Read the book: «Что вы втираете. Как научиться выбирать косметику, которая работает»

© Мария Атчикова, 2021

© София Коловская, обложка, 2021

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

Вместо предисловия

Француженки (я понимаю, как это звучит, всех уже жутко достало, что эти самые француженки делают всё совсем не так, как остальные женщины, но для идеи повествования этот факт важен!) обычно приводят к своим косметологам дочерей, чтобы те с юного возраста научились ухаживать за кожей. Об этом мне рассказала когда-то Вероник Дельвинь, в то время директор по научным разработкам Lancôme (сейчас она в La Roche-Posay), и очень удивилась, что у нас все не так. Для них косметика – огромный пласт даже не индустрии, а культуры, и это вовсе не значит, что французские девочки будут, как привязанные, всю жизнь ходить на процедуры. «Никто не любит сложностей в быту, а косметика для девушки – это часть быта, – сказала она. – Но чтобы выбрать самый простой и быстрый путь, нужно знать дорогу. Чтобы выбрать свой крем, нужно знать, как работают разные кремы в принципе, нужно, чтобы кто-то об этом рассказал. К тому же, если косметолог знает анамнез и историю кожи мамы, он может примерно спрогнозировать какие-то проблемы, с которыми столкнется дочка, – это же ценнейшая информация!»

И тогда я подумала, что совсем не знаю, чем пользовалась моя мама. Помню все ее духи, помню, что таскала у нее вездесущий крем «Балет», но все остальное осталось за кадром. Уход вообще раньше считался таким сакральным и таинственный действом, которое в глазах общества было неприличным: посмотрите старые фильмы – в половине из них героиням на столики ставят красивые флаконы духов, но не кремы для лица. Красивая женщина красива от природы, кожа – это скорее физиология, и говорить о ней было как-то не принято. У нас не должно быть морщин, а те, что появляются, наверняка исчезают сами по себе, но уж никак не при помощи ежедневной рутины. Многие женщины старшего поколения до сих пор воспринимают антивозрастной крем как чит, о котором никогда и никому не говорят. Удивительно, но даже круговая подтяжка в глазах общества выглядит уместнее, что ли: ты как будто справилась с проблемой так быстро, легко и современно, что о ней можно сразу позабыть и снова быть красивой как бы «от природы».

И еще я тогда подумала: как было бы здорово, если бы в наших школах учили основам ухода за собой, а не только рецептам оливье или кройке и шитью довольно уродливых, с учетом мастерства, фартуков. Я умею кроить фартук (и юбку-солнце!), но в 2020 году, если честно, даже не припомню, чтобы мне пришлось хотя бы пришивать пуговицу. А кремы для лица я выбираю всю сознательную жизнь, примерно лет с шестнадцати. И шампуни, и лосьоны, и свой способ очищения кожи – несколько десятков баночек и флаконов, которыми я пользуюсь каждый день. Эти знания, которые приходится искать самостоятельно, мне действительно нужны в быту, и, по сути, мне их когда-то просто не дали, будто посчитав, что этой части моей человеческой и девочковой жизни вообще не существует.

А еще спустя 15 лет бьюти-редакторства, сотен интервью с химиками, косметологами и биологами я поняла одну очень важную вещь. Что кожа – это, конечно, физиология, если не вдаваться в подробности и принять факт из школьного учебника по биологии. Но если копнуть чуть глубже, кожа – это невероятный космос, который работает как самый мощный компьютер в мире, и наблюдать за этим процессом и осознавать, как он происходит, – восхитительно. Круче и невероятнее, мне кажется, работает только человеческий мозг, но должность редактора красоты есть, а вот редактора по головам еще не придумали – так бы я изучила и эту тему. Думаю, что если бы я все это знала в свои 16, то я бы как-то совсем иначе воспринимала и себя, и свое тело, и все процессы, которые в нем происходят. Возможно, я бы чуть больше любила свое лицо и не считала (иногда!) кожу злейшим врагом, который пытается испортить мне жизнь внезапным прыщом или раздражением в самый ответственный момент. Ведь то, что она делает в остальное время, – несоизмеримо вообще ни с чем и достойно не только ежедневной заботы, но и безусловной любви.

Раздумывая, с какой стороны подобраться к этой книге, у меня возникла идея-максимум – научить абсолютно любого человека выбирать для себя действительно нужную косметику. Я просмотрела бо́льшую часть уже вышедших книг по теме; интернет и косметических «гуру» я и так читаю регулярно. Кажется, в текущей ситуации практически все используют подход «объять необъятное» – рассказать обо всех существующих компонентах, техниках, практиках. Это чудовищно огромный пласт информации, который носить в голове не нужно вообще никому. У всех есть интернет, чтобы почитать про свойства какого-нибудь редкого экстракта с непроизносимым названием. Поэтому план такой:

1. Разобраться, как устроена кожа. И вместе с тем сразу стереть красивое золотое напыление многих завлекательных описаний кремов просто потому, что это ненаучная фантастика.

2. Понять, по каким принципам функционирует косметическая индустрия. Попрощаться с еще одной частью иллюзий, но научиться сразу находить то, что поможет добиться реалистичных результатов.

3. Выяснить, как работают активные компоненты. Есть волшебный принцип Парето, который гласит, что в любой ситуации 20 % усилий обеспечивают 80 % результата. Из всех тех тысяч компонентов (больше 17 000 по последним данным INCI¹) «тягачом» совершенно любого средства становится крайне небольшой список веществ. Их надо знать в лицо и понимать, как они действуют.

Как только эти три важных пункта укладываются в голове, происходит волшебство – те тысячи баночек и флаконов, которые сыпятся на нас со всех сторон и кричат «Купи-купи!», перестают вызывать тревогу и неуверенность в себе и превращаются во вполне практичный рычаг для решения проблем. Четвертый пункт – бонусный. Перестать платить деньги за очередной марафон красоты, в котором очередной «гуру» будет учить вас выбирать себе «кремик». Потому что никто не знает вашу кожу лучше вас.

Часть I
Теоретическая

О коже и людях, которые в ней живут, об истории красоты, ученых, которые ее создают, и о маркетинге, который все портит

Это я: внутренний человеческий космос

Здравствуйте, я ваша кожа

Или самый короткий пересказ всего, что обычно рассказывают на уроках биологии, но во взрослой жизни мы этого не помним

Сначала возьмем крупный план, как в кино, и постараемся не слишком углубляться. Кожа состоит из трех слоев: эпидермиса, дермы и подкожно-жировой клетчатки. Ее называют гиподермой, она, безусловно, важна, но в контексте обычной жизни нам практически неинтересна: туда не добирается ни одно косметическое средство. Дерма уже любопытнее: она доступнее для воздействия извне. Визуально ее часто справедливо сравнивают с матрасом: его наполнителем служит водный гель, пружинами – волокна коллагена и эластина. Причем у них разная функция: переплетения волокон коллагена держат объем этого «матраса», а более тонкие пружинки эластина растягиваются и сжимаются, сохраняя форму. И в этой системе нет более или менее важных составляющих: они все работают взаимосвязанно и очень четко. Если уменьшается прослойка водного геля, ухудшается система поддержки белковых волокон и кожа теряет упругость. Если снижается выработка эластина, коллагеновые волокна теряют свои «стяжки», а вместе с ними и способность удерживать каркас кожи. Именно поэтому изнуряющие диеты, стресс или болезни так быстро отражаются не только на цвете лица, но и на упругости кожи.

На границе дермы, но уже со стороны эпидермиса, есть еще одно место, достойное отдельной экскурсии: базальный слой – альма-матер клеток. Семейство здесь живет довольно большое, а главные в нем – кератиноциты, основные клетки кожи, и меланоциты, которые отвечают за пигментацию. После рождения кератиноциты не сидят на месте – они начинают движение вверх, по мере взросления набирая вес (буквально – накапливая белок и воду) и отнимая у меланоцитов нужное количество меланина на старте. В юной коже клеток много, они делятся и отрываются от коллектива довольно быстро; с возрастом скорость снижается. Когда кератиноциты приближаются к поверхности, они начинают терять воду и постепенно приобретают плоскую форму. Добравшись до самого верха, усталые и довольные, они укладываются там аккуратной черепицей, образуя роговой слой. Это те самые мертвые клетки, которые мы постоянно пытаемся отшелушить и извести пилингами и скрабами. Факт «мертвости» роговых чешуек тоже, кстати, не вполне правдив: дело в том, что в них происходят важные процессы, например разрушение одного из структурных белков кожи – филаггрина. Среди продуктов его конечного распада можно обнаружить две кислоты, одна из которых нужна для защиты кожи от ультрафиолета, а вторая гигроскопична, то есть удерживает воду. В этом есть определенная магия: иногда для поддержания жизни нужно что-то абсолютно безжизненное.

Есть еще два вида клеток, с которыми обязательно стоит познакомиться. В отличие от товарищей, описанных выше, они более самостоятельны, всегда очень заняты и имеют важный вид. Первые – фибробласты, начальники коллагена и эластина, ревизоры того самого водного геля дермы. Эти ребята делают все под ключ: фибробласты не только дают волокнам команду строиться, но и занимаются очисткой отслуживших свое белковых молекул. Поэтому, когда мы говорим про уменьшение выработки коллагена и эластина, это в первую очередь означает, что фибробласты обленились: с возрастом они начинают работать не так быстро и эффективно. Причем интересно, что, если они начнут манкировать хотя бы одним-единственным процессом утилизации старого коллагена (это безостановочный процесс: коллаген и эластин все время обновляются), это тоже скажется на состоянии кожи, даже если формально скорость производства нового будет прежней.

Вторые – клетки Лангерганса, названные в честь их первооткрывателя. Они отвечают за коммуникацию в контексте иммунитета и водятся не только в эпидермисе. Как только под роговой слой пробирается какая-то бактерия, которой там быть не должно, клетка Лангерганса немедленно мчится на помощь. Информация о бактерии передается большим игрокам иммунной системы (строящимся в ожидании атаки) и сохраняется на будущее. Эти клетки напрямую на состояние кожи не влияют, как, например, фибробласты, но любая такая сигнальная активность внутри кожи учеными берется на карандаш в первую очередь: логично, что влиять на сигналы для определенных команд всегда чуть легче, чем пытаться перестроить всю систему. Было бы так здорово научиться командовать всего лишь одной клеткой, чтобы она делала всю работу по выстраиванию процессов, не правда ли?

Но вернемся в роговой слой. Надо сказать, что обычные учебники биологии рассматривают его только как часть эпидермиса. Однако косметология всегда уделяла именно ему максимум внимания: это та самая точка приложения любых полезных компонентов косметики, первый рубеж, который должны преодолеть кремы и сыворотки. Более того, чисто теоретически обычные средства для домашнего применения глубже этого слоя проникать и не должны, чтобы не нарушать важную для нас целостность защиты кожи.

Но, во-первых, абсолютно все, что мы наносим на кожу, влияет на нее прямо (как пилинг, который счищает один или несколько слоев роговых чешуек) или опосредованно (как любой крем; есть «правило 500 дальтон» – молекулы с такой массой (и меньше) все-таки протискиваются через роговой слой). Во-вторых, наука не стоит на месте и именно косметология развивается последние двадцать лет невероятными темпами, даже «ленивые» молекулы ученые научились доставлять специальными транспортными средствами. В-третьих, сложносоставные по своей природе формулы растительных масел содержат отдельные компоненты, которые пробираются довольно глубоко и очень быстро. Много лет назад основательница марки Decléor Соланж Дессимули (женщина-огонь, о которой будет отдельный рассказ) в ответ на мой скепсис по поводу действия масел на кожу посмеялась и посоветовала проделать нехитрый эксперимент – капнуть каплю эвкалиптового масла на пятку и подождать часок. Это был коварный план: через какое-то время действительно начинаешь чувствовать вкус эвкалипта на языке. Про проникновение и действие масел я с тех пор думаю и говорю крайне осторожно.

Я верю, что правильно подобранный крем действительно способен сильно облегчить жизнь. Не обязательно быть фанатично преданной «ритуалам ухода» – эта калька меня ужасно бесит, она добавляет ненужной важности и пафоса вполне привычным, бытовым вещам. И не нужно даже погружаться в изучение тысяч компонентов, хотя это и интересно с точки зрения познания мира, но я понимаю, что у всех у нас есть много гораздо более важных дел.

Можно сколько угодно играть в социальные эксперименты, демонстративно отказываться от макияжа и быть уверенной, что натуральная красота спасет мир. Но я определенно чувствую себя лучше, если эта моя естественность даже без блюра пудры действительно радует взгляд – мой, а не чей-то еще – и соответствует моим же стандартам красоты. Их немного, но они есть, и система ухода помогает их поддерживать; именно поэтому я сейчас пишу эту книгу, а вы ее читаете.

Разговор бактерий

О том, кто именно живет внутри нас, и шок-контент

Начну с самого модного слова последних пяти лет – «микробиома». Само слово «микробиом», особенно в контексте косметологии, появилось в нашем лексиконе относительно недавно. На симпозиуме по косметической химии и инновациями L’Oréal и Givaudan Active Beauty (это вообще-то исторически парфюмерная компания, но сейчас у нее развивается именно подразделение функциональных активных компонентов) в 2018 году очень точно описали, почему все так:

Мы обнаружили и доказали, что микробиом является активным участником многих процессов, происходящих в коже, например метаболизма. Это так круто, как будто мы открыли новый орган!

Примерно те же эмоции описывали участники проекта Human Microbiome Project, запущенного в США в 2008 году Национальными институтами здравоохранения, – самого большого и одного из первых, существующих в новейшей истории. Он продлился пять лет, а затем продолжился уже расширенным составом из пяти научно-исследовательских центров. Результаты этих изысканий легли в основу всех самых свежих научных работ о микробиоме.

Микробиом – это совокупность миллиардов микроорганизмов в любом живом существе. В каждом человеческом органе набор этих бактерий будет разным, и кожа – не исключение. Последние годы самые жаркие споры всегда касаются одной темы: кто же на самом деле нами управляет? Вроде бы по старшинству самым главным должен являться мозг, потому что отсюда исходят все команды. Но есть еще «разговор гормонов», который сам по себе выстраивает работу многих систем организма. И существует отдельная нейробиологическая теория, которая гласит, что на самом деле мозг получает многие из этих команд уже сформулированными огромным «совещанием» микробиома, анализирует и записывает их и только затем выдает как свои собственные. Учитывая, что микроорганизмов в каждом из нас больше, чем человеческих клеток, в этом есть определенный смысл. Их количество выглядит довольно пугающим: а ну-ка представьте, что у вас внутри и снаружи бактерий и вирусов примерно в десять раз больше, чем, собственно, вас? По весу, правда, они сильно отстают: микробиом составляет примерно 2–3 % от каждого отдельно взятого человека, носителя этого микромира.

Интересно, что состав микробиома (или, точнее, микробиомов) у каждого из нас свой собственный, уникальный, связанный с генетикой. И он меняется, иногда радикально, если меняются условия его жизни. А еще бактерии все время коммуницируют друг с другом, и у них есть любопытное «чувство кворума»: они понимают, когда вирусов становится слишком много и нужно включать иммунную оборону, чтобы не потерять собственное жилище; вирусы понимают, когда количество бактерий слишком сильно вырастает, то есть нападать им нужно не сегодня, но пора бы размножиться для паритета. И вся эта жизнь происходит абсолютно незаметно для человеческого глаза, пока сохраняется баланс.

Советская медицина была уверена, что бактерии стоит делить на хорошие и плохие – именно поэтому после приема антибиотиков всем прописывали курс пробиотиков, чтобы в кишечнике победили хорошие парни, а плохие полностью капитулировали. «Сейчас прямое указание на обязательный прием пробиотиков при курсе антибиотиков в первую очередь исходит из рекламы этих самых пробиотиков, это обыкновенный агрессивный маркетинг, – говорит ведущий терапевт клиники «Семейная» Александр Лаврищев. – Последние тридцать лет пробиотики не входят во врачебные рекомендации, от этого отказался весь цивилизованный мир. Я не выписываю пробиотики, но знаю, что мои пациенты их все равно пьют. И я допускаю, что во многих случаях при назначении антибиотика врач просто не хочет спорить с пациентом, который знает все про пользу пробиотика и без сопутствующего рецепта просто пожалуется на него в вышестоящие органы. Ну и советской медицине дискутировать о пользе пробиотиков сложнее всего, это же открытие Мечникова, наша национальная гордость. А дискутировать есть о чем: Мечников выращивал в чашке Петри ограниченное число бактерий, а в кишечнике их тысячи. Кишечная микробиота прекрасно умеет защищать себя сама и выживает даже после антибиотиков широкого спектра, в подслизистом слое для этого есть своеобразное «бомбоубежище». Даже если пройдет условный атомный взрыв, после него бактерии выйдут в просвет кишечника и восстановят свою популяцию».

Новая медицина доказала совершенно другую системность этого микрокосмоса: здесь нет плохих и хороших бактерий и, в принципе, мы все способны нормально существовать, пока в нас происходят постоянное взаимодействие микроорганизмов и тренировка иммунной системы «на своих». Только если взаимоотношения между теми, кто получил постоянную прописку в микробиоме, налажены, иммунитет может быстро и эффективно бороться с новыми и действительно опасными врагами – бактериями и вирусами, которые попадают извне и представляют настоящую опасность для жизни.

Из «прописанных» в микробиоме, например, есть демодекс – микроклещ с не очень хорошей репутацией, который постоянно живет в коже. В нормальных здоровых условиях он вообще-то делает доброе дело: чистит кожу, поедая выделения сальных желез и избавляя нас от избытка кожного сала там, где нужно, поддерживает баланс. Если, конечно, его популяция находится в пределах нормы. Допустим, «хозяин» демодекса срочно садится на какую-то особенную диету, пользуется жесткими средствами – словом, делает что-то такое, что усиливает работу сальных желез. Жизнь демодекса начинает играть новыми красками – он ест досыта и размножается, а чтобы зафиксировать этот новый уровень успеха, он зовет друзей – бактерий, отвечающих за образование акне, которые тоже получат поле для быстрого размножения.

Что делает в этот момент среднестатистический хозяин бушующего демодекса, а теперь еще и заводчик прыщей? Использует активные средства и верит, что он молодец и все наладится. Обычно это кислоты, что, по сути, правильно: Cutibacterium acnes очень не любят кислотную среду, в ней они худеют и страдают. Но любой хороший дерматолог в такой момент посоветует подойти к вопросу стратегически и не заниматься убийством бактерий, а параллельно готовить плацдарм для восстановления микробиома. Потому что полностью истребить демодекс и бактерии, вызывающие акне, невозможно: после отмены кислот выжившие немедленно отвоюют территорию. А если заселить эту «выжженную землю» пре- и пробиотиками и создать комфортную среду для размножения остальных условно дружественных бактерий, они сами будут поддерживать кислотный баланс на нужном уровне, жизнь клеща и батерий, вызывающих акне, станет не такой сладкой и их количество будет держаться под контролем. Именно поэтому жесткие химические пилинги отлично справляются с акне в краткосрочной перспективе, но сразу после отмены кислот кожа «расцветает» с новой силой. Это уже не говоря о том, что можно поймать ситуацию на взлете, не дожидаться расцвета прыщей и использовать гораздо более щадящие средства с серой – ее очень не любит демодекс, она сажает его на крайне жесткую диету, при этом действует на поверхности и не вредит коже.

В защиту демодекса, кстати, нужно сказать еще кое-что. В 2015 году проводилось исследование² генетических особенностей клещей, взятых у людей со всей планеты. Выяснились крайне интересные подробности: например, клещи неохотно меняют хозяина и держатся за микробиом владельца изо всех сил, потому что симбиоз случается именно с ним и первого встречного вот так вот сразу есть они попросту не умеют. Поэтому переселение демодекса легче всего происходит в пределах одной семьи, при близких контактах и на протяжении нескольких лет (самая долгая прелюдия в истории человечества!). И при этом у подавляющего большинства клещей есть африканские корни – что как бы легко и ненавязчиво доказывает гипотезу об африканском происхождении вообще всех людей и последующем расселении их по миру. Невидимые хранители и архивариусы истории, живущие с нами с начала времен, чьи гены помнят гораздо больше наших, – это же удивительно. И настоящая верность – это вовсе не про лебедей.

Сегодня микробиом – самая горячая тема косметологии и косметической индустрии, на самом деле мы к ней очень долго шли. Важнейшим аргументом даже после всех многочисленных исследований пре- и пробиотиков были вовсе не потрясающие результаты их действия на кожу, а то, что потребитель – то есть мы – к появлению пробиотиков готов. Можно сказать, разогрет. Десятилетиями нас учили, что есть йогурт на завтрак очень полезно и важно. Нас учили (и наконец-то научили), что проблемы с кожей зачастую объясняются плохим питанием или пищевой непереносимостью. Рынок пищевых пребиотиков огромен и постоянно растет. Грубо говоря, настал звездный час биотиков как целого класса компонентов, аудитория подготовлена и ждет выхода на сцену нового спасителя. И, чтобы не потеряться в этом прекрасном новом мире, нужно понимать, как они работают и работают ли – не абстрактные пробиотики из пробирки, с ними все понятно, а те, что прошли долгий путь производства и попали в крем.

Пробиотики – это, собственно, сами бактерии как они есть, живые, размножающиеся и активные. Самый простой способ увеличить популяцию бактерий на коже – взять и привнести ее собственными руками. В теории. На практике происходит вот что: так как состав микробиома у каждого человека уникальный, средневзвешенный набор бактерий «один-на-всех» ему не нужен. Технологии, которая позволит собирать уникальный комплект недостающих жителей микробиома, пока не существует, а когда она появится и апробируется, наверняка будет стоить неподъемно дорого.

Одна из главных проблем состоит в том, что эти бактерии живые. В крем с консервантами их не положить, в обычных условиях их не использовать. Перегрей баночку или охлади слишком сильно – и твой новый прекрасный модный крем превратится в кладбище бактерий. Очевидно, что сама база пробиотических средств должна быть достаточно инертной, чтобы бактерии не размножались там бесконтрольно. Отфильтровать без использования температурного режима патогенные бактерии, которых по требованиям безопасности в косметике быть не должно, от полезных – сложно. Но можно: «живая» косметика с пробиотиками развивается бешеными темпами, даже несмотря на очевидные прорехи в системе оценки безопасности таких формул.

Например, южноафриканская компания Esse использует три вида живых молочнокислых бактерий, которых усыпляют минимальным количеством консервантов (дегидроуксусной кислотой и бензиловым спиртом – идея в том, чтобы в баночке бактерии были неактивны, а попадая в питательную среду кожи, начинали действовать). А американская Mother Dirt добавляет в свои средства бактерии, окисляющие аммиак. В дикой природе они населяют почву и воду, но и для кожи их польза оказалась доказанной³: аммиак – это составная часть человеческого пота, мы, по сути, являемся фабриками по его производству. А когда бактерия его поглощает и переваривает, продуктами распада становятся компоненты, которые ускоряют заживление кожи. Консерванты марка не использует принципиально, вкладываясь в упаковку с максимальной защитой, но даже при этом их сроки годности далеки от стандартных, а сами средства нужно хранить при прохладной температуре, не переохлаждать и не перегревать. Небольшой артистический штрих, без которого рассказ о Mother Dirt был бы неполным: идейный зачинатель марки Дэвид Витлок известен тем, что примерно 15 лет не принимает душ по принципиальным соображениям. Не моется, то есть совсем. И уверен, что все 15 лет от него ничем таким неприятным никогда и не пахнет: это всё бактерии животворящие.

Пребиотики – компоненты, создающие правильную питательную среду, в которой хорошим бактериям будет комфортно жить и размножаться. Это одна из самых больших групп, существовавшая задолго до появления пробиотической теории, просто в свете новых данных выяснилось, что и в этом смысле они тоже хороши. Ну и сейчас у производителей появилась формальная возможность написать на креме с гиалуроновой кислотой, инулином, витаминами или суперфудами «пребиотический» – грех не воспользоваться.

До недавнего времени пребиотиками называли все, что хоть как-то относилось к бактериям, но было неживым; сейчас из этой большой группы в отдельный загончик вывели постбиотики. Понимать слово нужно буквально: то, что осталось от бактерий – составные части живых микроорганизмов, которые обычно отмечаются в составах словами «лизат бактерий». По факту постбиотики – это пребиотики с более узкой специализацией. Они активные, но, в отличие от пробиотиков, неживые, а потому идеально контролируются с точки зрения формул, питают микробиом, успокаивают кожу и восстанавливают ее защитный барьер. Лизаты и ферменты использовали в косметологии задолго до маркетингового бума на биотическую косметику: у Biotherm есть линия, основанная на действии микроорганизмов термального планктона, и появилась она аж в 1952 году. Макс Хьюбер ферментировал водоросли для крема La Mer и его «чудо-бульона» (Miracle Broth) еще в начале 1960-х⁴. Постбиотики, когда-то называвшиеся пребиотиками, есть в звездных сыворотках Estée Lauder Advanced Night Repair (1982) и Lancôme Genefique (2009). И даже в бюджетных марках «бифидоформулы» с лизатами используются несколько десятилетий.

С постбиотиками есть небольшая сложность: некоторые марки уже успели назваться пробиотическими до разделения понятий – одна из самых популярных в этом поле компаний Tula Life, например, использует этот термин во всех своих средствах, но на самом деле добавляет лизаты, о чем говорила сама основательница, доктор Рашини Радж. Очевидно, что с терминологией мы будем разбираться ближайшие несколько лет, и все будет зависеть от того, пойдут ли живые пробиотики в массовое производство и понадобится ли им столь четко отделяться от всей биотической косметики. В этом вопросе у косметологии есть довольно сильное расхождение с медициной, за которой в контексте биотической теории будет решающее слово: сам термин «постбиотики» пока не признан Всемирной гастроэнтерологической организацией и находится в стадии обсуждения. В Международной научной ассоциации пробиотиков и пребиотиков (ISAPP) ситуация примерно такая же: там обещали к концу 2020 года прийти к консенсусу по поводу биотического деления, но на момент написания этой книги подвижек нет.

Тревор Стейн, основатель Esse, считает что про-, пост- и пребиотики по сути представляют собой разные уровни одной и той же технологии и лучшие результаты показывают совместно. Так что, возможно, индустрия пойдет по пути создания синбиотиков – смесей живых бактерий и питательной среды, где все включено и понятно без долгих объяснений. Уже есть свежие примеры: у Marie Veronique – микс из 34 про-, пре- и постбиотиков, у LaFlore в сыворотках можно найти целый коктейль из дрожжей, лактобактерий, ферментов и грибков. В ближайшее время армия пробиотических средств только увеличится, и все это будет происходить на фоне меняющихся производственных процессов: подходящие консерванты еще не найдены, и предстоит договориться о каких-то новых стандартах безопасности. Эксперты прогнозируют, что эта революция случится как минимум через десять лет, а пока стоит с особым вниманием изучать сладкие обещания «живой» косметики. Что именно там живет и дышит ли – большой вопрос.

Важный нюанс: биотические формулы, особенно содержащие пробиотики, довольно капризны и не слишком хорошо изучены с точки зрения взаимодействия. Косметологи склоняются к тому, что их лучше не сочетать в одной системе ухода с жесткими кислотными формулами, ретинолом и растительными компонентами с антибактериальным эффектом, даже если он очень мягкий.

Бархатная революция

О том, как очень тихо и незаметно система типов кожи стала как будто неважна

Типы кожи придумали еще в начале прошлого века и успешно использовали с тех пор, причем везде. Ими руководствовались косметологи, подбирая клиентам уход, и производители, которые писали на банке очень простое и понятное «Крем для такой-то кожи». И мы, потребители, очень любим типировать себя, чтобы понимать, с кем имеем дело. Лев, сангвиник, этико-интуитивный интроверт, очень приятно. В том самом классическом делении типов кожи было всего четыре:

Сухая

Тонкая, гладкая, однородная и бархатистая, на ней почти отсутствуют видимые поры, и она практически не производит себум – защитную жировую пленку. Поэтому категории «сухой» и «чувствительной» кожи часто считались синонимичными.

Нормальная

Гладкая, более плотная, с небольшими порами и легким сиянием, но без блеска – самый редкий и самый беспроблемный тип. Как единорог – вроде бы существует, но как будто только где-то в мультиках, а в жизни ее никто не видел. Все, что нужно для ежедневного ухода, – базовое увлажнение и минимум питательных компонентов.

Комбинированная

Самый распространенный и сложный тип, потому что комбинаций может быть очень много: щеки могут быть сухими или нормальными, Т-зона – нормальной или жирной.

Жирная

Плотная, с явно заметными порами, себума вырабатывает всегда с избытком и блестеть начинает уже через час после очищения. Самое важное в уходе – контролировать работу сальных желез, чтобы не допускать воспалений. Бонус за страдания в юности: так как с возрастом из-за гормональных перестроек любой тип кожи обычно смещается в сторону сухости, именно у жирной есть лучший шанс примерно к 30–35 годам стать той самой практически не существующей нормальной (почти идеальной).

До недавних пор эта типология, в принципе, работала и было сразу понятно: крем для сухой кожи – значит, будет жирным и питательным, для жирной – легкий, скорее всего с матирующими пудрами в составе. А потом все внезапно поняли, что это довольно странное деление и оно не несет в себе никакой пользы ни для потребителя, ни для производителя. Жирная кожа может быть обезвоженной. Чувствительной может стать любая кожа, и выделять ее в самостоятельный тип как-то нелогично: все-таки это не стабильная характеристика, а состояние. Нормальной кожи вообще практически не существует – Т-зона у нее обычно жирная, а комбинаций сухости-влажности разных участков столько, что слово «нормальная» точно к ней не подходит, она просто… разная. А как быть, если кожа сухая, возрастная и на ней постоянно появляется акне, какой крем будет учитывать все эти тонкости? И еще есть модное слово diversity⁵, которое как бы говорит нам, что все мы разные, и в этой концепции делить нас на четкие типы вообще как-то неловко.

Именно поэтому индустрия технично сменила курс, и вместо назначения средств по типу теперь – назначение по функции и запросу: сейчас у нас кремы выходят не «для» какой-то кожи, а «от» обезвоживания, воспалений, раздражений, тусклости и даже усталости. Это не значит, что о типе кожи нужно немедленно забыть, – он дает нам определенную информацию о ее врожденном качестве, которое заложено генетически и меняется только вместе с гормональным фоном. И он все еще диктует правила выбора текстур и состава базовой формулы.

Теперь, если появляется новая линия, например для увлажнения, то средства в ней просто выходят в разных текстурах. Плотные бальзамы для сухой кожи, кремы для нормальной/комбинированной, легкие гели для комбинированной/жирной. Просто сейчас об этом должен думать не производитель, а потребитель: мы сами делаем этот выбор и собираем косметичку примерно как конструктор, в котором каждое средство несет одну основную функцию.

Что вы наделали: история и производство

Красота – страшная сила

Мы живем в прогрессивное время. Или нет?

Мне всегда было интересно: когда человечество решило, что ему срочно нужно избавиться от морщин и сделать кожу гладкой и упругой? Кто вообще придумал эти стандарты, кто первым сказал, что людям нужен какой-то крем, кто сделал отсутствие морщин главной целью и кто построил для ее достижения огромную индустрию? То есть в Древнем Египте же наверняка был какой-то человек, который придумал наносить на кожу смесь масла и толченых камней, чтобы защитить ее от солнца, но его имя не зафиксировано ни в каких скрижалях – это такая потеря с точки зрения фактчекинга и истории красоты в целом. Почему-то же их цари и особенно царицы устраивали многочасовые принятия ванн с растираниями маслами и травами – и это, судя по историческим записям, был акт поклонения красоте, а не притирки от хворей. Все знают о молочных ваннах Клеопатры – она явно заботилась не о здоровье.

В Египте знатные дамы наносили на лицо маски из меда и молока, в Древней Греции – из ягодного пюре и масла. В Китае (там как раз люди были очень прилежными и фиксировали все, что делали, и это сейчас помогает понять, как все было устроено) первые записи об уходе за кожей датируются 1760 годом до нашей эры, и там использовали отбеливающие мази на основе грибов и очищающие гели из водорослей и медуз. Тем, кто сейчас воскликнул «Медуз, Карл!», стоит обратить внимание на один простой факт: XXI век на дворе, а половина корейских производителей используют экстракт медуз наряду с не менее странными ласточкиными гнездами, секретом улиток, спермой ежей и паутиной.

Так что, если смотреть на индустрию с этой очень узкой точки зрения, не очень-то далеко человечество продвинулось: мы все еще мажем на лицо все, что плохо лежит и странно пахнет, с надеждой на лучшее. И вполне возможно, что лет через двести какая-нибудь студентка технологического будет изучать особенности косметического быта начала XXI века и очень сильно смеяться над тем, что кто-то мог всерьез воспринимать, например, люксовый уход за кожей с птичьими экскрементами, высушенными и смолотыми в пилинг-пудру. Не просто птичьими, а соловьиными! С исторической отсылкой: якобы именно этот ценнейший компонент был секретом белоснежной кожи гейш. А в наше прогрессивное время субстанцию можно обеззаразить ультрафиолетом и очистить до скрипа, не потеряв ничего ценного. Я помню, что, когда я впервые прочитала об этом чудо-средстве, в названии которого было слово poo⁶, поразительнее всего было то, что фамилия доктора, по счастливой случайности ставшего спикером в этой статье и рассказывавшего об эффективности средства, была Popper. Двадцать с небольшим долларов спустя я смогла заставить себя нанести это на лицо. Хотелось бы сказать, что ничего такого странного в этой пудре нет, но увы: я попробовала ее ради эксперимента, но на этом все. Знание о том, из чего она сделана, убивает всю романтику.

И раз уж речь зашла о такой деликатной теме, нельзя не упомянуть аргановое масло. Что? Да! Если коротко – для тех, кто не знал этих забавных подробностей, – в его производстве не последнюю роль играют марокканские козы, которые очень любят объедать аргановые деревья. Козы, надо сказать, очень симпатичные – такие рыжеватые, пушистые и миленькие, на дерево взлетают как стрелы, одним легким движением. Вспархивают, как бабочки! Для производства масла, конечно, сборщикам приходится и с деревьев срывать созревшие фрукты, но куда удобнее просто подбирать косточки, прошедшие через очистительный козий организм. Ну а что такого – кофе копи-лювак⁷ ведь не зря считается одним из самых экзотических в мире, а у аргановых косточек из-за плотной оболочки хотя бы не происходит специфической ферментации. Помыл, разобрал – и вся недолга. Вот тебе бутылочка «жидкого золота» Востока, одного из самых ценных масел мира.

Но перейдем к странностям, которые не так невинны и совсем не так смешны. В этой категории у меня есть одна любимая героиня битвы за красоту на все времена – королева Елизавета I. Это очень важный человек для истории индустрии, потому что именно она в уже прогрессивном – ну, по крайней мере по сравнению с Древней Грецией – Средневековье ввела моду на использование свинцовых белил. Название им тогда дали крайне модное: Blanc de céruse de Venise⁸, или Spirits of Saturn⁹. Говоря, что пользуешься «Духом Сатурна», сразу наверняка чувствуешь себя очень возвышенной и космической девой. В исторических источниках упоминается, что поначалу среди дам было принято использовать пудру свинцовой руды – прозрачного минерала, дававшего временный эффект бледной сияющей кожи.

Но Елизавете, которая являлась фанатичной поклонницей аристократической бледности и всю жизнь пыталась извести следы от ветрянки, этого было недостаточно – и ей создали формулу «обновляющего кожу» лосьона со свинцом и уксусом. А дальше рецепт пошел по рукам – разумеется, абсолютно всем нужно было пользоваться той же косметикой, что и королева, ведь она выбирает только самое лучшее и эффективное. Надо ли говорить, что дамы от такой моды мерли как мухи, а сама Елизавета к моменту, когда отравление свинцом стало фатальным, была покрыта струпьями, пугала послов отсутствующими зубами, а прислугу – выпавшими волосами? Но свою довольно короткую жизнь королева прожила в полной уверенности, что она невероятно хороша (возможно, свою роль сыграл и тот факт, что с несогласными приближенными, недостаточно расточающими комплименты, разбирались довольно быстро).

Тем не менее тренд на бледность пережил королеву Елизавету почти на триста лет: даже в викторианский период у знатных дам были в ходу две, казалось бы, противоречащие друг другу моды – выбеливать кожу и наносить очень много румян (быть «английской розой»). Излишний румянец, впрочем, тоже предполагал изысканную белизну кожи, потому что знатным дамам не полагалось работать на открытом воздухе, а гулять следовало исключительно под зонтом, поэтому свинец не терял популярности. Утонченная поэтическая бледность, резкие всполохи цвета на прозрачной, как папирус, коже, сверкающий влагой томный взгляд – если не уточнять, что речь идет о XIX веке, любой человек найдет в этом образе что-то очень знакомое даже сегодня. Только тогда в глаза для красоты закапывали лимонный сок или белладонну¹⁰, а сейчас используют сосудосуживающие капли с гораздо меньшим вредом.

Использование свинца, кстати, пришло в Европу из того же Древнего Египта, как выяснилось относительно недавно: в 2010 году ученым удалось проанализировать состав древней туши для ресниц. Богатые египтяне пользовались ей с сугубо прозаической целью – дабы сила богов могла уберечь их от разных хворей. Удивительно, что в составе этой туши нашли две соли свинца, которые можно было только синтезировать (то есть уже тогда это было технически реализуемо), и более того – было доказано, что в гомеопатических дозах при нанесении на кожу они очень быстро подхлестывают иммунитет. И действительно защищают от болезней, пусть и не силой богов. Проблема была только в том, что измерить эту «гомеопатичность» дозы египтяне никак не могли, как работает иммунная защита кожа и как с ней связан свинец, не знали. Да и вообще в те времена людей беспокоили куда более серьезные болезни, чем конъюнктивит.

И если кто-то думает, что в наше (ну уж точно прогрессивное!) время со свинцом покончено, этот кто-то поспешил. Он все еще с нами – спасибо формальностям и бюрократии. В 2008 году разразился огромный скандал¹¹, когда в 400 помадах на американском рынке нашли свинец. А дальше случилось что-то странное: почти год обычно строгая и непримиримая FDA (Организация по надзору за безопасностью косметики и продуктов питания) тянула с выводами, игнорируя полемику в организациях здравоохранения и медиа. Запрета так и не последовало¹²: дело в том, что новые возможности более точного анализа показали, что если свинец в помаде находится в пределах допустимой нормы, то он не представляет опасности для здоровья (грубо говоря, количество остаточных следов в крови будет несоизмеримо мало). FDA этот «свинцовый след» отметила, но указала, что так как свинец в принципе в остаточных количествах встречается даже в пище, то определить источник не представляется возможным. Однако предупредила, что если для помад компонент не является критичным (точнее, его количество), то для кайялов, особенно произведенных на Востоке с применением традиционных технологий, львиная доза сульфида свинца – привычное дело. Наши дни, между прочим, прогрессивный мир. Запрещено было лишь применение ацетата свинца в красках для волос – и совсем недавно, в 2018 году.

Список странных процедур можно продолжать долго, легко и ненавязчиво. Вот, например, наращивание ресниц, как оно описано в рекламе 1899 года¹³:

Для процедуры нужна совершенно обычная тонкая швейная игла с продернутым в нее длинным волосом, который обычно берется с головы дамы. Границы век тщательно очищаются, чтобы их можно было максимально эффективно обезболить, затем специалист несколькими умелыми и ловкими движениями проводит иглу между краем кожи и хрящом века, образуя волосяной нитью петли точно выверенной длины.

Далее эти петли нарезались, а новые «ресницы» укладывались нагретым серебряным керлером не толще спицы. Следующие сутки клиентка проводила со специальной повязкой на глазах, далее в течение месяца нужно было продолжать завивать ресницы для естественного эффекта.

Мышьяк был очень популярен примерно в то же время – настоящий хит для выведения веснушек и избавления от микрошрамов. Обычно такие средства выходили с докторской экспертной пометкой.

Дамы, если вы желаете обрести чистую, свежую кожу без каких-либо недостатков, используйте абсолютно безопасные подушечки Dr. Campbell с мышьяком всего за 1 доллар и специальное медицинское мыло Fould’s (50 центов при покупке подушечек)¹⁴.

Всего одна коробочка средства Dr. Mackenzie¹⁵ сделает ваше лицо прекрасным, избавит от прыщей, красноты и пигментных пятен! Продается в каждой аптеке!

Откройте для себя действие безопасного средства Dr. Rose (из Парижа!) и магию красоты, и вы поймете, что время можно повернуть вспять, а ваша кожа будет сиять красотой и здоровьем!¹⁶

А рентген, который изобрели в 1895 году и немедленно стали применять для эпиляции? Всего 12 дней терапии и 20 часов под воздействием нового аппарата действительно вызывали массовое выпадение волос у клиентов. О вреде излучения заговорили через много лет, когда клиенты начали умирать от рака, а до этого методика подавалась как продвинутая, инновационная и прогрессивная.

Казалось бы, человечество должно учиться на своих ошибках. И речь не о том, чтобы вовсе не использовать опасные компоненты без оглядки на тестирование, а о том, что не нужно каждый раз при изобретении нового «революционного» метода бросаться в омут с головой. Но даже в новейшей истории есть примеры, когда «полностью безопасные» методики в долгосрочной перспективе аукались нам огромными потерями. Достаточно вспомнить хотя бы девяностые, когда косметологи накачивали кожу пациентов силиконом, что считалось вполне нормальным, проверенным и безопасным методом.

Георгий Чемянов, один из лучших российских пластических хирургов, рассуждая о неожиданно появившейся опасности возникновения рака при использовании проверенных грудных имплантатов (действительно проверенных – со всех сторон и во всем мире, и действительно неожиданно – спустя почти 20 лет их повсеместного использования), сказал одну очень правильную вещь: «Через десять лет мы можем узнать, что гиалуроновая кислота, которую вкачивают каждый день, вызывает какую-нибудь иммунодепрессию или мутацию клеток на местном уровне. Или лазеры, которые используют сейчас повсеместно, – по ним тоже нет таких долгих исследований, их просто изобрели не настолько давно. И все это может случиться вовсе не в результате злого умысла или недостатка внимания, а просто потому что время здесь – самый главный ресурс, который показывает истинную пользу или вред любой инновации».

Значит ли это, что нам нужно совсем отказаться от любых продуктов прогресса и использовать только что-то старое и проверенное временем? Уже пора начинать бояться? Вовсе нет. Но всем нам просто нужно очень четко понимать, что ответственность за то, что произойдет с каждым из нас, не может быть коллективной. Возможно, именно поэтому слова «осознанное потребление» так прочно вошли в нашу жизнь. Потому что если не мы, то кто?

Взболтать, но не смешивать

Об изобретениях и некотором шпионстве

Истории о том, как появляются революционные компоненты, – хлеб для любого пиарщика и маркетолога. «15 лет исследований», «4500 попыток создать уникальную формулу» – такие фразы всегда отлично взлетают, потому что людям нравятся цифры. Цифры дают чистую информацию, которая не только хорошо воспринимается, но и отлично усваивается – с поправкой на настоящие нужды маркетологов, конечно. Если из этого абзаца вы запомнили, что формулу было дико, люто, невозможно сложно создать (сколько там лет было? Много?), вы, во-первых, нормальный человек, а во-вторых, маркетинговая задача выполнена прекрасно.

То, что формулы создаются небыстро, – подтвержденный факт. Их создание – вообще самый долгий и самый дорогой процесс, который иногда занимает десятилетия. Именно для этого большие компании содержат целые исследовательские центры, где работа все время идет в разных направлениях: изучение новых компонентов, которые могут потенциально стать золотой жилой для компании на десятки лет; оптимизация существующих формул и компонентов с учетом новых законодательных требований или экономической составляющей; обновление существующих формул, ведь мы любим все новое и верим, что наука не стоит на месте. И, конечно, разведка: вовремя узнать, что конкурент работает над каким-то новым веществом, и успеть выпустить такое же (или лучше!) раньше. Чтобы понять, как работает эта шпионская и крайне интересная часть индустрии, перенесемся в конец восьмидесятых годов прошлого века.

В те времена исследователи были увлечены разработкой самых разных транспортных молекул – тех, что смогут протолкнуть полезные вещества сквозь роговой слой кожи. Вопрос стоял остро: было открыто много новых и полезных компонентов, которые показывали хорошую эффективность в глубоких слоях кожи, но, как только они попадали на роговой слой, кожа, разумеется, воспринимала их как чужеродные и опасные, включала механизм защиты и воспалялась. И идея с транспортными молекулами была не то чтобы свежа: фармакология о ней задумывалась еще в начале века. Был такой ученый Пауль Эльрих, и однажды он предположил, что было бы неплохо создать «волшебную пулю», способную самостоятельно находить именно тот орган, в который нужно привезти лекарство. Так, чтобы, когда вы выпиваете таблетку для печени, лекарство не разносилось кровью по всему организму с эффективностью, стремящейся к нулю, а быстро направлялось именно туда, где оно нужнее всего.

Первые липосомы были открыты случайно в пятидесятых: два английских ученых изучали свойства растворов лецитина и обнаружили, что это вещество способно образовывать сферы («липидные сомы», или правильнее «тельца»). В этой истории удивительно то, что изучить сам процесс и объявить об открытии они смогли только спустя 15 лет, когда их институт приобрел первый электронный микроскоп. Сейчас представить себе такие темпы исследований практически невозможно.

До начала восьмидесятых липосомы изучали, структурировали и выстраивали, чтобы научиться помещать внутрь нужные лекарственные составы – тогда речь все еще шла о применении их в фармакологии. А в 1986 году революция случилась и на рынке косметики: Dior выпустил линию Capture, в которой впервые были задействованы липосомы с антивозрастными компонентами внутри.

Здесь нужно добавить небольшое лирическое отступление: за несколько месяцев (!!!) до появления в продаже Capture у Lancôme вышла линия Niosomes. Угадайте с чем? С микросферами, содержащими антивозрастной коктейль компонентов. В научных работах тех лет (а их, с учетом важности событий, были сотни – решить технический вопрос потокового производства транспортных молекул дорогого стоит!) ученые так и не смогли договориться, кто же был первым, потому что с технической точки зрения ниосомы и липосомы абсолютно разные. Ниосомы созданы из синтетических неионных компонентов, липосомы – из лецитина. Первые открывают больший простор для маневра с внутренним содержимым этой самой «сомы», вторые – благодаря натуральности лучше воспринимаются кожей. Дальше последовало цунами из липосом: первая в мире пудра с липосомами! Тушь с липосомами! Даже парфюмерия с липосомами! Впрочем, как и все хайповые запуски, макияж и парфюмерия в этой категории вспыхнули и схлынули с горизонта очень быстро. А липосомы (и самые разные – сомы вообще) в уходе с нами до сих пор, несмотря на существование огромного количества альтернативных транспортных молекул.

Как это сделано

О производствах, которые на самом деле похожи, но есть нюансы

Несколько лет назад я писала статью об отечественных марках косметики и о том, как вообще устроено производство. Приобрела бесценный опыт: производители идут на контакт крайне охотно, но, как только ты задаешь вопросы, выходящие из парадигмы «Расскажите, как вы пришли к успеху?», лицо визави становится осторожно-враждебным. Когда мы все переболеем этой подозрительностью и предубеждением к нашим маркам, наверное, рынок станет более гибким и открытым для потребителя, очень хочется в это верить. В целом это был полезный опыт – например, оказалось, что сделать собственный бренд можно очень недорого, если, конечно, не сильно вдаваться в детали.

Самый бюджетный и быстрый способ – контрактное производство. Любой человек может прийти в компанию, которая занимается такой работой, и заказать крем с собственным именем на упаковке. У этих компаний обычно есть портфолио с готовыми формулами, которые уже прошли все нужные этапы тестирования и получили подтверждение безопасности, ими можно воспользоваться за определенную плату. Учитывая простоту этого пути и количество контрактников, сложно представить, сколько на самом деле одинаковых кремов в разных флаконах и под разными брендами-однодневками существует сейчас на рынке.

Можно доплатить, чтобы выбранную из базового портфолио формулу отдали вам эксклюзивно. Теоретически – потому что момент эксклюзивности остается на совести производителя, ведь проконтролировать соблюдение условий сложновато, а промониторить весь рынок на предмет клонов невозможно. Можно заказать разработку собственной формулы по отдельному техническому заданию и даже оговорить включение каких-то модных компонентов. Ценник в этом случае скачет от «дороговато» до «да вы с ума сошли»; правда, на практике компании, занимающиеся контрактным производством, ограничены компонентной базой и с новыми поставщиками работают очень неохотно. Грубо говоря, если вы владелец маленького, но гордого бренда, заказывать только для вас новейший и наимоднейший экстракт, про который вы прочитали в научном журнале, будут только в случае многократной переплаты за микроскопическую партию. Да и то если кто-то из «больших» не заберет этот компонент себе эксклюзивно первым и если техническое оснащение контрактника позволяет его использовать. Гарантии, что вашу отличную новую формулу потом не продадут кому-то еще, тоже остаются на совести контрактника.

Хотя самый сложный момент заключается даже не в этом: само производство, чистота и качество компонентов и соблюдение всех технических норм тоже зависят от этого самого контрактного производства. Хорошая иллюстрация: недавняя история с маркой Fact, в сыворотке которой блогеры случайно нашли запрещенный к использованию в косметике димексид¹⁷. Довольно быстро выяснилось, что димексид есть в двух средствах марки, а ответственность за это не несет ни контрактное производство, чей технолог разрабатывал эти формулы, ни лаборатория, проверявшая средства на безопасность и выдавшая сертификаты. Владельцы марки повели себя в этой ситуации правильно, и изъяли всю партию, и, хочется верить, осознали важность полного погружения во все технические нюансы. Именно поэтому компании, которые приходят на рынок всерьез и надолго, идут по сложному пути: создают собственное производство, берут в штат химиков и технологов, закупают сырье у доверенных производителей. Это дорого и долго, но таков единственный путь выстраивания репутации бренда, тонкой ниточки доверия, которая называется лояльностью, – именно она приводит к бренду армию поклонниц и делает его успешным. «У нас есть несколько средств на контрактном производстве, – говорит Анастасия Семенова, основательница марки SmoRodina. – Но мы на рынке достаточно долго, и выстроили хорошие отношения с контрактником, которому доверяем, и знаем, что с точки зрения безопасности там все будет хорошо. И у нас есть свой технолог, который разрабатывает формулы, то есть, по сути, мы только используем мощности контрактного производства. Это нетипичная ситуация. Сложные средства – кремы, сыворотки – контрактнику я отдать не смогу никогда: мне комфортнее работать без их ограничений компонентной базы и быть полностью свободной в выборе активов».

Некоторые идут дальше и контролируют не только производство средств, но и выращивание компонентов (к штату технологов, менеджеров и косметических химиков добавляются специалисты-агрономы и жуткая головная боль, связанная с земледелием). Ребята из 1753 Cosmetics перепрофилировали в Пензенской области завод и землю, на которой последние сто лет росла конопля для производства пеньки, и теперь делают там конопляное масло. По понятным логистическим причинам производство косметики «Термальный источник» было выстроено вокруг источника в Горячем Ключе с прямым доступом к основному компоненту. Можно сказать, что в этих случаях удачно обыгрывались уже существующие возможности, что значительно сэкономило если не деньги, то хотя бы время. Natura Siberica – самый известный и показательный пример: у марки на сегодняшний день работает уже четыре собственные фермы. Есть еще пример Кристины Судеревской, основательницы «Краснополянской косметики». Она начинала с мыловарения, потом делала косметику, а теперь высаживает на своей экоферме в Краснодарском крае цитрусовые деревья, авокадо, лаванду, алоэ и редкий вид василька. Все это перерабатывается там же, на собственных мощностях экофермы с солнечными батареями; и ферму, и производственный цех строили с нуля. Разумеется, покрыть все потребности в компонентах для косметики собственной фермой вряд ли удастся, но сделать растения-эндемики родного региона фишкой марки – хороший ход, который дает почти ощутимую связь бренда и места. Да и большие европейские коллеги тому доказательство: практически все марки могут сказать, на каком именно поле собирали их лаванду, ромашку и календулу.

Косметология до сих пор в значительной степени продолжает быть самой близкой соседкой сельского хозяйства. Огромное количество маленьких фермеров и больших компаний действительно продолжает выращивать цветы и растения исключительно под нужды самых разных марок. Это особенно заметно в парфюмерии, где доля натуральных компонентов выше всего и многие из них незаменимы, по крайней мере на данный момент. Тьерри Вассер, парфюмер Guerlain, все время путешествует и проверяет собственноручно (то есть собственноносно) урожаи роз в Болгарии, флердоранжа в Тунисе и ветивера на Гаити (и постит душераздирающие фотографии в инстаграм – #ктотожедолженделатьэтуработу). Chanel выкупает весь урожай жасмина и роз у невысокого щекастого месье Мюля, владельца того самого кусочка грасской земли, на котором Эрнест Бо выбрал именно эти жасмин и розу для Chanel № 5. А с недавних пор еще и туберозу для Gabrielle, выбранную уже сегодняшним штатным парфюмером Оливье Польжем. Это принцип справедливой торговли, который они утвердили еще до того, как он стал мейнстримом, и он удобен всем: фермеры понимают, что при выращивании цветов им нужно соблюдать определенные условия, не использовать серьезных химических удобрений и у них гарантированно выкупят весь урожай. Производители знают, что они получат нужное им сырье в точно указанное время. И есть еще тонкий момент, который в европейских странах очень важен: рабочие места.

Dior выращивает собственную розу для линии Dior Prestige в долине Луары. У гранвильской розы долгая история: этот сорт выведен путем многочисленных скрещиваний, и климат выбранного места подходит для нее идеально: там достаточно суровая зима и мягкое лето, наша роза растет закаленной и крепкой. Это полностью органическое производство на нашей земле, и это долгий процесс: сама подготовка земель заняла около семи лет. Цветы собираются вручную, в течение четырех часов бутоны доставляются на переработку – она у нас тоже собственная и запатентованная, называется динамическим анфлеражем: сначала лепестки замораживаются, а затем ультразвуком получают нужный активный ингредиент. Его мы называем нектаром гранвильской розы. Вообще Dior выращивает не только розу, сады есть во Франции (икемская виноградная лоза и мальва в Анжу), в Буркина-Фасо, Швейцарии, на Мадагаскаре. И это вопрос исторического наследия: для нас очень важно поддерживать принципы именно местного традиционного земледелия и создавать рабочие места.

Катерина Юр, тренинг-менеджер Dior

Правило «Где родился, там и пригодился» работает и в финальной точке развития любой косметической компании: у самых больших игроков есть собственные исследовательские лаборатории и центры. Чаще всего открывают их в родных странах брендов – Helios, главный исследовательских хаб LVMH Group, построили неподалеку от Орлеана (там сидят все ученые марок Dior, Guerlain, Givenchy, Kenzo и других). У L’Oréal – несколько исследовательских центров неподалеку от Парижа. Это космически дорого, потому что строить их в нынешних реалиях нужно с соблюдением высочайших экологических стандартов, да и оснащать по последнему слову техники – иначе непонятно, зачем это все начинать. Но аналитики уверены, что вложения окупятся: собственные разработки дают маркам фору новостной и патентной повестки и именно новинки приносят примерно четверть дохода любому косметическому производству. И здесь нельзя не рассказать о людях, которые в их разработке играют одну из важных ролей, – этноботаниках.

Охотники за головами

О счастливых людях, у которых наверняка нет проблем с бонусными милями и новыми впечатлениями, и растениях

Ездить по самым странным странам мира, собирать местный фольклор, в котором вершками и корешками лечат неизлечимые хвори, ночами наблюдать за тем, как именно распускается цветочек, с которым вы до этого были даже не знакомы, – это, мне кажется, работа мечты. Индианы Джонсы от ботаники, эти люди ищут те самые полезные компоненты, экстракты и вытяжки, которые производитель позже выберет для формулы. Может показаться, что это современная версия тех самых травников из Средневековья, но есть нюанс: этноботаники занимаются доказательной частью изучения мира растений, а не просто гуляют по полям, жуя колосок. Ксавье Ормансэ – этноботаник, который оттрубил почти двадцать лет в Chanel и «открыл» тот самый экстракт Vanilla planifolia для Sublimage и мадагаскарский голубой имбирь для Hydra Beauty. После этого он искал растения для Yves Rocher, успел поработать для американского Beautycounter и вернулся во Францию в Pierre Fabre. Разговаривать с шаманами, ведьмами и лекарями, проводить опыты с растениями в полевых условиях, уворачиваясь от самых разных обитателей лесов, и разбираться в косметике – для такой работы надо родиться с определенной страстью к приключениям.

Франсуа Жерар – тоже француз, этноботаник, специализирующийся на орхидеях; он руководил орхидариумом Guerlain в Женеве, а потом стал одним из кураторов китайского проекта марки по выращиванию диких орхидей. Интересно, что сам китайский проект возник и сложился как будто случайно: в 2004 году на одной из научных конференций Лоран Буало (он позже станет президентом Guerlain) познакомился с предпринимателем Джозефом Марграфом, известным биологом, немцем, который переехал в Китай и остался там по любви. Он влюбился в китайскую журналистку Мингуо Ли, вместе с которой они бросили всё и переехали из Пекина в глушь, чтобы восстановить там дикий лес. Марграф стал человеком Guerlain «в поле» – именно с его помощью были найдены нужные виды дикорастущих орхидей, которые легли в основу формул линии Orchidée Imperiale. И именно так Франсуа Жерар познакомился с Мингуо Ли (Марграфа, к сожалению, не стало в 2010-м) и теперь изучает не только орхидеи, но и чай: в 2016-м Лоран Буало и LVMH запустили новую марку Cha Ling, в которой используется экстракт китайского пуэра. И этот чай тоже растят в местных диких лесах, усложняя Ли жизнь по максимуму.

Эту работу скорее можно назвать тренерской: для того чтобы растение давало экстракт с нужным уровнем активности, оно все время должно испытывать небольшой стресс – в тепличных условиях оно становится слишком ленивым. Это работало и с орхидеями, которые попросту отказывались цвести и плодоносить в женевской теплице Франсуа, и с чаем, листики которого были недостаточно хороши без хищнических налетов птиц и зверей.

С этим согласен и Жан-Пьер Николя – основатель ассоциации Jardins du Monde, этноботаник, плотно сотрудничающий с Clarins. Он приезжал в Москву на открытие альпийского сада в Аптекарском огороде и рассказывал, что очень интересуется Алтаем. Самыми перспективными и активными ему кажутся растения-первопроходцы, которые развиваются в сложных условиях в самые короткие сроки, на каменистых почвах или в регионах с затяжной засухой, – без борьбы и преодоления трудностей даже в их зеленом мире характер не куется. Ждем, когда в Clarins появился наша родная закаленная жизнью череда.

Тот факт, что практически все растения на планете изучаются учеными на предмет полезности для человека, вообще не новость. В верхушку списка попадают те, что показывают какую-то экстраординарную жизнеспособность. Выжил в арктическом холоде – к нам! Не потерял листочки под палящим пустынным солнцем – берем! Дальше растение буквально разбирают на молекулы и анализируют, что именно объясняет их феноменальную живучесть. Следующий обязательный этап – тестирование свойств вещества на человеческой коже и подбор оптимальной концентрации. Потому что фразу «Благодаря исключительным свойствам экстракта такого-то клетки кожи получают мощнейший заряд энергии и способность противостоять всем вредным токсинам и прочим опасностям» можно написать, только если экстракт и правда что-то такое делает с человеческой кожей. Но это будет потом, когда экстракт докажет полезные свойства прямо на месте, – билет в исследовательский центр можно получить только так.

И есть действительно разрывающие сознание примеры. Африканское растение миротамнус – обычно не очень приятного вида абсолютно сухой кустик, похожий на пучок тимьяна, который отличная хозяйка типа меня забыла в холодильнике месяца три назад. Но как только начинается сезон дождей, миротамнус оживает, за несколько дней отращивая свежие листья и превращаясь в нормальное растение. На родине его обычно используют для чайных смесей и лекарственных сборов. В косметике (Clarins и Giorgio Armani, например) используют экстракт листьев, который замедляет потерю клетками влаги, улучшает процесс постройки собственного защитного барьера кожи, увлажняет.

Чтобы завершить погружение в эту часть индустрии компонентов, можно почитать относительно свежую (2018 года) историю, связанную с тайским красным рисом. Рис в косметической промышленности используют очень давно и в разных ипостасях. Зародышевое масло и масло рисовых отрубей, обычный экстракт и гидролизированный (расщепленный), рисовая пудра – такая популярность абсолютно нормальна, учитывая, что для большинства стран Азии рис является одним из основных сырьевых растений. Рис изучен вдоль и поперек: он довольно скучен по составу ненасыщенных кислот (примерно такой же состав у кукурузного масла, а его получать гораздо проще). Но это хороший источник питательных компонентов и витамина Е сразу в нескольких формах. И вишенка на торте: рис содержит гамма-оризанол, смесь эфиров феруловой кислоты и тритерпеновых спиртов. Особую популярность он получил вместе с бумом пищевых добавок (круто снижает вредный холестерин!), но и до этого рисовое масло добавляли в солнцезащитные средства именно из-за антиоксидантной ценности и противовоспалительного действия этой единственной его составляющей.

И вот ученые Университета Мае Фа Луанг (Mae Fah Luang) на добровольных началах решили изучить свойства стволовых клеток красного тайского риса. Причем на тот момент такие клетки риса, но не красного тайского, использовались и в хвост и в гриву. Строго говоря, растительные клетки образовательной ткани не должны называться стволовыми, но функционально они очень похожи на стволовые клетки животных, поэтому как-то так повелось. Стволовые клетки овощей и растений вообще были взяты на карандаш еще несколько десятков лет назад: исследователям очень нравилась идея, что именно они являются своеобразным концентратом жизненной силы любой органики. Публиковались результаты исследований яблок, помидоров, винограда, малины – в общем, всего того, что и раньше было источником антиоксидантов для кожи, но в форме стволовых клеток обеспечивало лучший эффект. Тогда, если помните, косметическая индустрия обзавелась целым эшелоном средств со стволовыми клетками швейцарского яблока Uttwiler Spätlauber – что было как раз следствием этих исследований.

В университете к тому моменту уже прочитали все существующие исследования стволовых клеток, а потом в собственной лаборатории выделили стволовые клетки местного красного риса, добавили его в косметическую эмульсию и провели исследование на 28 добровольцах. Добровольцев поделили на три группы: те, кто использовал пустышку-плацебо, те, кто наносил крем с купленным по случаю коммерческим экстрактом не-тайского-риса, и те, кто получил ту самую формулу. Результаты¹⁸ получились чистыми и удивительно оптимистичными: эффективность стволовых клеток именно тайского красного риса зашкаливала. Ученые радостно рапортуют об этом, министерство торговли рукоплещет. Еще несколько исследовательских центров проводят исследования – с отличными результатами. Производители достают калькуляторы: если в прошлом они продавали рис по 0,6 доллара за килограмм, то эти свежеоткрытые двери в бьюти-индустрию поднимают ценник до 570 долларов за литр готового компонента.

И все бы хорошо, но теперь посмотрите на всю эту ситуацию с точки зрения среднестатистического производителя косметики. Когда он имеет дело с сырьем, полученным из натурального источника, в его задаче появляются две важнейшие переменные: качество и стабильность. Урожай риса всегда зависит от климата, сезона, погоды, качества почвы и условий выращивания: живое растение впитывает в себя все, что получает в процессе роста. Химический состав натурального зерна очень нестабилен, а для производства даже небольшое отклонение означает такой же критически нестабильный результат. На что производитель задает резонный вопрос: а можно мне вот такое же, но синтезировать? И тогда мы подпишем с вами контракт на долгие-долгие годы и будем зарабатывать много денег, а покупатели наших кремов и сывороток будут абсолютно счастливы. Можно, конечно, построить отдельное производство для очистки и выделения нужной фракции этих самых стволовых клеток, но это долго и дорого и все равно не гарантирует стопроцентный результат – вдруг год будет неурожайный и риса едва хватит, чтобы прокормить население, а на косметику не останется ничего?

И ученые снова садятся за работу, потому что это единственная рабочая схема, если вы хотите продавать не десять литров масла маленькой семейной компании, которая разливает свои кремы на кухне, а сотрудничать с большими конгломератами и отгружать ингредиенты вагонами год за годом. Не всегда, кстати, получается: например, самый простой экстракт алоэ, который есть в доброй половине кремов, использовать в натуральном виде в разы дешевле, чем только его активный компонент алоэзин. Финал истории с тайским рисом пока что остается открытым, но есть и хорошие новости: недавно по горячим следам в Таиланде была запущена специальная государственная программа «Думай о рисе, думая о Таиланде»¹⁹. Она направлена, в первую очередь, на создание положительного имиджа риса (сделать рис таким же культовым для индустрии красоты, как женьшень в Китае, – такой план!), но у нее есть и практическая польза: подтолкнуть ученых к новым исследованиям и перевести местных фермеров на органические хозяйства. Вот здесь, в этой точке, сходятся интересы двух очень разных групп людей: сторонников натуральной косметики и приверженцев высоконаучного подхода.