понять, как сработала фантазия Мэтта. В его сценарии секса по телефону женщина хочет дать ему и получает удовлетворение от того, что дает. Она хочет, чтобы он трогал и сосал из её груди. Материнская забота не причиняет ей боли и не истощает её.

Его желание брать в точности совпадает с её желанием отдавать. Для Мэтта большая грудь символизировала женщин, которые могли многое дать мужчине. Мэтту понравился образ младенца, сосущего грудь, потому что он навевал образ женщины, которая сама чувствовала заботу в процессе воспитания своего ребёнка. В подсознании Мэтта такой образ сводил на нет его представление о матери, которая была слишком озабочена, слишком обременена, чтобы получать удовольствие от того, что дает своему сыну.

Когда Мэтт смог понять, почему его фантазия о сексе по телефону была такой приятной, он почувствовал больше сочувствия к своей собственной печали и одиночеству в детстве. Сострадание к себе часто усиливается, когда пациент приходит посмотреть, как в детстве формировалось беспокоящее поведение или чувство. Основное впечатление Мэтта о женщинах заключалось в том, что они были подавлены и озабочены, и из-за этого ему было бы трудно поддерживать какой-либо вид сексуального возбуждения в отношениях. Поскольку Мэтт ожидал, что у женщин нет ни способности, ни склонности посвящать себя удовольствию мужчины или своему собственному, он чувствовал себя виноватым за то, что хотел этого.

Отношение Мэтта к сексу по телефону во многом напоминало зависимость. В некотором смысле, иногда может показаться, что наши сексуальные фантазии обладают свойствами, подобными зависимости, не просто потому, что мы чувствуем отчаянное стремление обладать ими или потому, что воздержание от них вызывает неприятное чувство отчуждения, но потому, что сексуальные фантазии, как и другие вещества, вызывающие привыкание, предназначены для успокоения тревог, связанных с патогенными убеждениями. В некоторых случаях параллели с зависимостями поразительны и очевидны в том смысле, что человек просто вообще не может возбудиться без использования фантазии, или что без неё человек чувствует себя неспособным к удовольствию и возбуждению. Однако в большинстве случаев наши фантазии и предпочтения не являются обязательными. Мы можем возбуждаться и действительно возбуждаемся от различных стимулов и сценариев. Наше либидо в некоторой степени гибко, но не бесконечно.

Сексуальные фантазии и предпочтения создаются бессознательно, потому что они являются лучшим решением психологических проблем, связанных с нашими патогенными убеждениями. Поэтому нас снова и снова тянет, либо на практике, либо в фантазии, к какой-то версии этих конкретных историй.

В отличие от других зависимостей, сексуальные пристрастия часто могут частично утратить свою притягательную силу в результате их понимания. В случае Мэтта ключевым моментом было не только понимание того, что заставило его подойти к телефону, но и его постепенная и поначалу робкая готовность поговорить с женой о своих внутренних переживаниях одиночества и вины. Мэтт объяснил своей жене о своём чувстве, что его потребности будут обременять её, что она будет чувствовать себя опустошенной из-за него. Его жена, к его удивлению, была восприимчива к новообретённой честности Мэтта и доказала это интересным способом. Однажды вечером она встретила его в сексуальном нижнем белье и сказала Мэтту, что сегодня вечером она не собирается ничего говорить в постели. Она держала себя в руках. Она заставила его лечь, совершенно неподвижно и беззвучно. Она занялась с ним любовью, и Мэтт испытал сильный оргазм. Жена Мэтта смогла удовлетворить те же потребности, что и его телефонные партнёры, а именно, чтобы он мог получать удовольствие без какой-либо ответственности, без необходимости делать женщину счастливой, без беспокойства или чувства вины. Как и его воображаемый телефонный партнёр, его жена теперь, казалось, была счастлива отдавать и ничего не ожидала взамен. Оказалось, что, по её собственным причинам, этот вид секса был довольно возбуждающим для его жены, и Мэтт постепенно смог увеличить своё сексуальное удовольствие в браке, что сблизило его и его жену.

1.Шахтеры обычно приносили канарейку в шахту в качестве системы раннего предупреждения, которая сообщала им, что уровень кислорода становится опасно низким – если канарейка умерла, шахтеры понимали, что пришло время подниматься из шахты (прим. перев).

2.Известный голливудский фильм 60 гг. осовремененный сюжет Ромео и Джульетты. (прим. перев)

3.Камень из Розетты – древнеегипетская стелла, которая помогла Ф. Шампольону расшифровать иероглифическую письменность.

The free sample has ended.