Read the book: «Дикие берега любви: Приключения четырех аристократок в Османской империи и других странах Ближнего Востока»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Воробьева

Редактор: Анастасия Шахназарова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Мария Стимбирис, Елена Чудинова

Компьютерная верстка: Павел Кондратович

Картина на обложке: Charles Théodore Frère – Caravane Au Coucher Du Soleil

Источники иллюстраций: La médiathèque Achille René-Boisneuf, Pointe-à-Pitre, France; Robarts Library, The University of Toronto; New York Public Library; Schönheitengalerie, Schloss Nymphenburg; Rijksmuseum; Orleans House Gallery, Twickenham, UK

© The Estate of Lesley Blanch, 1954. This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd through The Van Lear Agency LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Моему мужу Ромену Гари

Влюбленные всегда живут в одной книге,

но порой на разных страницах.

От автора

Четыре героини моей книги подобны северным ветрам, которые волею судьбы занесло в южные края. Все они принадлежали миру Западной Европы XIX века, где яркие эмоции уже начали выцветать, предвещая упадок женственности в XX столетии. И хотя эти женщины не похожи друг на друга ни характером, ни происхождением, ни воспитанием, у них тем не менее есть кое-что общее: каждая, проявив отвагу, нашла на Востоке ту страсть, которая в родных местах была бы невозможна. И каждая из них, пусть и по-своему, обрела любовь, которая стала мостиком к счастью, свободе и самовыражению.

Восток манил многих женщин, особенно англичанок. Эти дамы откликались на зов его путеводной звезды, куда бы она ни звала. Они отправлялись в длинные путешествия или короткие поездки, становились исследовательницами или туристками, шли на поводу у собственной прихоти, как леди Эстер Стэнхоуп, или всерьез увлекались востоковедением подобно Гертруде Белл и Фрейе Старк. Женщины, которых выбрала я, не были столь уж одарены интеллектуально. Все их достижения относятся скорее к миру чувств, и несмотря на всю свою смелость они видели Восток только сквозь призму личного опыта.

Эме дю Бюк – робкая, неискушенная девушка, выросшая в стенах монастыря. Изабель Эберхард – полная противоположность Эме, была загадочной, непредсказуемой и весьма раскованной барышней со славянскими корнями. Джейн Дигби – богатая и свободолюбивая разведенная дама, романтичная идеалистка, несмотря на большое количество любовников сохранившая очаровательную невинность нрава. И наконец, Изабель Арунделл – викторианская барышня из обедневшей семьи, задыхавшаяся в рамках традиционного уклада. Она терпеливо ждала своего часа и любила с неистовой преданностью. Лишь в одном мои героини похожи: внутренний порыв привел их на Восток, где каждая нашла исполнение своих желаний.

* * *

Во всех этих женщинах романтизм сочетался с прагматизмом. Праздные грезы о любви, свойственные европейским романтикам той эпохи, были чужды им, напротив, они стремились жить полной жизнью и решительно воплощали мечту в реальность. В те времена романтика – если к ней кто-то и стремился – представлялась большинству обывателей как одни лишь вздохи и лишения. Она ассоциировалась с угасающей от чахотки дамой с камелиями, надрывно кашляющей в кружевной платочек. С Листом, исполняющим музыку Шопена – только представьте, как она разносится над туманными садами близ озера Комо или сливается с перезвоном колоколов затерянного в горах монастыря. С Шарлоттой Штиглиц, покончившей с собой в надежде хотя бы так вдохновить своего посредственного мужа-поэта.

Да, от такого существования веяло мертвецким хладом, но альтернативой романтическим терзаниям была крепнущая викторианская чопорность и ханжество. Неудивительно, что любовь да и сама жажда жизни год от года тускнели, а проявления женственности постепенно превращались в стыдные секреты. В мире, полном чахоточных поэтов, общественных ограничений и табу, лишь отчаянные смельчаки решались вкусить тайные прелести Востока.

Именно в то время обитатели западных стран внезапно открыли для себя восточную романтику. В XVIII веке те дальние края воспринимались как сказочная декорация, на фоне которой в моцартовском «Похищении из сераля» свергались падишахи и плелись интриги. Это зрелище пришлось по душе и посетителям элегантных версальских салонов, и зрителям театра в венском Хофбурге. В Австрии премьеру оперы Моцарта встретили бурными овациями. Но с наступлением девятнадцатого столетия мелодичные напевы стихли, и теперь искушенную публику очаровывала поэзия Байрона.

Родился новый образ Востока – более знойный, хотя по-прежнему далекий от реальности. Кичливый героизм уступил место свирепому величию. Возвращаясь из странствий, путешественники вроде князя Германа Пюклера-Мускау¹ рассказывали о доблестных арабах и чудесах восточного гостеприимства. В далекой России Пушкин упивался экзотикой крымских сказаний, а вслед за ним Лермонтов вдохновенно писал о кавказских страстях.

Вскоре усыпанные драгоценностями ятаганы украшали даже самые простые поместья, а партитура «Галопа мамлюков»² стояла на пюпитре каждого фортепиано. На гигантских полотнах Энгра и Делакруа разворачивались сладострастные сцены, в каждой из которых под вуалью восточной экзотики таилось животное начало, свойственное всем существам из плоти и крови. Некоторые женщины, подобные моим героиням, наверняка об этом догадывались – хотя бы на подсознательном уровне. Они ощущали, как сужаются границы их мира, видели, как холодный свет прагматизма омрачает их жизнь, словно серая туча посреди ясного небосвода. Казалось, он вскоре поглотит все голубое небо. К счастью, за романтический мираж еще можно было ухватиться, сделать его реальным – просто не здесь. Потому они с готовностью обратили свой взор на Восток.

Стоит признать, что мои героини стремились сохранить свободу, неведомую восточным женщинам, и им это удалось. Пурда³, неравенство полов, чадры – все это их не коснулось. Изабель Эберхард обходила правила, притворяясь мужчиной. Джейн Дигби осталась финансово независимой, а потому соотечественники мужа без лишних вопросов приняли ее как равную. Эме дю Бюк де Ривери, хоть некоторое время и была вынуждена следовать восточным устоям, в конце концов изменила правила игры. Из всей четверки, пожалуй, лишь Изабель Арунделл соответствовала идеалу покорной восточной жены, пусть и была энергичной и предприимчивой англичанкой. Тем не менее каждая из моих героинь, кажется, осознавала, что смирение дарует им такие возможности самовыражения, какими никогда не обладали их современницы на Западе.

Возможно, эта самая покорность и несла в себе нечто такое, что в Европе почти вымерло, ведь она давала покой, к которому подсознательно стремились женщины. Восточная атмосфера располагала к созерцанию, неге, почти животной неподвижности – состоянию, совершенно чуждому западному человеку.

В Европе даже досуг – явление совершенно иного толка – стал диковинкой. Вдали уже ревел надвигающийся ураган перемен: грохот и лязг миллионов механизмов, наращивающих обороты. Индустриализация вступала в свои права. Скоро общество окончательно подчинится подавляющему все вокруг ажиотажу деловитости и эффективности, а бурная деятельность и высокий темп жизни начнут превращаться в самоцель.

Этот натиск уже был готов обрушиться на западного человека и молотить, покуда не выбьет из него все чувства. Главное, чтобы выдержали нервы. Но киф, созерцание, сверкающие опиумные таблетки и сонная, сытая дрема убаюканных чувств – все это по-прежнему было доступно на Востоке. Думаю, некоторые (если не все) мои героини об этом прекрасно знали. В тех далеких краях оставалось место для женственности.

* * *

Давайте посмотрим на самую несвободную из моих героинь, Эме дю Бюк де Ривери. Она выросла в монастыре, потом попала в плен к пиратам, а затем – в гарем османского султана. Даже став наложницей, рабыней, Эме обладала большей свободой быть женщиной, чем те, кто попал в экономические тиски западной цивилизации.

Возможно, вы спросите, почему, рассказывая о мечтательницах, связавших свою жизнь с Востоком, я не упомянула леди Эстер Стэнхоуп – фигуру архетипическую, «старшую сестру» моих героинь. Да потому что она не столько искала женского счастья, сколько бежала от своей натуры. Эстер жаждала власти, а не любви.

Для меня Стэнхоуп навсегда останется марионеткой, важно вышагивающей по сцене и позирующей на фоне диковинного пейзажа, который она считала всего лишь декорацией для своих выступлений.

Мои героини из иного теста. Возьмем, к примеру, Джейн Дигби – леди Элленборо. Несмотря на знатное происхождение, красоту, обаяние и приятный характер, она не обрела счастья в любви даже к сорока годам. Именно в этом возрасте, после очередного горького разочарования, Джейн задумалась о путешествии на Восток. Чтобы раствориться в любви (с присущей ей элегантностью), она нарушила все табу своего времени. Ее поведение в лучшем случае считали эксцентричным, в худшем – скандальным. Джейн жила, игнорируя любые правила, предупреждения и доводы разума, и наградой за это стало величайшее счастье.

Изабель Бертон я выбрала потому, что она – идеал женщины, всю себя посвятившей любви. Ее биография похожа на увлекательный приключенческий роман, ведь избранником Изабель стал один из самых известных путешественников своей эпохи – великолепный Ричард Бертон. Изабель была не только классической викторианской барышней, но и пламенной католичкой. Предрассудки, да и взгляды на жизнь у нее были вполне типичными для такой дамы. Однако она вышла замуж за еретика, скандального нарушителя общественного спокойствия. Изабель не могла сопровождать мужа в тех увлекательных экспедициях, которые прославили его в веках, но сила ее любви была столь велика, что как его жена она прожила и прочувствовала все волнительные приключения своего супруга. Пусть и мысленно, но Изабель побывала с мужем в Мекке, исследовала Африку, пробралась в Харэр… Так она ощутила вожделенную свободу, приблизилась к настоящим приключениям, а также узнала больше о путешествиях и Востоке, чем, возможно, любая из ее современниц.

Что же касается Изабель Эберхард, то о ней я решила рассказать потому, что она была олицетворением переходного периода. Времена, когда женщины находили смысл жизни в любви, уходили в прошлое, и наступал век, когда прекрасный пол начал стремиться к равенству в труде и возможностях. Образ этой девушки с русскими корнями, которая переоделась мужчиной и обрила голову, чтобы отправиться в пустыню и жить с арабами на равных, поистине западает в душу. Медленный распад личности Изабель и крушение ее надежд видятся мне предвестниками перелома эпох, первыми ласточками грядущего века тревог.

Изабель Эберхард, как и многие женщины, последовавшие по ее стопам, верила, что может войти в мужской мир, сказавшись мужчиной, и это сделает ее жизнь более полной. Но она навсегда осталась лишь актрисой в этом спектакле с переодеваниями. Костюм не преобразил ее сути. За ним все равно скрывалась покорная, нежная и щедрая женщина, и мужчины пользовались этим со свойственной им жестокостью. Изабель – предтеча многих героинь современной прозы. Невротичная, полная нигилизма, разочарованная – щепка на волнах океана жизни – она стала одним из первых примеров распада привычных устоев.

Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Устремившись в диковинные края, все мои героини нашли хотя бы толику женского счастья.

Изабель Бертон

Одна душа в двух телах

1

Она с самого начала знала чего хочет, а потому упорно двигалась к цели, будто локомотив. Никаких сомнений и сожалений. Она устремилась на Восток, едва заприметила Ричарда Бертона. Он, смуглый, с арабскими чертами лица и глазами хищной пантеры, стал для нее путеводной звездой, воплощением всех ее сокровенных желаний, Востоком в человеческом обличье.

Бертон был одним из величайших путешественников своего времени, непревзойденным исследователем Востока, по праву носившим зеленую чалму хаджи⁴. Ричард был единственным европейцем, помимо Буркхардта, которому удалось совершить паломничество в Мекку, увидеть ее святыни глазами мусульманина и воочию узреть то, что больше никто из неверных не видел. Избранник Изабель знал множество редких восточных диалектов и говорил на двадцати восьми языках (злопыхатели едко подмечали, что один из них – порнографический), но родным считал арабский. Каждое его путешествие на Восток становилось сенсацией в Англии, ведь в то время дешевые морские туры, которые позже сделает популярными Томас Кук, еще не появились.

Изабель с юности зачитывалась книгами Бертона и следила за каждым моментом его легендарных экспедиций. Когда же она наконец с ним познакомилась, он стал для нее олицетворением далеких стран ее мечты. «Хочу быть в его жизни каждый день и каждую ночь, – написала Изабель матери, которая отказывалась благословить этот союз даже спустя десять лет, полных страстных томлений дочери. А потом продолжила: – Если бы только я была мужчиной, я бы стала Ричардом Бертоном! Но я женщина, а потому стану его женой». Она жаждала быть возле него и в жизни, и после смерти.

Ричард и Изабель в любом веке показались бы странной парой, но в глазах современников выглядели особенно эксцентрично. И все же большинство из них видели, что влюбленные не могут друг без друга – несмотря на вялые попытки Бертона доказать обратное. Супруги были половинками целого, «одной душой в двух телах», и, согласно предсказанию цыганки Хагар, не разлучались надолго ни в жизни, ни в смерти.

Бертон, потрясший викторианскую Англию сочинениями о Востоке с нотками фрейдизма (хоть и писал их до Фрейда), циник с умом, в котором сухие факты сплетались с неясным мистицизмом, упорно утверждал, что с точки зрения психологии он – близнец, утративший пару, а Изабель – тот самый утерянный фрагмент, которого ему недоставало. Всю жизнь их связывала череда поразительных, то ли предначертанных, то ли случайных событий. Видения во сне и наяву, телепатические беседы, предчувствия и странные совпадения прекрасно вплетались в паутину из нитей судьбы и молитв, которую искусно создавала Изабель.

Она была ревностной католичкой, но притом суеверной, а в зрелые годы увлеклась парапсихологией. Все это, как и убеждение, что у ее любимых животных есть душа, навлекло на нее осуждение церкви. Зато мусульманские догматы приносили Изабель утешение: в раю Мухаммеда было место для девяти животных.

Бертон же открыто заявлял, что он агностик, но суеверия и мистицизм время от времени подталкивали его то к суфизму (среди суфиев Ричард имел ранг мастера), то к искаженной версии католицизма. Единственное, что оставалось неизменным, была его собственная вера (и, возможно, любовь к Изабель).

Бертону доставляло удовольствие высмеивать лицемерие любых религий, какими бы популярными или, напротив, малоизвестными они ни были. Он одинаково недолюбливал и показные проявления духовности, и ханжество. Неудивительно, что большинство современников считало его самодовольным иконоборцем. Однако при этом Ричард был способен и на глубокие переживания: Изабель писала в дневниках, что ее возлюбленный рыдал в те редкие моменты, когда приходил на мессы. А когда у нее умер брат, Бертон дал ей пять фунтов, чтобы заказать литургию по усопшему. Хотя это утверждение Изабель, как и многие другие, можно интерпретировать двояко. Ее стремление обратить других в свою веру было велико, поэтому не исключено, что тогда Бертон просто оплатил собственное спокойствие. Однако такую теорию выдвинул бы циник – не я.

Чем больше я писала об этой странной паре, тем отчетливее видела их трагичное величие. Он был пустынным орлом, заточенным в клетке. Крылья ему подрéзала в основном его собственная бестактная прямота – упрямое стремление и словом, и делом следовать девизу «Честь, а не почести». Эти слова настолько впечатлили генерала Гордона, что в переписке с Бертоном военный всегда использовал их в качестве эпиграфа. В публичной жизни Бертон почти всегда стремился к хорошему, но вот методы выбирал неверные – фатальная противоположность более распространенным случаям, когда цель выбирают скверную, а путь к ней – всеми одобряемый.

Что же касается Изабель, то она не была ни мелочной, ни подлой. Правда, она частенько доводила кого-нибудь до белого каления, но сквозь ворох мемуаров, писем и дневников проглядывает прекрасная женщина – да, с тяжелым характером, но при этом любящая, преданная, храбрая и щедрая да еще и с чувством юмора (которое, однако, напрочь ей отказывало, едва речь заходила о Ричарде – его Изабель называла своим земным богом и повелителем).

Оба супруга были фигурами трагикомическими. Они подарили друг другу великое счастье, но при этом их союз был обречен на финал, достойный древнегреческой трагедии. Изабель, любившая мужа со всепоглощающей жадностью, фактически уничтожила его, а он, одомашненный и скованный привязанностью к жене, позволил ей сделать это, чем окончательно добил себя.

Их отношения – зеркало эпохи, в которой Запад подавлял Восток. Изабель вела себя с возлюбленным так же, как Англия – с далекими диковинными странами. Она его колонизировала. Если Бертон был воплощением Востока, то Изабель играла роль Запада-надзирателя: окультуривала, облагораживала, возвышала, защищала, подавляла… А когда она сожгла дневники мужа, это стало ее триумфом – победой над его попыткой обрести независимость хотя бы после смерти, последним проявлением власти в собственной империи. Во время правления королевы Виктории в доме Бертонов произошло завоевание не менее славное, чем заморские победы Англии, – просто более интимное.

Если вам покажется, что, повествуя об Изабель Бертон, я слишком много внимания уделяю ее мужу, вспомните, что Ричард был ее вселенной, их судьбы в буквальном смысле переплелись друг с другом. Все его поступки и мысли отпечатывались в жизни и характере Изабель. То, что началось как страстное девичье увлечение, переросло в любовь и постепенно превратилось в столь тесное слияние, что отделить Бертонов друг от друга стало невозможно. Писать о них поодиночке бессмысленно. То, чего эта викторианская дама не могла достичь сама, она получила опосредованно: благодаря любви испытала все приключения, мечты и стремления мужа, поборола его неудачи, ведь в глазах женщины возлюбленный не способен потерпеть поражение.

Как говорил один французский писатель, достаточно просто любить мужчину, чтобы он ради тебя добился всего, чего не смог раньше; чтобы выполнил предназначение, которое без тебя выполнить было невозможно. Изабель дышала супругом. Свою беззаветную преданность она увековечила, выбрав эпитафию для своего надгробия, которое установили подле могилы Ричарда в диковинном мраморном шатре на кладбище Мортлейк. «…Изабель, его жена», – гласит надпись. Этого было достаточно. Венца прекраснее просто и быть не могло.

* * *

Изабель Арунделл родилась в Лондоне 20 марта 1831 года в доме номер четыре по улице Грейт-Камберленд-плейс. На соседней Оксфорд-стрит пока еще не появились многочисленные магазины, которые чуть позже принесут столько беспокойства местным жителям. Это был спокойный и элегантный жилой квартал. Он прекрасно подходил семейству Арунделлов, которые пусть и не могли похвастать богатством, все же принадлежали к числу некогда влиятельных аристократов-католиков, чей род уходил корнями к эпохе Вильгельма Завоевателя. Даже когда Арунделлы сражались за место под солнцем, они всегда помнили о Риме. На протяжении веков они были придворными лакеями, политиками, патриотами, но прежде всего – католиками.

Отцу Изабель, Генри, не досталось владений, которые могли бы его прокормить, а потому он занялся торговлей. Дела он вел в городе, в собственной винной лавке, а досуг проводил в крыле замка Уордур, которое растущей семье предоставил богатый кузен и крестный Изабель – лорд Арунделл.

Детство маленькой мисс Арунделл было жизнерадостно невинным, наполненным простыми сельскими развлечениями. Она наблюдала за птичьими гнездами, скакала вслед за борзыми верхом на пухленьком пони и временами навещала захворавших крестьян, надевая плащ точь-в-точь как у Красной Шапочки и нося с собой корзинку со сладостями. Она помогала устраивать рождественские гуляния, раздавала селянам одежду из знаменитой викторианской фланели, которая по непонятной причине весьма ценилась, гладила собачек, овечек и других милых зверушек, возилась с младшими братьями и сестрами в июньском сене и наслаждалась сдержанным английским солнышком.

В Лондоне ее ждали более светские забавы: прогулки по парку в семейном экипаже с кучером и лакеями, облаченными в темно-зеленые с золотым ливреи; забавы в детской на пятом этаже лондонского дома – там сквозь щели в ставнях можно было подсматривать за обходящим улицы фонарщиком; игры у камина, где на решетке можно было вкусно поджарить булочку; беготня вверх и вниз по лестничным пролетам, по которым постоянно сновали туда-сюда три няни, таскавшие в дом продукты, уголь и горячую воду. Заправляла всем грозная старая гувернантка. Ежедневно в шесть вечера она облачала своих подопечных в накрахмаленные одежки, а потом отправляла в гостиную на своеобразную церемонию общения с родителями.

За несколько лет до того, как Изабель с сестрами дебютировали в высшем обществе Лондона (светский сезон был традиционным брачным рынком, на который родители с волнением выставляли своих дочерей), Арунделлы решили стратегически отступить из столицы, чтобы накопить необходимые ресурсы. Семейство уехало в Эссекс, и в своих мемуарах Изабель с ностальгией вспоминает очаровательный особняк Фарзи – старинный дом без лишних изысков, который стал ей по-настоящему родным.

В тех краях она была предоставлена сама себе – как на лесных тропках, так и в библиотеке. Именно в Фарзи она впервые услышала манящий зов Востока. Гуляя по окрестностям, Изабель наткнулась на цыганские стоянки и, впечатленная смуглыми свободными рóма, проводила с ними дни напролет. В библиотеке девушка обнаружила «Танкред»⁵ Дизраэли, и этот диковинный восточный роман стал ее спутником по жизни, настольной книгой, которая вместе с томиком Библии кочевала с ней повсюду – даже в пустыне, спрятанная в седельной сумке.

«Я знала "Танкред" наизусть, поэтому, когда прибыла в Ливан… когда оказывалась в лагере бедуинов или в крепостях маронитов⁶ и друзов⁷… меня ничто не удивляло…»

Изабель вошла в период «трудного возраста», а потому располнела, стала упрямой и скрытной. «Мне нравилось прятаться в своем укрытии и часами предаваться угрюмым мыслям», – вспоминала она. В дневнике она писала о безнадежной тоске по «всему цыганскому, бедуинско-арабскому, восточному и мистическому и особенно по вольной жизни, свободной от любых условностей».

Бедная матушка Изабель! Ее начали терзать дурные предчувствия по поводу первого появления дочери в высшем свете. Достойно дебютировать было очень важно, ведь второй сезон не только повлек бы дополнительные расходы, но и снизил бы, так сказать, начальную цену «товара». Миссис Арунделл рассуждала о перспективах дочери именно в таких выражениях – словно речь шла о племенной кобыле.

Мистер Арунделл был мужчиной беспечным: охота на лис интересовала его куда больше, чем дебют дочери, поэтому он не стал утруждать себя и переложил все заботы на благородных родственников, а именно на графиню Норфолк.

Первый светский сезон Изабель прошел блестяще. Она дебютировала на альмак-балах⁸ и приглянулась многим молодым холостякам, оценившим как ее красоту, так и происхождение. Изабель была статной блондинкой с прекрасной фигурой, а еще принадлежала к роду Арунделлов – это сглаживало то жуткое обстоятельство, что приданого у нее не было. Изабель осыпали комплиментами, которые она принимала с равнодушием. Зря мать и тетушки убеждали, угрожали и умоляли ее проявить интерес хоть к кому-нибудь. Мисс Изабель (в кругу родных – Киса) вынашивала другие планы.

Среди цыган ее прозвали Дейзи, то есть «маргаритка», и она стала желанной гостьей во всех таборах, осевших в лесах и пещерах Эссекса. Одна из новых подруг Изабель, самопровозглашенная цыганская баронесса Хагар Бертон, на прощание составила ей гороскоп и записала предсказание на цыганском языке. Изабель не могла его прочитать, но дорожила этим подарком, а содержание выучила наизусть, что сильно повлияло на ее выбор жизненного пути:

«Переплыв море, ты окажешься в одном городе с тем, кто предназначен тебе Судьбой, но об этом не узнаешь. Ты столкнешься со всеми мыслимыми и немыслимыми препятствиями. Обстоятельства сложатся так, что ты сможешь воссоединиться с суженым, лишь проявив всю свою смелость, силу и ум… Ты будешь носить имя нашего табора и гордиться этим. Ты станешь подобна нам, но возвысишься над нами. Жизнь твоя будет состоять из странствий, перемен и приключений. Ты и твой суженый – одна душа в двух телах: ни жизнь, ни смерть не разлучат вас надолго. Покажи этот гороскоп мужчине, за которого соберешься замуж. – Хагар Бертон».

Однако это предсказание, пропитанное запахом костра и несшее с собой загадочный дух кочевников, живших за гранью закона, было столь же неприемлемо для золотой молодежи из лондонских салонов, сколь эта молодежь – для самой Изабель. А потому она хранила его в тайне, послушно посещала балы и оставалась равнодушна к высшему свету.

Светский сезон подошел к концу, а с ним угасли и надежды Арунделлов выдать дочь замуж с первого захода. Следовало перегруппироваться и начать готовиться к следующему году. Семейство отправилось в Булонь – прибежище для обедневших членов английского общества, среди которых встречались как представители высшего света, так и особы с сомнительной репутацией. При этом эти две категории изгоев предпочитали держаться друг от друга подальше.

В городе были как оживленные улицы, так и тихие прогулочные аллеи, но скучные и предсказуемые Арунделлы, разумеется, предпочитали унылую неспешность.

Изабель, отличавшаяся типичным английским высокомерием, свойственным девушкам ее возраста и происхождения, оказалась за границей впервые. Конечно, в ее представлении эта «заграница» не имела ничего общего с желанным легендарным Востоком, а была всего лишь примером всей остальной Западной Европы, которая находилась за пределами Англии. По мнению Изабель, любая точка на карте Европы была жуткой дырой с отвратительной кухней и толпами иностранцев. В своих дневниках мисс Арунделл отзывалась о французских домашних блюдах не иначе как о «стряпне, которую у меня на родине даже собакам постеснялись бы подать». Словом, состояние Изабель сильно отличалось от того блаженства дальних странствий, которое, несмотря на экстремальные условия, она ощутила много лет спустя, отправившись вместе с супругом в сирийскую пустыню. Ту жизнь она станет называть «святой, торжественной и сумасбродной».

В Булони Изабель, как и ее сестры, пристрастилась к курению отцовских сигар, хоть и находилась под неусыпным контролем матери. В мемуарах она писала:

«Люди постоянно спрашивали: "Почему это девочки Арунделл такие бледные? Наверное, слишком много танцуют". Увы! Как раз отсутствие таких вот невинных развлечений и толкнуло нас на скользкую дорожку».

Арунделлы провели в Булони два года. Два года экономии и праздного ожидания. Прогулок по набережной с мамой. Ненавистного вышивания в гостиных и подглядывания за щеголями, мелькавшими в магазинчиках на Гран-Рю. Изабель попадались на глаза беззаботные семьи отставных офицеров на половинном жаловании, соломенные вдовы, чьи мужья подолгу пропадали в Индии, участвуя в военных кампаниях, молодые повесы из благородных семейств… О последних Изабель с ноткой мечтательности писала: «Явно, что они проворачивают какие-то темные делишки с деньгами». Должно быть, подобная рутина душила Изабель, ведь она рвалась к «необузданной жизни за рамками всех законов» и жаждала быть не такой как все – добраться до далекого, недостижимого Востока.

Сохранять надежду ей помогал гороскоп, составленный Хагар… А пока Изабель коротала время за чтением «Танкреда», курением отцовских сигар и ведением дневника. Она запечатлела на его страницах свой идеал – образ таинственного любовника, который однажды появится, и тогда предсказание цыганки об одной душе в двух телах наконец исполнится. Изабель точно знала, чего хочет:

«Мой идеальный мужчина должен быть ростом около 180 сантиметров и не иметь ни грамма жира. Плечи и грудь у него широкие, мускулистые – он сильный, совсем как Геракл. Смуглый брюнет с высоким лбом, брови нахмурены от постоянных раздумий, глаза большие, черные, глубокие – потонуть можно, и обязательно длинные ресницы. Он и солдат, и настоящий муж. Такой привык повелевать, привык, чтобы ему повиновались… Он, так же как и я, превыше всего ценит свободу и великодушие и не приемлет предрассудков… Ему чужда суетность, ложная совестливость и чопорность – о чем бы ни шла речь. Он один из тех всемогущих мужчин, которые ведут других за собой, – гений с нравом вождя».

Вот он – романтический идеал, главный герой и защитник из любовных романов, какие были популярны до эпохи Уиды⁹, образец мужественности и желанный суженый для Изабель, полной кипучей жизненной энергии.

«Только за такого я и выйду. Я лелею этот девичий миф (да, я знаю, что это миф), потому что он на самом деле о Боге. Я смотрю на звезду, которую Хагар окрестила звездой моей судьбы, на Утреннюю звезду. Где-то там, наверное, и обитает мой земной Бог, ведь кажется, что такому идеалу нет места на нашей планете, и отыскать его здесь невозможно…»

Так, поставив крест на своем будущем – к лучшему или к худшему, – Изабель вернулась в постылое настоящее. Но однажды все изменилось: в один прекрасный день, гуляя с сестрой по бастионам, Изабель встретила свою Судьбу, и что самое удивительное – сразу это поняла. Вот как она описала момент первой встречи:

«В тот день перед нами предстало видение из моих грез. Ростом 180 сантиметров, широкоплечий, стройный, мускулистый, волосы темные, черные брови четко очерчены. Лицо его было смуглым и обветренным, с правильными арабскими чертами. Густые черные усы, которые спускались почти до подбородка, обрамляли упрямо поджатые губы. Позже один умный друг написал, что у него "лоб Бога и челюсть дьявола". [Интересно, понял бы Суинберн¹⁰, что это его Изабель как бы невзначай окрестила «умным другом»? – Прим. авт.] Но больше всего привлекал внимание пронзительный взгляд его сверкающих темных глаз с длинными ресницами. В выражении его лица было что-то дикое, гордое, но вместе с тем меланхоличное. Улыбался он так, будто делал это через силу, и почти на все смотрел с нетерпеливым презрением. Одет он был в короткое потрепанное пальто черного цвета, а толстую тяжелую трость нес на плече, будто караульный – ружье».

Сравните перечень этих колоритных черт с тем идеалом, который Изабель столь скрупулезно описала в дневнике двумя годами ранее, и вы сразу поймете, что незнакомец и правда оказался воплощением мечты. Он направился в ее сторону с мрачной грациозностью Хитклиффа¹¹, перед которой наша викторианская барышня, конечно же, не могла устоять.

«Он взглянул на меня так, будто за одно мгновение разглядел самую мою суть. [Подумать только! Разумеется, ни один из близоруких болванов на лондонских балах так бы не смог! – Прим. авт.] Я была совершенно очарована. Когда он чуть отошел, я повернулась к сестре и прошептала: "Он на мне женится"».

Тем смуглым демоническим незнакомцем оказался не кто иной, как Ричард Бертон. Изабель ни на минуту не сомневалась: встретились они потому, что им двоим суждено исполнить предсказание цыганки. На следующий день наши герои, конечно же, снова случайно встретились в том же месте. Конечно же, Ричард пошел вслед за девушками и, достав кусочек мела, написал на стене бастиона: «Можно с вами поговорить?» – и положил мел рядом. «Я взяла мелок, – вспоминает Изабель, – и написала в ответ: "Нет. Матушка разозлится". Мама и вправду обо всем узнала и разозлилась, и нас с сестрой принялись стеречь пуще прежнего».

Для Изабель эта встреча была сродни божественному откровению о том, что ее романтические мечтания были не напрасны. Идеальный мужчина, возлюбленный из ее грез, необузданный чужестранец из арабских краев не просто существовал – он жил, дышал с ней одним воздухом и даже заметил ее! Через неделю после судьбоносного явления Бертона произошло формальное знакомство. Изабель услышала его имя, и пророчество Хагар обрушилось на нее с новой силой: «Переплыв море, ты окажешься в одном городе с тем, кто предназначен тебе судьбой, но об этом не узнаешь… Ты будешь носить имя нашего табора и гордиться этим».

«В тот момент я больше ни о чем не могла думать, – писала Изабель. – Я посмотрела на него украдкой – и наши взгляды встретились. Глаза у него были цыганские, они смотрели отрешенно, будто сквозь меня. Он был первым человеком в моей жизни, который умел так смотреть, пусть и не принадлежал к цыганскому племени».

Шли дни, и Изабель, сраженная любовной горячкой, «краснела и бледнела, пылала и леденела, страдала от головокружений и обмороков». Раздосадованные родители девушки, не догадываясь об истинной причине недомогания, вызвали врача, который пришел к выводу, что у пациентки несварение, и прописал соответствующее лечение. Но Изабель, как впрочем и всегда, поступила по-своему. Она выбросила таблетки в камин и, несмотря на все переживания, продолжила верить и в предсказание цыганки, и в свою судьбу. Свободное время она теперь посвящала молитвам и тщательному изучению всего, что написал Бертон.

«Как-то раз нам позволили нарушить унылый распорядок жизни. Кузина устроила чаепитие и танцы, куда пригласили многих, в том числе и сэра Ричарда. Он сиял там, словно звезда среди лучин! Это был незабываемый вечер: один раз он пригласил меня на вальс и несколько раз разговаривал со мной. Я сохранила пояс, к которому он прикасался, когда в танце держал руку у меня на талии, и перчатки, сквозь которые его ладони сжимали мои. С тех пор я их больше ни разу не надевала».

* * *

Так начались четыре долгих года, полные томлений и надежд. Изабель больше ни разу не виделась с Ричардом, а потом Арунделлы и вовсе уехали из Булони обратно в Лондон. Вскоре после их отъезда Бертон дерзнул отправиться в паломничество в Мекку. Изабель же вернулась к привычной светской жизни, продолжая отвергать выгодные предложения о замужестве. Она достигла совершеннолетия, и к этому моменту преисполнилась уверенности в себе и в своей любви к Бертону: ее дневник теперь сплошь состоял из романтических признаний.

«Неужели мне не суждено обрести с ним покоя, найти в нем любовь и понимание, поделиться с ним своими чувствами и мыслями – в краях, не похожих на эти? Например, в шатре у Рангуна¹², – предавалась она сумасбродным фантазиям, а потом впадала в мистицизм: – Если мы с Ричардом никогда не поженимся, Бог поможет нам встретиться в ином мире, и разлука станет нам не страшна. Мы предназначены друг для друга».

Изабель уже было не остановить. Но пока ей приходилось бездействовать и томиться дома, как и подобает благовоспитанной викторианской барышне, и это ее ужасало. Сама того не понимая, она влюбилась не только в самого авантюриста, но и в его полную приключений жизнь. Она часто с завистью писала о вольных странствиях Ричарда, о том, как легко приспособилась бы к такой жизни: «Засуха, лишения, боль, опасность – все ради любви к нему… Некоторые женщины, кажется, рождены для скитаний с котомкой за плечами…»

О доблестных походах Ричарда судачили все чаще, и Изабель наверняка было мучительно слушать эти рассказы, пока она, его родственная душа, продолжала покорно выполнять постылые женские обязанности, томясь в доме на Монтегю-плейс.

«Думаю, у нас с сестрой всяких развлечений и перемен в жизни не меньше, чем у других наших сверстниц, но мне все кажется скучным. Как бы я хотела объехать весь мир в скоростном поезде. Боюсь, если останусь дома, то просто сойду с ума».

Терпение Изабель постоянно подвергалось испытаниям. Едва Бертон совершил паломничество в Мекку, как исчез где-то в Индии. Книга о Мекке в одночасье сделала его знаменитым, но он не стал возвращаться в Англию, чтобы искупаться в лучах славы. Изабель молилась, мечтала о встрече, гордилась его успехами, но и тосковала, прячась за образом пышущей здоровьем юной красавицы. Она была высоким, крепким созданием, румяная, с золотисто-каштановыми волосами, пышной грудью и манящими голубыми глазами. Сохранился ее юношеский портрет: овальное лицо с тяжелым подбородком, аристократически крючковатый нос, тонкие губы поджаты, как у чопорной мисс, а не у страстной юной девы, какой она была на самом деле. Общее мнение было единодушным: все отмечали ее стать, а вот красавицей называли лишь некоторые. В мемуарах современников Изабель неизменно предстает как безупречно одетая, обворожительная, сиятельная и элегантная барышня.

Из Индии Бертон устремился в новый опасный поход. Изабель с гордостью и ужасом читала, что он возглавил экспедицию в абиссинский Харэр. Туда, как и в Мекку, не решался ступить ни один белый человек. Но Бертон переоделся арабским торговцем и все-таки пробрался туда. Ричард всегда питал слабость к маскарадным костюмам. Предположу, что его тяга к перевоплощениям как раз и приводила ко всем тем острым шуточкам и эпатажу, а также попыткам примерить на себя личину дьявола, которые так скандализировали публику. На Западе это лицедейство изрядно подмочило его репутацию. Викторианская Англия содрогалась от отвращения, стоило ей столкнуться с показным бесстыдством и куражом Бертона. Но на Востоке это приносило свои плоды. Бертон знал десятки диалектов, прекрасно говорил на фарси, хинди, арабском – или любом другом языке, необходимом для маскировки, а также умел преображаться не только внешне, но и внутренне. Все эти таланты не раз выручали его из беды.

Приключения Ричарда были столь же захватывающими, как сцены из «Тысячи и одной ночи», которую он позже переведет. Рассказ Бертона о паломничестве в Мекку стал одним из величайших произведений о путешествиях. Но среди сухих фактов, которые беспристрастно перечислял Ричард, красной нитью проходила другая сюжетная линия, повествующая о вкусе к жизни и восточном лукавстве. Это, должно быть, тревожило Изабель. Бертон описывал конфликты, которые разрешались не на дуэлях, а во время застолий и обильных возлияний; бурные празднества после Рамадана; свои самые успешные роли – персидского торговца (желанного гостя во всех гаремах) и врача (тоже дамского угодника). Увы, Ричард не мог остаться жить на оживленных базарах, которые просто обожал.

Однажды, купив плащ, какие носят все паломники, пересекающие пустыню, Бертон запрыгнул в седло и отправился в Мекку. Над ним раскинулось «небо, безжалостное в своей незапятнанной облаками голубизне, и ослепляющее солнце пронзало его своими лучами. Огненное дыхание самума облизывало пески. Он оказался в том жутком краю, где прохудившийся бурдюк или заноза в копыте верблюда сулили неминуемую гибель в бесплодном уголке земли, кишевшем дикими зверями и не менее дикими людьми». О, как сильно Изабель жаждала разделить с избранником все эти опасности, с какой страстью впитывала каждое слово его путевых заметок, охваченная и восторгом любви, и завистью… Конечно же, она была той самой женщиной, рожденной для скитаний с котомкой за спиной!

* * *

А теперь давайте обратимся к фактам и развеем тот романтический флер, который окружал имя Бертона. Он сбил с толку и Изабель, и широкую публику, среди которой путешественник слыл либо полубогом, либо негодяем. Репутация великого путешественника была столь же неоднозначной, как и его собственная натура. Он родился в знатной, но обедневшей семье. Среди его предков с одной стороны были ирландцы и шотландцы, происходившие от Роба Роя¹³, а с другой – французы, потомки бастарда Людовика XVI.

В Ричарде Бертоне не было ни капли восточной или цыганской крови, хотя жившие в Англии цыгане действительно носили фамилию Бертон и всегда принимали его за своего. «Зачем ты напялил этот черный пиджак?» – спрашивали они, глядя на его костюм с Савил-Роу¹⁴. Возможно, современники Ричарда задавались тем же вопросом, ведь строгий костюм-тройка и в самом деле смотрелся на Ричарде несколько неуместно. «Почему бы тебе не примкнуть к нам и не стать нашим бароном?» – такими словами неизменно приветствовали его цыгане. По крайней мере, они признавали его величие – никогда не осуждали и нравоучениями не мучали.

Не ставили под сомнение свое родство с ним и арабы. Возможно, где-то в родословной Бертона действительно затерялся арабский предок, одаривший потомка знойной восточной внешностью и темпераментом. Подобный возврат к корням можно объяснить только причудливым атавизмом. Теофиль Готье¹⁵, сам имевший андалусско-мавританское происхождение, считал именно так. «По прихоти природы, хотя и не без причины, – говорил он, – в Париже рождается араб, а в Оверни – грек. Загадочный голос крови, молчащий поколениями или издававший лишь слабый ропот, временами начинает говорить ясно. В общем смешении кровей раса берет свое, и некий забытый предок заявляет о своих правах… Великие миграции с плоскогорий Индии, набеги северных народов, вторжения римлян и арабов – все это оставило свой след. Из таких вот смутных воспоминаний, отголосков дальних стран и прорастают инстинкты, кажущиеся диковинными. Рождаются порывы, толкающие мужей оставить роскошную жизнь и ринуться в степи, в пустыню, в пампасы, в Сахару. Такие странники ищут своих собратьев».

Но нас интересуют не столько теории, сколько то, что современники Бертона единодушно соглашались с тем, что внешность у него не совсем европейская. Эксцентричная новеллистка Уида в мемориальном эссе, посвященном Бертону, писала: «Я часто размышляла об истоках его восточной физиогномии, совсем неанглийского акцента, поразительного азиатского обаяния…»

Он обладал внушительной фигурой и в любой одежде выглядел несколько грозно: причуды современной моды не могли скрыть ни его восточную внешность, ни свободолюбивую натуру. Особенно часто люди говорили, что у Бертона «цыганские» глаза, хотя так могли выглядеть и арабские. «Эти глаза с поволокой будто пронзали тебя и рассматривали что-то за твоей спиной», – отмечали все, кто знал путешественника. Эти «глаза хищной пантеры» в свое время впечатлили маленького Гарольда Никольсона¹⁶, позже написавшего, что у Бертона был «взгляд тигра и голос ангела». Суинберн писал о «невыразимом ужасе, застывшем в этих глазах, отчего они временами казались неземными».

Артур Саймонс¹⁷ называл их «угрюмыми глазами ядовитого змея»; он питал пристрастие к красочным эпитетам, и Ричард оказался удачным объектом для описания. Но на этом Саймонс не остановился. «У Бертона были арабские скулы и полные ужасающего цыганского магнетизма глаза, бронзовая кожа, упрямый рот, полускрытый за черными усами, причудливо свисавшими по обеим сторонам подбородка. Такие усы я часто видел у кочевников в Испании и Венгрии. Лицо Бертона, – продолжал Саймонс, – нельзя назвать красивым в привычном смысле: оно выражает животную свирепость, сдержанную ярость, дьявольское очарование. Его огромная голова создает ощущение трагического, почти болезненного величия. У него чувственные губы, а раздувающиеся ноздри будто вдыхают ароматы экзотических благовоний».

Думаю, этих описаний достаточно, чтобы представить, что именно так сильно взбудоражило Изабель. Также становится предельно ясно и то, почему миссис Арунделл была столь непреклонна. Каким бы прекрасным возлюбленным он не казался Изабель, в качестве зятя он вряд ли внушал доверие.

Ричард Фрэнсис Бертон родился в 1821 году в Хартфордшире¹⁸. Его отец, полковник Джозеф Неттервиль Бертон, был видным ирландцем, а мать – простолюдинкой-англичанкой. Дед по материнской линии хотел завещать внуку состояние в полмиллиона фунтов. Однако мать Бертона, питавшая чрезмерную привязанность к своему сводному брату, юристу-бездельнику, от имени сына отказалась от наследства, настояв, что деньги нужно непременно отдать ее брату. Тем не менее отец миссис Бертон решил поступить по-своему, поэтому приказал снарядить экипаж и отправился к юристу, чтобы составить завещание в пользу внука. Увы, выходя из экипажа, он умер на месте от внезапного сердечного приступа. Так малыш Ричард лишился того, что принадлежало ему по праву. Тот случай был первой превратностью судьбы, когда удача в последний момент ускользала от Бертона.

С самого детства он вел кочевой образ жизни. Его семья постоянно курсировала между Англией и Европой, пытаясь найти жилье подешевле и вылечить астму отставного полковника. Первенец Ричард, его брат Эдвард и сестра Мария были озорными детьми, настоящими непоседами. В обычные школы они почти не ходили, зато жизненного опыта приобрели достаточно, потому что подолгу слонялись по улицам теплых городов вроде Неаполя. Мальчики быстро научились управляться со шпагой и пистолетом. Братьям Бертонам нравилось драться на дуэлях, а еще ездить верхом, курить, играть в азартные игры – в общем беспутствовать во всех возможных формах. Никто из вереницы несчастных педагогов не мог совладать с этой парочкой.

В девятнадцать Ричарда отправили в Оксфорд, а Эдварда – в Кембридж. Поодиночке братья сделались куда более управляемыми. В Тринити-колледже Ричард не блистал. Рамки нагоняли на него тоску. Он терпеть не мог сырость, скверную стряпню и постоянный перезвон колоколов. Приятелей Бертон считал пресными и сетовал: «Я увяз среди бакалейщиков». И все же он по двенадцать часов в день проводил за книгами и хотел учить арабский. Однако профессор отказался заниматься с ним индивидуально, заявив, что обязанность университетского педагога – преподавать группе, а не отдельному студенту.

Поскольку желающих изучать арабский или хиндустани не набралось, Бертону пришлось полагаться на свои силы. Он придумал систему, которая, по его словам, позволяла изучить любой язык за два месяца (пусть и не в совершенстве). Возможно, дело было в том, что Ричард мог похвастаться не только загадочными арабскими корнями, но и природной склонностью к восточным языкам, а также прекрасной языковой памятью.

Однако в Оксфорде Бертону это не слишком помогло: на латыни он говорил с итальянским акцентом, а по-гречески – на античный манер, чем несказанно раздражал профессоров. Отец не разрешил Ричарду отправиться на службу в армию, так как требовал, чтобы сын стал священником. На этом, по мнению Бертона-старшего, тема была закрыта. Однако Ричард вновь ее открыл, добившись своего отчисления из университета. Сделать это оказалось просто.

Теперь полковнику пришлось считаться с мнением сына. Зачисление Ричарда в элитный полк семье было не по карману, поэтому нерадивого отпрыска отправили в армию Ост-Индской компании. Он срочно принялся учить хиндустани, и в июне 1842 года отплыл в Бомбей в ранге энсина¹⁹.

Первое знакомство Бертона с Индией вызвало у него почти такое же разочарование, как и Оксфорд. Трагическая Афганская война²⁰ завершилась еще до того, как корабль Ричарда пришвартовался. Активных боевых действий не предвиделось. Застой и будничная рутина гарнизонной жизни ужасали его, как и другого примечательного молодого офицера – Джона Николсона («Никал Сейна»), ставшего для панджабцев живой легендой²¹.

Раз военных действий не планировалось, путь к повышению оставался один – служба в штабе. Попасть туда можно было только благодаря связям или знанию языков. Бертон и прежде не отличался умеренностью – либо все, либо ничего, – вот и теперь всего за несколько лет блестяще освоил фарси, панджаби, пушту, синдхи, маратхи и множество других диалектов. Ричард был жаден до знаний и новых впечатлений. Индия поразила его не только потрясающими пейзажами, но и совершенно необычным укладом жизни, который можно было попробовать примерить на себя. В то время жены редко отправлялись вслед за мужьями в другую страну. Биби – белая жена – была диковинкой, а вот бубу – жена туземная – считалась допустимым компромиссом. Бертон завел себе местную любовницу, как и его сослуживцы, но в отличие от них познал и другие особенности индийской жизни.

Домашней идиллии ему было мало. Жена-туземка стала лишь одной из цепей, за которые он притянул Восток поближе. Вскоре, став учеником местных религиозных мудрецов, Ричард заслужил признание, и ему разрешили носить брахманский шнур²².

Бертон впитывал в себя все, что получалось найти на Востоке, – и священное, и греховное. От любовниц он узнал о восточной эротике. От сипаев – о приемах рукопашной борьбы, владении индийским мечом и копьем, о том, как управляться с резвыми скакунами, на которых мог усидеть лишь местный наездник. Бертон преодолел свой страх перед змеями и даже научился их зачаровывать.

Вскоре он начал писать рассказы о своих похождениях в национальных костюмах, которые позже помогут ему пуститься в по-настоящему удивительные приключения.

Переодевшись в белуджа²³, Бертон вместе с местными племенами ушел в горы, чтобы освоить соколиную охоту. После этого он стал помощником офицера, проводившего инспекцию в Синде. Капитан Скотт, племянник знаменитого сэра Вальтера Скотта, оценил познания подчиненного. Благодаря ему Бертон стал агентом тайной полиции и еще глубже познал секреты местной жизни. Это была опасная игра. Бертон отрастил волосы и отпустил бороду, его лицо, и так от природы смуглое, покрылось бронзовым загаром. Вскоре он уже с легкостью выдавал себя за пуштуна, перса или джата – индийского цыгана, и ни у кого из местных не вызывал подозрений.

Любимым амплуа Ричарда был Мирза Абдулла – торговец, наполовину перс, наполовину араб. Такое «происхождение» объясняло, откуда у Бертона акцент и почему он допускает ошибки в речи. Днем, преобразившись в уличного торговца, Ричард сидел на базаре, притворяясь, что дремлет: слушал, наблюдал, делал заметки… Ночью же он приходил с докладом в британский военный лагерь – и снова растворялся во тьме, чтобы снова появиться на базаре под личиной торговца. Мирза был словоохотлив, болтал, располагая к себе собеседников, а с женщинами – лучшими источниками новостей и сплетен – становился особенно щедр. Бертон многое узнавал: как-то раз ему сообщили о зреющем заговоре. Ричард сообщил об этом властям, но те, конечно же, ничего не предприняли.

Бертон всегда был плодовитым автором – писал бессистемно, но был в этом занятии совершенно неутомим. К моменту смерти из-под его пера вышло более восьмидесяти томов сочинений с сухими научными описаниями антропологических и географических особенностей других стран, а также нравов их обитателей. Он обладал обширными познаниями в медицине и даже самые удивительные факты излагал с профессиональной скрупулезностью. Невозможно было угадать, какую тему Ричард решит раскрыть в следующем томе. Он описывал подробности интимной жизни народа суахили, влажные джунгли, где «сексуальные потребности слабого пола превосходят потребности сильного» (нимфомания была излюбленной темой Бертона), табу и магические ритуалы, заболевания мочеполовой системы, в том числе и венерические, методы кастрации, например удаление яичников, с помощью которого «австралийцы» (так он называл аборигенов) регулировали рождаемость, сексуальные инстинкты обезьян, обрезания и изнасилования. Все это запросто могло сопровождаться статистикой осадков или рассказом о поведении загнанного в ловушку гиппопотама. Иными словами, книги капитана Бертона, как вы понимаете, не слишком подходили для чтения в английских литературных салонах.

Темы произведений Ричарда были колоритны, а вот слог, напротив, бесцветен. Для описания писательской манеры Бертона прекрасно подходит выражение le style n’est pas l’homme²⁴ – стиль не отражает человека. Все, о чем он пишет, а также его суждения и размышления интересны. Но вот его литературные навыки весьма заурядны (и это единственное, что в Бертоне было посредственным): яркие драматичные события он излагает пусть и подробно, но крайне сухо.

Один романтический эпизод из своей жизни Ричард запомнил навсегда. Знатная персидская красавица ответила взаимностью на его ухаживания и тайком встречалась с ним лунными ночами, пропитанными ароматом жасмина. Роман был страстным, словно у Лейли и Маджнуна²⁵. Бертон начал задумываться, не остаться ли в роли восточного торговца навсегда, но не успел он принять решение, как его черноглазая газель умерла.

Выживи она, мир, вероятно, никогда бы не услышал о великом путешественнике Ричарде Бертоне: возлюбленная могла бы стать для него поводом окончательно превратиться в «туземца». После ее смерти он был безутешен. Его сестра леди Стистед говорила, что, стоило брату заговорить об умершей, его переполняла невообразимая скорбь. С другой стороны, Мария, возможно, намеренно преувеличивала трагизм той истории, потому что не могла смириться с положением, которое позже в сердце Бертона заняла Изабель.

В те годы генерал-майор сэр Чарльз Нейпир, завоеватель Синда, пытался установить мир в стране. Стремления им двигали благие, однако заканчивалось все каждый раз плачевно. Одной из самых нашумевших реформ генерала стала отмена местных обычаев. Например, раньше богатый преступник мог заплатить бедняку, чтобы того казнили вместо него. Когда по распоряжению Нейпира в первый раз повесили настоящего преступника, возмущению местных жителей не было предела. Позже, когда генерал отменил право супруга повесить неверную жену, реакция была еще более бурной. Женщины пришли в восторг от такого послабления в законе, а потому вскоре начали злоупотреблять своей свободой, да так, что разъярились не только мужья. Однажды к сэру Чарльзу заявилась целая делегация проституток, которые пожаловались, что замужние дамы («любительницы») теперь отбирают у них хлеб.

Нейпир быстро оценил редкие таланты лейтенанта Бертона и назначил его своим официальным переводчиком. Вскоре генерал стал давать ему секретные поручения. Одним особо опасным заданием было незаметно ускользать из офицерской столовой и под прикрытием пробираться в бордели Синда, чтобы изучать и описывать местные сексуальные практики: британские власти полагали, что об этом следует знать.

■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■ ■ ■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■.²⁶ Афганцы, писал Бертон, в большинстве своем были странствующими торговцами. Каждый караван сопровождали  ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■.

■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■²⁷ писал Бертон и даже утверждал, что это стало одной из причин кабульского восстания 1841 года, унесшего жизни Макнотена, Бёрнса и других британских офицеров. А все из-за «эпидемии» блуда, вспыхнувшей среди афганских жен, которые истосковались по мужскому вниманию. По мнению Бертона, в 1856 году пренебрежение женами также привело к «форменному восстанию гаремов, когда даже дамы благородных кровей не желали покидать офицерские казармы». Произошло это во время неудачной кампании, которую вела Бомбейская армия сэра Джеймса Аутрама.

Для Бертона, жадного до изучения антропологических особенностей, задание Нейпира стало настоящей удачей, хотя многие биографы нашего героя деликатно обходили стороной этот эпизод его жизни. «Он погрузился в невообразимые глубины персидского порока», – писал один. «Это задание было одним из самых гнусных, какие только мог получить офицер и джентльмен», – резюмировал другой.

В свои двадцать с небольшим Бертон уже повидал многое. Более того, по его примечаниям к «Тысяче и одной ночи» становится понятно, что он принимал все особенности восточной жизни без каких-либо предубеждений. После четырехмесячной работы Бертон составил подробный доклад о своих наблюдениях, но попросил не публиковать его, а оставить только в распоряжении командира.

К сожалению, Нейпира вскоре отозвали, и он забыл про отчет. Документ пылился среди других бумаг, а когда его нашли, последствия для Бертона оказались катастрофическими. Содержание отчета тут же стало ассоциироваться с самим Ричардом, превратив его в персону нон грата для всех офицеров Ост-Индской компании. Все надежды на повышение тут же пошли прахом. Молодые лейтенанты – вчерашние новобранцы – продвигались по службе в обход него. Для Бертона это стало горькой пилюлей. Стороннему наблюдателю показалось бы, что он махнул на службу рукой и с головой погрузился в мусульманскую теологию, даже стал магистром суфийского ордена. Однако в сердце Ричарда крепла обида, подогреваемая постоянной немилостью властей.

Общество сослуживцев ему опостылело, и Бертон с головой погрузился в научные исследования – задумал составить словарь обезьяньего языка. Для этого он поселил в своем доме сорок особей разных приматов. Каждому из подопечных он определил роль. Так среди обезьян были доктор, капеллан, камердинер, адъютант. Такая пародия на настоящие армейские порядки немало раздражала полк, в котором числился Бертон. Одну особенно симпатичную обезьянку с гладкой шерсткой Ричард провозгласил своей женой. Он украшал ее ушки настоящими жемчужными серьгами и сажал рядом с собой за обеденным столом. Там у каждого из подопытных Бертона было свое место, а еду им подавали слуги. Сам он считал все происходящее чрезвычайно забавным.

Со временем Бертону удалось вычленить около шестидесяти слов, которых оказалось достаточно, чтобы вести с обезьянами своеобразные беседы. К сожалению, заметки и словарь Ричарда сгинули во время пожара на складе, уничтожившего, помимо прочего, многие из его восточных сокровищ, включая бесценные индийские и персидские рукописи и огромную коллекцию костюмов.

Однако возня с обезьянами не могла надолго отвлечь Бертона от размышлений о том, насколько бессмысленна армейская служба. Когда ему запретили участвовать в Мултанской кампании (некий злопыхатель приложил к его заявлению тот самый синдский отчет) и при этом туда отправили щеголеватых новобранцев, едва способных связать два слова на хиндустани, у Ричарда случился нервный срыв. Последовавшая за ним лихорадка едва не убила Бертона. Немногочисленные друзья погрузили его на носилки и отправили домой на ближайшем корабле.

Семь лет верной службы, гениальные идеи и глубочайшие познания в области индийской жизни не принесли ему ничего. «Злобный демон-карлик по имени Протекция, как обычно, одержал верх», – писал Ричард, преисполняясь горькой обиды. Поражение в подобных битвах он потерпит еще не раз.

Но мужчины вроде Бертона не умирают из-за разбитых надежд в двадцать семь лет. Такие личности обычно увядают медленно. Сначала распад почти незаметен и набирает обороты только после нескольких сокрушительных поражений. Нечто похожее случилось, например, с Лоуренсом Аравийским. Постоянная несправедливость и разочарования сгубили Бертона-путешественника к сорока пяти годам, хотя он и дожил до шестидесяти девяти. Но пока это было лишь первое разочарование, и, вернувшись из Индии, Бертон начал медленно приходить в себя и писать книги о том, что узнал. Постепенно его снова охватила былая страсть. Бертону всегда хотелось посетить главные религиозные объекты мира: закрытые города постоянно манили его. Он мечтал исследовать Африку, пересечь Китай и добраться до Тибета, отправиться в паломничество в Мекку…

Его увольнение еще не закончилось, поэтому Бертон отправился с семьей в Булонь. Там он проводил много времени в фехтовальном зале, которым управлял мастер Константин – знаменитый maître d’armes. Вскоре Ричард и сам удостоился этого титула за мастерство и оригинальные приемы ведения боя, придуманные им самим.

Первая встреча с Судьбой в лице мисс Изабель Арунделл, судя по всему, не произвела на Бертона никакого впечатления. Да и с чего бы? Это для Изабель Бертон был Судьбой, ее собственной Меккой, а вот его Судьбой была сама Мекка, то есть Восток. Нет никаких сомнений, что он любил супругу и никогда и не думал о женитьбе на ком-то другом (кроме погибшей черноокой газели из Персии), но по сути своей Ричард не относился к числу людей, которые глубоко нуждаются в близких отношениях.

По словам Теддера, библиотекаря клуба «Атеней», где Бертон позже проведет множество часов за написанием книг, тот был помесью бенедиктинского монаха, крестоносца и флибустьера – крайне неудачное сочетание качеств с точки зрения любой жены. В любом случае после первой интригующей встречи с миловидной юной девицей, какой Изабель, наверняка, показалась Бертону, он и думать о ней забыл. Но ему и не полагалось знать ни о цыганском пророчестве, ни о перчатках и поясе, бережно хранимых его новой знакомой. Тогда Бертон даже не подозревал, насколько сильны страсть и решимость Изабель связать с ним свою жизнь.

А дальше настало время для главного приключения в жизни Ричарда, того самого, которое сделает его личностью исторической, а его имя – символом торжествующего авантюризма. Как Марко Поло ассоциировался с Китаем, Колумб – с Америкой, Ливингстон – с Африкой, Бертона станут отождествлять с Меккой. С Меккой! Загадочным исламским городом, святая святых, до которого нужно восемь долгих дней добираться по пескам коварной Аравийской пустыни, – тем местом, где не мог ни жить, ни находиться ни один неверный. Ричард предложил Королевскому географическому обществу спонсировать его экспедицию по неизведанным пустошам Аравийского полуострова. Идею одобрили, поэтому Ост-Индской компании волей-неволей пришлось предоставить Бертону еще один год отпуска.

Ричард знал, что на кону его жизнь, а смерть – одно из самых мягких наказаний, какое может ждать неверного пса, дерзнувшего пробраться в этот священный город. Потому он решил натянуть на себя мусульманскую личину еще до выезда из Лондона. Одежду, вещи, да и вообще всего истинного себя он оставил на хранение в доме друга – единственного, кто был посвящен в подробности его авантюры. В одну прекрасную ночь Ричард Бертон просто растворился в осеннем тумане, а вместо него на свет появился мужчина иной расы и профессии – афганец-мусульманин, направляющийся в Каир.

Бертон описал это увлекательное приключение в мельчайших деталях: рассказал, как осваивал религиозные ритуалы, тренировал диалектное произношение и создавал костюмы, чтобы полностью перевоплотиться по прибытии на Восток. Наш герой осуществил все задумки, кроме одной. Мы не будем здесь вдаваться в подробности и объяснять, почему этот второстепенный план сорвался, просто скажем, что Бертон не стал узнавать, можно ли завозить арабских скакунов в Индию, где эта порода вырождалась. У него хватало хлопот и без того, чтобы заключать опасные сделки в пустынных краях.

Ричард с упоением повествует, как после череды невероятных приключений ему удалось пробраться в священный город. Но если его предшественник, Буркхардт²⁸, паниковал, то Бертон перед лицом опасности сохранял отрешенное спокойствие. Окруженный пылкими верующими, которые разделались бы с ним самым жестоким образом, появись у них хоть малейший повод для подозрений, он пронес с собой бумагу и карандаш и даже сумел кое-что записать о Каабе, главной мусульманской святыне. Именно это и стало его самым выдающимся достижением: Бертон, одновременно исполненный благоговения и научного интереса, совершил хадж вместе с верующими, как мусульманин среди других мусульман.

Позже, когда книга «Паломничество в Медину и Мекку» (The Pilgrimage to Al-Medinah and Meccah) принесла ему мировую известность, ни один араб не осудил Бертона – настолько безупречны были и его познания в исламе, и благочестие. Он был магистром суфиев, одним из верующих, дервишем, а после паломничества получил еще и право называться «хаджа». Зеленый тюрбан Бертон носил по праву.

Много лет спустя Даути²⁹, совершивший хадж по тому же маршруту, в крайне нелестных выражениях высказался о пользе переодевания в мусульманскую одежду. Но, как с легкой иронией отметила овдовевшая к тому моменту Изабель, когда писала мемуары о супруге, Ричард не маскировался. Он просто стал мусульманином. Он больше не был Бертоном в костюме араба, он был арабом-Бертоном.

Такое глубокое принятие мусульманской жизни и веры наложило отпечаток на личность Ричарда, до конца жизни в нем была заметна некая двойственность. Он и сам вскользь отмечал это в своих книгах: «Во мне было слишком много арабского, чтобы бесконечная подготовка к отправке каравана меня утомила». Или: «Мой родной язык – арабский». Даже его отношение к женщинам, к браку, к Изабель были поистине восточными.

Сама Изабель в то время томилась дома и жила в ожидании новостей о Бертоне. Она штудировала его книги, читала и перечитывала «Соколиную охоту в долине Инда», «Джатов Синда» и даже «Полный комплекс упражнений со штыком», а потом поражала светские собрания пространными цитатами из этих диковинных произведений. После хаджа Бертон прославился, и Изабель надеялась, что объект ее воздыханий вернется в Англию выступить с лекцией. «Боже, молю тебя, молю!» – появлялось рефреном на страницах ее дневника.

Говорят, что вера – это любовь, принявшая форму желания. Вера Изабель подверглась страшному испытанию, когда она узнала, что Бертон, стоило ему завершить в Египте книгу о Мекке, вернулся в строй своего полка в Бомбее. «Вместо того, чтобы вернуться сюда, он отправился в Бомбей! Я греюсь в лучах его славы, – писала Изабель, – но я одинока и нелюбима. Неужели нет для меня надежды? Неужели судьба не сжалится над моим влюбленным сердцем?»

Находясь на пике славы после своего триумфального возвращения из Мекки и решив при этом снова отправиться в Бомбей, Ричард пренебрег общественными условностями, что вообще было ему свойственно. Это стоило ему признания и наград. Вместо того, чтобы приехать в Англию, где его ждали с распростертыми объятиями, и оседлать волну собственной популярности, Бертон плюнул на все и отправился обратно в расположение небольшого корпуса Индийской армии, хотя там его до сих пор называли Диком-проходимцем и «белым негром».

А вот в том, что Ричард задержался в Каире, ничего удивительного нет: он всей душой полюбил арабские народные легенды и литературу задолго до того, как взялся за перевод «Тысячи и одной ночи». Наверняка Бертон не раз слышал сказки из «Ночей» в исполнении соблазнительных багдадских сказительниц. Однако легенды, которые легли в основу знаменитого сборника арабских сказок, на самом деле зародились в Каире в XIV веке. Изначально они были записаны на одном из наречий арабского – языке мамлюков, которые их и придумали. Именно поэтому Ричард и решил какое-то время пожить в Египте. Там Бертон присоединился к одному из орденов дервишей, чья компания, несомненно, порадовала бы любого увлеченного востоковеда вроде него.

Во время своего пребывания в Египте он закончил эпическую поэму «Касида, или Песнь высшего правосудия», про которую Изабель позже скажет: «Это самая яркая жемчужина восточной поэзии из тех, что я слышала или могла вообразить. Не думаю, что среди произведений, вышедших из-под пера Хафиза, Саади, Шекспира, Мильтона, Суинберна или кого-то еще, найдется хоть одно равное ей».

Тем временем Бомбей уже не мог утолить жажду странствий Бертона, и он отправился путешествовать дальше. Следующей его целью стал Харэр в абиссинском Сомалиленде – очередной город, за которым закрепилась слава неприступной крепости. Ни один из белых людей, ступивших туда, не выжил. Тридцать европейских путешественников пропали за его стенами. Говорили, что Харэр – одновременно и центр восточноафриканской работорговли, и оплот мусульманской культуры. Неудивительно, что место это обросло загадочными и зловещими легендами.

Конечно же, Бертон всеми силами рвался туда. Харэр имел огромное стратегическое значение: его главный порт, Бербера, был лучшей гаванью на западном побережье Индийского океана, а потому в Ост-Индской компании на город поглядывали с любопытством. Тем не менее этот энтузиазм военных сочетался с осторожностью. А потому Бертон получил отпуск, но денег на экспедицию ему не выделили. Правительство тоже одобрило идею, но лишь издали, и никакой протекции путешественнику не гарантировало. Но ни тогда, ни позже недостаток финансирования не мог сдержать Бертона: почти все расходы он взял на себя.

В 1855 году после череды всевозможных интриг и задержек Ричард отправился в Харэр в сопровождении трех лейтенантов Бомбейской армии – Строяна, Спика и Херна. Об этой дерзкой экспедиции можно прочитать в книге «Первые шаги по Восточной Африке».

В наше время каждый фокусируется на своей задаче: один перелетает Атлантику, второй становится чемпионом мира по боксу, третий покоряет Эверест, пишет бестселлер или совершает научное открытие. Но Бертона отличала многогранность, присущая гениям. Он был лучшим востоковедом своей эпохи, покорителем Великих озер, одним из выдающихся лингвистов, автором лучшего перевода «Тысячи и одной ночи», а кроме того – доктором наук, (пусть ему и не хватало формальной степени), пытливым исследователем, автором теорий, которые, хоть и звучали наивно, но на деле предвосхитили труды Фрейда и Юнга.

Экспедиция в Харэр началась удачно. Под видом мусульманского купца Бертон успешно пробрался в неприступную твердыню, добился аудиенции у грозного эмира, сделал кое-какие заметки и с триумфом удалился, чтобы воссоединиться со своими спутниками в лагере. Но те попали в засаду. Началась страшная бойня, в которой триста пятьдесят диких сомалийцев атаковали крохотную стоянку путешественников.

Строяна убили. Пока варвары макали страусиные перья своих головных уборов в его кровь, тяжело раненные Спик и Бертон мечами прорубали себе путь сквозь ряды неприятелей. Нижняя челюсть и нёбо Ричарда были пронзены копьем; от той раны у него на всю жизнь остался страшный шрам.

После военного суда Бертона ждала не слава, а порицание, и он вновь вернулся в Англию больным и разбитым. Тем не менее он повидал много удивительных вещей – материала для новой книги набралось достаточно.

Однако, когда в Туманном Альбионе узнали подробности приключений Бертона – по сути, куда более впечатляющих, чем хадж, – тот снова стал знаменитым. Сегодня мы избалованы книгами и фильмами о путешествиях, а еще у нас есть возможность отправиться в туристическую поездку на другой край света, поэтому нам трудно представить, с каким жадным интересом викторианская Англия следила за первооткрывателями. Тогда в мире было столько всего диковинного, неизведанного и неисследованного. Публика затаив дыхание наблюдала, как лекторы водят указкой по изображениям, которые показывал волшебный фонарь³⁰. Путешественников XIX века окружал ореол таинственности и почтения, подобный тому, который сейчас окружает физиков-ядерщиков. Бертон, Ливингстон и дю Шайю вызывали у молодежи такой же восторг, как в XX веке космонавты.

Генрих Барт вернулся из путешествия по Сахаре. Анри Дюверье писал о таинственных туарегах. Фердинанд де Лессепс руководил строительством Суэцкого канала, а Джон Рей обнаружил в Арктике эскимосов. Когда Арминий Вамбери вернулся из экспедиции по Азии, Англия одарила его почестями, и повсюду его засыпали вопросами – от министерства иностранных дел до манчестерских текстильных заводов.

* * *

Драматические рассказы о последних подвигах Бертона и нападении, которое он пережил, стали для Изабель настоящим кошмаром. «Молю, Боже, молю!» И ей было о чем молиться: о том, чтобы Ричард выжил, прославился и получил заслуженную награду, чтобы вернулся – и каким-то чудом повстречался с ней.

Когда Бертон наконец приехал на родину, он обнаружил, что его славу и истории о его похождениях (какими бы невероятными они ни были) затмили новости о Крымской войне. Какое-то время он вел размеренную жизнь в городе Бат, описывал свои приключения, донимал правительство требованиями отменить рабство и аннексировать Сомалиленд – но безуспешно. В конце концов ему удалось добиться назначения в штаб под командованием генерала Битсона. Бертон надеялся, что в Крыму наконец поучаствует в боевых действиях, но вместо этого ему поручили заняться формированием корпуса башибузуков³¹ в Турции.

Эти недисциплинированные османские наемники доводили английских офицеров до белого каления. Бертон же прекрасно подошел на роль их командира. Чтобы навести в их рядах порядок, он решил обучить их фехтованию и навыкам кавалерийского боя, а также покончить с их привычкой постоянно устраивать между собой дуэли. Поединки между двумя башибузуками выглядели так: в одну руку противники брали пистолет, в другую – стакан ракии; тот, кто осушал его первым, первым и стрелял. Обычай, конечно, зрелищный, но слишком уж быстро из-за него сокращался личный состав.

Однако, прежде чем Бертон успел попасть на поле боя, Карс³² пал – причем это был политический маневр, а не удачная военная операция. У Ричарда эти новости вызвали отвращение, о чем он заявлял направо и налево – увы, не думая, что его слова могут истолковать превратно. Вскоре его отозвали в Лондон, чтобы он дал показания по делу Битсона.

Изабель вздохнула с облегчением. Все это время она донимала Флоренс Найтингейл, желая пробраться в Крым, к Ричарду, но та не спешила ей помогать. Знаменитая сестра милосердия вежливо отказала, подметив, что Изабель слишком юна и неопытна. Девушку это привело в отчаяние, ведь в Крым тогда ехали многие женщины, которые, в отличие от Изабель, вовсе не горели жаждой приключений.

Крымская кампания стала одной из последних войн, где еще сохранялись отголоски эпохи рыцарства и соответствующих светских ритуалов: в военных лагерях все время находились гражданские из числа горячих патриотов, вивандьерки³³ и прочие сопровождающие. Жены и дети офицеров часто путешествовали с отцами семейств и обустраивались где-нибудь рядом с передовой. Некоторые девушки даже приезжали, чтобы выйти замуж за суженого прямо на фронте и там и провести медовый месяц.

Но Изабель ждал иной жребий. Столкнувшись с препятствиями со всех сторон, она с головой погрузилась в благотворительность и начала помогать падшим женщинам из лондонских трущоб. Сама того не подозревая, Изабель подтвердила бертоновскую дофрейдовскую теорию о том, что большинство женщин подаются в медсестры и отдают себя служению другим, чтобы выплеснуть подавленное сексуальное желание: «Я наблюдаю, как многие женщины получают извращенное удовольствие от помощи калекам и умирающим, и прихожу к выводу, что так выражают свою потребность в любви те, кто не может соединиться с объектом своего желания обычным способом».

Право же! У этого гнусного капитана Бертона не было ничего святого! Он попытался осквернить и развенчать даже священный викторианский культ сестер милосердия – этих ангелов-хранителей всех страждущих.

Иногда до Лондона долетали слухи о забавах Бертона в черкесских гаремах Босфора, что омрачало жизнь Изабель. Но не обходилось и без проблесков надежды. В июне 1856 года на скачках в Аскоте, среди толпы акробатов, букмекеров и зазывал – неизменного сборища, словно сошедшего с полотна «День дерби» кисти Фрита, – Изабель увидела Хагар Бертон. Предсказательница из эссекских лесов тут же узнала девушку.

«– Ты Маргаритка Бертон? – сразу спросила она.

Я покачала головой:

– Ах, если бы! (Интересно, что в тот момент вытворял Ричард на берегу Босфора?)

Ее лицо озарила улыбка:

– Терпи! Скоро все свершится…»

Тут подруг разделила толпа, и они больше никогда не встречались. Зато через два месяца – что бы там ни происходило в черкесских гаремах – Ричард сделал Изабель предложение.

2

В один знойный августовский день, когда Изабель и ее сестра Бланш прогуливались по Ботаническому саду, они снова увидели Ричарда Бертона. Он сразу же узнал девушек, и казалось, что в мире все наконец встало на свои места. Следующие две недели сплошь состояли из волнующих встреч. Бертон узнал, что Изабель прочла все его книги, запомнила каждый момент его приключений. Он говорил и говорил, а на крупном, луноподобном лице девушки отражались то восторг, то негодование, то зависть.

Ричард Бертон

Изабель попросила его пояснить некоторые эпизоды «Танкреда» и с жадностью внимала каждому слову собеседника. Какой мужчина смог бы устоять перед таким вниманием? Уж точно не Бертон, который в тот момент ощущал себя одиноким и разочарованным. В конце концов он позвал ее замуж.

«Разве не это мне предсказали?» – самодовольно написала в дневнике Изабель. «Не нужно спешить с ответом, – сказал ей Бертон, – ведь для тебя это серьезный шаг. Тебе придется попрощаться со своей семьей и всем тем, к чему ты привыкла, а новая жизнь будет похожа на ту, что вела леди Эстер Стэнхоуп. Я вижу в тебе задатки», – загадочно добавил он, возможно представляя, как Изабель разделит с ним жизнь на колесах.

В то время Бертон подмечал: «Мужчины, вступающие в брак по христианским обычаям [то есть те, что берут в жены только одну женщину – Прим. авт.], должны быть особенно осторожны».

Изабель же о его мыслях не подозревала (или они ее не смущали). Главное, что Бертон сделал ей предложение!

«Словно Луна сошла с неба и сказала: "Ты так долго и слезно меня звала, и теперь я с тобой". Но он не догадывался о моей долгой любви, а потому подумал, что я погрузилась в прагматичные размышления.

– Прости. Не следовало просить о столь многом, – сказал Ричард.

В тот момент я наконец оправилась от изумления и произнесла:

– Я не хочу ничего обдумывать – на это у меня было пять лет… Грызть корки хлеба и жить с тобой в одной палатке для меня слаще, чем быть владычицей всего мира. А потому я говорю тебе да, да, ДА!»

Однако за мимолетными днями райского блаженства последовал очередной период долгого ожидания, ведь вскоре Бертон отплыл в Африку искать истоки Нила. О, как Изабель, должно быть, ненавидела эту колыбель человечества! Черный континент – не чета живой сопернице, тягаться с ним было непросто. В дневнике Изабель сохранилась интересная запись о событиях того времени. Их помолвка еще оставалась в тайне, и точную дату отправления Ричард невесте не сообщил, потому что страшно боялся прощаний (а может, его пугал чрезмерный пыл возлюбленной).

Как бы то ни было, она пошла в театр и, как ей показалось, увидела жениха в одной из лож напротив. Мужчина пристально смотрел на Изабель, но никак не отреагировал, когда она поманила его. Той же ночью Изабель приснилось, что возлюбленный стоит у ее кровати. «Прощай, бедное дитя. Мое время подошло к концу, и мне пришлось тебя покинуть, – молвил он. – Но не печалься. Не пройдет и трех лет, и я снова к тебе вернусь, ведь я твоя Судьба. До встречи».

«Он указал на часы – было два часа ночи. В руке он держал письмо. Его цыганские глаза встретились с моими, и он сказал: "Оно для твоей сестры – не для тебя", – и положил письмо на стол».

Остаток ночи Изабель провела, содрогаясь от горьких слез. В восемь утра почтальон принес то самое письмо, которое привиделось ей во сне. Адресовано оно было Бланш, но внутри содержалось послание для Изабель.

«Ричарду было слишком больно со мной расставаться, и он решил, что так нам обоим будет проще. Он молил Бланш деликатно рассказать мне обо всем, а потом передать письмо: в нем Ричард заверял, что в тысяча восемьсот пятьдесят девятом мы воссоединимся… Он получил секретную информацию и был вынужден срочно покинуть Англию без лишнего шума, иначе ему пришлось бы выступать свидетелем на готовящемся военном трибунале. Накануне в половине одиннадцатого Ричард покинул свою лондонскую квартиру (я в тот момент была в театре) и в два часа ночи отплыл из Саутгемптона – тогда он и привиделся мне в спальне».

Позже Изабель утверждала, что между родственными душами на психическом уровне существует особая связь, которая позволяет им общаться, находясь вдали друг от друга. Однако это было слабым утешением, ведь Ричард все равно был на другом континенте. Сам он, к слову сказать, воспринял предстоящую трехлетнюю разлуку весьма философски.

Изабель убрала письмо в мешочек, который отныне носила на шее, и вернулась к беспрестанным молитвам.

Спору нет: Изабель с упоением играла роль томящейся от тоски влюбленной девушки. Однако любой согласится, что три последних года своей юности она потратила впустую. Изабель уже исполнилось двадцать восемь – по тем временам возраст вполне зрелый.

«Я люблю и любима – в этом смысл моего бытия, – философствовала она. – Какие бы превратности судьбы меня ни ждали, к чему бы это все ни привело – он меня полюбил, и мое будущее связано с ним. Мое ревнивое сердце не терпит компромиссов: оно либо получит свое, либо разобьется…»

Когда речь заходила о возможных соперницах, Изабель хранила относительное спокойствие. Мрачная Африка, по ее мнению, в этом отношении не представляла особой угрозы. Кроме того, силу духа Изабель поддерживало постепенно сбывавшееся пророчество Хагар Бертон: «Вы – одна душа в двух телах: ни жизнь, ни смерть не разлучат вас надолго». О! Как же прекрасно это звучало! Изабель была просто обязана верить в свою счастливую звезду – Утреннюю звезду, которую Хагар нарекла звездой Изабель!

«Я верю, что наши души часто встречаются друг с другом и смотрят на одну и ту же звезду, – писала Изабель. Она верила, что от судьбы не уйти ни в этом мире, ни в ином. – Если в этой жизни не сложится, значит, в следующей».

Ричард все равно станет ее – здесь или там. Разве не это было предсказано?

Слушать, как Бертона обсуждают на каждом углу, было для нее сладкой мукой. О нем говорили с благоговейным придыханием, ведь в те времена экспедиция к истокам Нила считалась чем-то вроде эксперимента по преодолению звукового барьера. К тому моменту некоторые представители высшего света Лондона успели не понаслышке узнать о сложном характере Ричарда. Те, кому Бертон не угодил, вовсю распускали о нем слухи. Например, однажды он швырнул скальп в сидевшую за другим концом стола хозяйку дома. А все потому, что она попросила привезти ей какой-нибудь сувенир из путешествий. Отличился Бертон и тем, что оправдывал каннибализм.

Обычно Ричард оставался равнодушным к сплетням; более того, одним из его любимых занятий было эпатировать почтенных буржуа. Он всегда тщательно скрывал свою истинную суть за маской дьявола. Однако, когда поползли слухи о том, что в Турции его поймали во время вылазки в гарем и подвергли традиционному наказанию – оскоплению, – Ричард пришел в ярость. Реакция его была на удивление банальной: все самцы крайне уязвимы, когда речь заходит о щекотливом вопросе мужского достоинства. А вот Изабель, судя по всему, была не в том положении, чтобы опровергать эту сплетню. Вместо того, чтобы по обыкновению броситься защищать возлюбленного, она смолчала.

При этом Изабель разгадала, что Ричард втайне жаждал славы. Она называла это желание «Амбицией» и всецело его разделяла.

«Я знала, что он заслужил признание в литературном мире, среди мужчин, в джентльменских клубах, в Королевском географическом обществе. Но мне хотелось бы, чтобы его слава достигла и высшего света… Я также знала, что, если о ком-то говорят в элитных кругах "правильным" образом, его известность начинает быстро расти».

Вот так, сочетая в себе практичность, здравый смысл и мистическую преданность, Изабель развернула пожизненную миссионерскую кампанию. Верой ее был, конечно же, Ричард. Со временем эта кампания разрастется до гигантских масштабов: годы спустя именно благодаря усилиям Изабель Бертона оправдают после позорного увольнения с консульского поста в Дамаске. Многие, в частности чиновники Форин-офиса³⁴, будут бояться почти религиозного рвения миссис Бертон.

Одной девочке, росшей в викторианской Англии, проповеди Изабель запомнились на всю жизнь. Лора Хейн Фрисуэлл описывала в своем дневнике визиты «модно одетой дамы»: «Такими я в детстве представляла принцесс… Она приходила и говорила часами напролет, и все ее речи были о правительстве и дорогом Ричарде». Очарованной и несколько озадаченной девочке «Ричард казался сказочным принцем, а правительство – злобным троллем». Сама Изабель примерно так и видела ситуацию.

Но пока она все еще оставалась мисс Арунделл, а потому ей приходилось быть осторожной. Она даже не могла открыто выступать в роли невесты. Помолвку до поры до времени стоило держать в тайне и от общества, и от родни, а самое главное – от матери Изабель, считавшей Бертона атеистом и проходимцем.

Партнер по переписке из Ричарда вышел неважный: долгие месяцы тянулись без единой весточки. В январе 1857 года Изабель прочла в газетах, что он отправился из Бомбея в Занзибар. Странно было бы ожидать, что Бертон станет отправлять письма из диких африканских краев, куда она все равно не смогла бы направить ответ, однако отсутствие получателя Изабель не смущало. По ночам она писала ему, как писала каждый день в своем дневнике, а потом шла на почту и посылала свои письма в никуда.

Ни саму Изабель, ни ее образ жизни не назовешь типично викторианскими, ведь она обладала куда большей свободой и независимостью, чем ее современницы. Когда ее сестра и зять поехали в длительное свадебное путешествие по Европе, Изабель отправилась с ними. Молодожены бесцельно колесили по странам, упиваясь обществом друг друга, а она упивалась своей любовью. Каждый пейзаж навевал мысли о Ричарде: избранник поднимался вместе с ней в Альпы… плавал на гондоле…

«В Ницце мои окна выходили на сад, где росло африканское дерево, за ним простиралось море, а еще дальше были Африка и Ричард».

Куда бы ни поехала Изабель, она всюду возила с собой портрет Ричарда в арабском костюме. Некий месье Перне, случайный знакомый, однажды увидел этот портрет над фортепиано в ее доме. Он был так впечатлен романтической историей любви, что тут же сочинил вальс, который назвал «Ричард в пустыне», и пообещал позже написать либретто. Все красоты Европы Изабель воспринимала через призму своей любви к Бертону. В Пизе он когда-то ходил в школу, и теперь Изабель поднялась на Пизанскую башню, чтобы найти, где возлюбленный вырезал на камне свое имя. Придя в восторг, она нацарапала рядом свое.

В Женеве ее ждали более светские удовольствия – балы, праздники и приемы, которые посещали сотрудники дипкорпуса. Богатый американский вдовец попросил руки Изабель, предложив ей триста тысяч долларов в золотом эквиваленте.

«В мире есть только один мужчина, способный покорить дух, подобный моему. Говорят, люди могут влюбляться тысячи раз, но feu sacré, истинный святой огонь, загорается в сердце единожды. Любовь – светлое видение, ниспосланное нам Небесами, чтобы мы не сбились с пути на этой дикой, безжалостной и суетной земле».

Истинной целью Изабель был тот самый Ричард-араб. Любые райские кущи блекли по сравнению с тем раем в шалаше, который сулило ей общество Бертона.

Вот только писем из Африки все не было, а другие ухажеры продолжали ее осаждать. В Женеве ей настойчиво оказывал знаки внимания один русский генерал, который, судя по всему, вне всяких сомнений обладал всеми качествами своей нации в их наиболее яркой форме. У этого увешанного орденами поклонника была большая семья и девять замков. Впервые он увидел Изабель в Генуе, когда она, стоя на коленях, молилась Мадонне. Откуда незадачливому воздыхателю было знать, что она просила Бога о замужестве с Бертоном? С юношеской пылкостью генерал последовал вслед за Изабель в Женеву, заявился в ее отель, поселился в соседнем номере и принялся осыпать барышню цветами, а также регулярно устраивать под ее окнами скрипичные концерты-серенады, которые продолжались с шести утра и до полуночи.

Но Изабель оставалась непоколебима. Ее мысли занимали куда более серьезные дела. Надев тяжелые ботинки и красные юбки (такие легче заметить издали), она вместе с сестрой отправилась на горную прогулку, ведь жене путешественника нужно уметь легко взбираться по крутым склонам. Сестры попали в бурю, и с альпенштоками возникли проблемы, но Изабель, твердо решившая овладеть этим навыком, смотрела на происшествие с юмором.

Добравшись до плато, где от красоты видов захватывало дух, она задалась вопросом: что лучше – остаться с Ричардом, прикованной к скалам на сто лет, чтобы искупить его грехи, или взойти на земной трон где-то еще – но без Ричарда? Сомнений не было. «Трон без него – изгнание; изгнание с ним – дом». В Шильонском замке ее впечатлила царившая там атмосфера романтики, Швейцарская стена в Шабли привела ее в восторг, но без Ричарда все это лишалось смысла.

«Когда Вечерняя звезда взошла на бледном небосклоне, а в траве, будто россыпь бриллиантов, заблестели светлячки, я подумала о Ричарде в далеких болотах Центральной Африки, и с моих губ сама собой сорвалась беззвучная молитва. Интересно, думает ли он обо мне сейчас? И как только я это спросила, я услышала "да" – будто моего сердца коснулся ангел».

Спустя какое-то время бессонные ночи и тяжкие раздумья спровоцировали ревматическую лихорадку, и едва тяжелая болезнь отступила, (вероятно, после употребления кришвассера³⁵), Изабель решила вернуться домой раньше новобрачных. Это было ее первое путешествие в одиночестве; она потеряла багаж и деньги, и ехать пришлось третьим классом в компании джентльмена, у которого, к несчастью, случился припадок. Прекрасная тренировка для будущей супруги великого исследователя. Изабель проявила удивительную смекалку: вылила целую бутылку своего целебного снадобья прямо в глотку страдальца, пока тот корчился на полу, накрыла его искаженное мукой лицо черным шелковым платком и, забившись в дальний уголок купе, постаралась думать о чем-нибудь другом… Наверняка, о Ричарде.

* * *

Тем временем в далеком африканском захолустье экспедиция Бертона медленно продвигалась вперед. Хотя Королевскому географическому обществу все же удалось убедить правительство спонсировать экспедицию, бóльшая часть средств и припасов опоздала – очередная из тех неудач, что так часто преследовали Бертона. Такие мелочи, накапливаясь, постепенно превращали его жизнь в настоящую драму.

Бертон и его спутники пересекали девственные земли. Прежде лишь один человек дерзнул ступить сюда – французский офицер по фамилии Марзан, но его убили в самом начале пути. А вот Ричард преуспел: его отряд добрался до великого озера Танганьика, и это достижение стало первой ступенькой, с которой потом начинали Ливингстон, Стэнли и другие знаменитые путешественники.

Принято считать, что Стэнли всегда возил с собой Библию, но на самом деле в свои экспедиции он брал и книгу Бертона. Даже во времена Первой мировой войны сведения Ричарда все еще считались самыми достоверными. А вот тот факт, что его спутник Спик первым вернулся в Англию и присвоил себе лавры и за руководство экспедицией, и за открытия, надолго лишил Бертона заслуженного признания.

В итоге правда восторжествовала, и доброе имя Ричарда восстановили, но произошло это много лет спустя. За свой земной срок Бертон вообще повидал много трагедий и несправедливостей. Утешает лишь то, что, пусть Ричарда часто отодвигали на второй план и незаслуженно поносили, жизнь его вне всяких сомнений была яркой и полной событий. Как писал Патер: «Не результат опыта, но сам опыт есть наша цель»³⁶. Бертон потерпел неудачу, точнее говоря, его вероломно лишили заслуженной славы. Однако никто не мог лишить его долгих лет деятельной жизни. Путешествия были ему необходимы как воздух, и все тяготы он принимал с радостью.

Изабель стала одной из многих жертв на алтаре его жажды приключений. Ей не позволялось в чем-либо препятствовать Ричарду или душить его своей привязанностью. Позже ей не раз приходилось следовать его призыву: «Плати по счетам, пакуй вещи и следуй за мной». Эта фраза стала его максимой, самой частой цитатой. Но пока Изабель приходилось ждать и снова – верить.

Сам Бертон описывает момент отъезда в экспедицию как «одно из самых радостных мгновений, какие только может пережить человек… Можно вновь почувствовать себя счастливым, ведь это как рассвет новой жизни…» – слова истинного эскаписта. Между прочим, у путешественников и эскапистов много общего.

Экспедиция к Великим озерам Африки оказалась куда труднее, чем предполагалось. Бертон двадцать один раз слегал с лихорадкой, Спик заболел жуткой кичомачиомой – локальным заболеванием, что в переводе с местного наречия означало «мелкие железки». Его симптомами были гидрофобия, припадки наподобие эпилептических и приступы бреда. Опасности подстерегали повсюду: среди животных, растений, от людей и даже погоды. Спик оказался «завистливым и несговорчивым» компаньоном. К тому же он не знал ни одного африканского языка, почти не владел арабским и едва умел говорить на хиндустани. И с арабами, и с африканцами Спик был надменен и заносчив. Возможно, такую манеру он перенял от англо-индийцев Ост-Индской компании.

13 февраля экспедиция достигла цели. Сквозь густые заросли показался проблеск света. «Смотрите, господин! Смотрите! – воскликнул арабский проводник. – Великая вода!» Перед ними раскинулось огромное сверкающее озеро Танганьика, которое, по мнению Бертона, было истоком Нила. На обратном пути было решено, что Спик отправится на север, к озеру, ныне известному как Виктория или Виктория-Ньянза, чтобы описать его размер и изучить местные племена. Бертон же остался в лагере в Казехе приводить в порядок заметки и систематизировать научные данные – Спику такое было не по зубам.

Озеро Виктория показалось Спику куда больше, чем он ожидал, а потому он решил, что именно оно, а не Танганьика является истоком Нила. Ни у Бертона, ни у Спика не было доказательств, но каждый рьяно отстаивал свою точку зрения. Спик, куда меньше разбиравшийся в теме, чем Бертон, полагался в основном на интуицию. Позже его предположение о том, что озеро сливается с Нилом, оказалось верным. Но он также нанес на карту великолепную горную гряду, которую назвал «Лунные горы» и которая, к сожалению, оказалась просто его выдумкой.

После своей вылазки Спик преисполнился высокомерия и затаил на напарника обиду за то, что тот отвергал его теории. Бертон же терпеливо выхаживал Спика, пока тот мучился от приступов лихорадки, и, когда в марте 1859 года экспедиция прибыла в Занзибар, на первый взгляд казалось, будто компаньоны прекрасно ладят. Но тут Бертон в очередной раз решил задержаться, и это промедление дорого ему обошлось.

Спик, мужчина практичный, тут же отплыл в Англию, а вот Бертон, которого путешествие жутко вымотало, лег в больницу, чтобы отдохнуть и упорядочить свои записи. Это оказалось роковой ошибкой. Два месяца спустя Бертон вернулся в Англию, и там его ждал неприятный сюрприз. Прощаясь, Спик заверил его, что не станет ничего публиковать, пока Бертон к нему не присоединится. На деле же коварный компаньон немедленно отправился в Королевское географическое общество, где заявил, что именно он, Спик, обнаружил истоки Нила. Потом, воспользовавшись всеобщим воодушевлением, он добился, чтобы его назначили главой новой экспедиции – и все без Ричарда. Спик украл у него славу, стал героем дня, давал лекции. А Бертон уже в который раз столкнулся с разочарованием, бедностью и забвением – ношей вдвойне более горькой оттого, что предателем оказался тот, кого он считал другом и товарищем.

Остается только догадываться, что испытывала Изабель во время триумфальных выступлений Спика. Новостей от Бертона не было, и стоило ей услышать, что возлюбленный остался в Занзибаре, а после отдыха собирается снова отправиться вглубь континента, в ее сердце закралось отчаянье. Что бы ни сулили ей пророчества Хагар и ни чудилось в мерцании Утренней звезды, больше сил не оставалось: Изабель решила отринуть мирскую жизнь и принять постриг. Но в этот момент ей наконец пришло письмо из Африки. Шесть посредственных рифмованных строк, никакой подписи, да и вообще больше ничего, кроме пометки «ДЛЯ ИЗАБЕЛЬ»:

 
Твое чело, что предо мной явилось,
Как в мраке храма образá.
Твои глаза – в них жизнь моя светилась,
В губах твоих – сласть терпкого вина.
А голос твой – что песнь мечты
Изгнаннику в краю беды.
 

«Тогда я поняла, – писала Изабель, – что все будет хорошо». Через несколько дней она прочитала в газете, что капитан Ричард Бертон едет домой. Первым ее порывом было убежать и спрятаться, ведь «вдруг после всей тоски и страданий придется пережить еще больше боли». Но пока Изабель колебалась, случилось то, что она сама считала одной из предначертанных встреч.

«22 мая я заглянула в гости к подруге. Ее не было дома, но мне предложили подождать, и я согласилась. Через несколько минут в дверь позвонили, и другого гостя тоже попросили дождаться хозяйку. Вверх по лестничному пролету взмыл голос, пронзивший все мое естество: "Мне нужен адрес мисс Арунделл". Дверь отворилась, и… Только представьте, что я испытала, когда передо мной предстал Ричард! Секунду мы оба стояли в смятении, а потом бросились друг другу в объятия. Словами не передать ту радость, которую я ощутила».

Охватившие ее эмоции Изабель описывает не иначе как «абсолютное блаженство, какое, полагаю, испытывают люди в первые мгновения после того, как их душа покидает тело».

Бертон, ступивший на родной берег днем ранее, казался не более чем тенью того путешественника, который уверенно расхаживал по Булони восемь лет назад. После двадцати одного приступа лихорадки Ричард был частично парализован и полуслеп. «Он выглядел как скелет, с которого складками свисала пожелтевшая кожа, глаза выпучены, а губы ввалились, обнажая зубы», – писала Изабель, которую переполняла любовь и жалость.

Возлюбленные спустились по лестнице, вышли из дома и сели в проезжавший мимо экипаж. Не обращая внимания на проплывавшие за окном улицы, они обнимались, позабыв обо всем. Немного придя в себя, Изабель и Ричард одновременно достали из карманов портреты друг друга, чтобы показать, как бережно хранили их все это время.

Теперь они встречались каждый день, и Изабель провожала его, «в полуобмороке, к себе домой или к кому-то из друзей, поощрявших и одобрявших такие свидания». Увы, когда речь заходила о браке, миссис Арунделл оставалась непреклонна. Ричард Бертон не был католиком, а кто-то поговаривал, что возможно, он не был и мусульманином. После реформ Индийской армии он попал под сокращение, за душой не имел ни гроша, зато обладал весьма сомнительной репутацией. С какой стороны ни посмотри – ужасная партия для обожаемой дочери.

Изабель почему-то проявила странную покорность и против матери не пошла – на этом все и завязло. Возможно, и сам Бертон испытал облегчение от такой передышки. Да, он по-своему любил Изабель, но предположу, что, как и многие мужчины, предпочитал, чтобы его спутницей стала девушка, которую в любой момент можно оставить – пусть дожидается, сидя дома.

Как и все истинные викторианские леди, Изабель обладала страстью к уходу за больными, а потому, хлопоча над своим «богом на земле», ощущала себя как рыба в воде. Ричард нуждался в ней: она возвращала ему жизнь, надежду – и любовь.

«Никогда прежде я не чувствовала в себе такой силы любви. Он вернулся обнищавшим, истощенным после служебных распрей и бесконечного множества других неприятностей, но он все еще был моим земным царем и богом, и я бы с радостью пала к его ногам. Мне нравилось сидеть подле него, смотреть и думать: "Ты мой, и ни один мужчина на земле не сравнится с тобой"».

Такое отношение к страждущему, судя по всему, обладало поразительной целительной силой.

* * *

Знай Изабель, что вскоре их ждет очередная разлука, она, возможно, и не спешила бы поскорее поставить Ричарда на ноги. Едва тот оправился, как тут же ринулся в путь: теперь – в Америку, к мормонам. Его книга «Город святых» довольно иронично повествует о Бригэме Янге³⁷ и мормонских устоях: коктейлях – «крохотных глоточках» виски украдкой в спальне, свинине, которую запивают молоком, отсутствии вина на столе. После Африки индейские края казались безобидными, хотя Бертон все же обрил голову наголо, чтобы по пути не привлечь внимание охотников за скальпами.

В той же манере, как он носил арабский костюм во время путешествия в Мекку, Ричард теперь натянул на себя черный сюртук и блестящий цилиндр мормонского старейшины – возможно, не самая убедительная маскировка.

Не в силах вынести горя возлюбленной, Бертон снова покинул Лондон тайком. При этом Изабель опять охватило тревожное предчувствие, которое в итоге оказалось верным. Она писала о том, как ее сердце сжалось от странной уверенности, что Ричард ее оставил, – а через полчаса ей принесли его прощальное письмо. Бертон объяснял, что уезжает на девять месяцев, а когда вернется, ей придется выбрать: или он, или ее мать. Если Изабель не хватит смелости выйти за него замуж, он вернется в Индию и больше никогда с ней не увидится. «Он дал мне девять месяцев на раздумья», – писала Изабель. Будто прошлые девять лет она думала о чем-то другом!

Следующие месяцы прошли в активной подготовке к замужеству, которого так страстно жаждала Изабель. Она уехала в деревню, сославшись на то, что хочет сменить обстановку и подышать свежим воздухом, а сама принялась осваивать все практические навыки, которые могли бы пригодиться в новой жизни – куда бы и в какие условия та ее ни завела. Изабель научилась доить коров, ухаживать за лошадьми и ездить верхом в мужском седле. Птицеводство, садоводство, готовка, стирка, рыбалка, – она старалась предусмотреть все. Вернувшись в Лондон, Изабель встретилась со знаменитым фехтовальщиком и потребовала, чтобы тот взял ее в ученицы.

«– Зачем?! – ахнул мастер, изумленно глядя на Изабель, которая, подвернув юбку с кринолином, с яростной сосредоточенностью парировала и делала выпады.

– Чтобы защитить Ричарда, когда на него нападут, – последовал ответ».

В деревне Изабель снова решила насесть на мать, чтобы раз и навсегда поставить точку в вопросе брака. Для этих целей ей было выслано чрезвычайно длинное письмо, прямолинейно излагавшее требования дочери.

«Как только я увидела его – дерзкого, похожего на разбойника, – то вознесла на пьедестал и решила, что выйду замуж только за него. Когда же я пришла домой и с восторгом рассказала тебе, что нашла того самого Мужчину, а вместе с ним – Жизнь, к которой так стремилась, что ничто не заставит меня отступить, что нет в мире мужчины равного ему, что же ты мне ответила? Что он – единственный, кому ты никогда не позволишь на мне жениться, что ты скорее предпочла бы видеть меня в гробу, чем с ним – у алтаря. Знала ли ты, что бросаешь вызов Богу? Знала ли ты, что он – моя Судьба?

Посмотри на его военные заслуги: служба в Индии и в Крыму! Подумай о его литературных трудах, путешествиях, поэзии, знании языков и диалектов! Сейчас, после смерти Меццофанти, великого прелата и выдающегося лингвиста, он стал первым в Европе: нет никого, кто бы лучше ездил верхом, фехтовал или стрелял из пистолета. Его удостоили золотой медали, он – член Королевского географического общества! Ты наверняка слышала, как его воспевают газеты, как благодарит публика, как его называют современным Криктоном³⁸, одним из паладинов нашего века, самым интересным человеком девятнадцатого столетия!»

Гордость за возлюбленного росла с каждой строкой, приближаясь к кульминации. Но затем пыл Изабель внезапно стих, и ее тон стал нежнее: «Он мил и обаятелен во всех отношениях… Каждое его слово, мысль, поступок выдают в нем истинного джентльмена (чего я, к сожалению, не могу сказать о некоторых наших родственниках и знакомых)».

За этим началась новая атака. Теперь речь шла о происхождении и фамильной гордости: «Я уверена, что мой союз с Ричардом Бертоном станет одной из величайших вех в истории нашей семьи, и я удивлена, что ты не видишь всей значимости титула, который мне предложен». А дальше следовали слова Изабель, ставшие знаменитыми: «Если бы только я была мужчиной, я бы стала Ричардом Бертоном! Но я женщина, а потому стану его женой».

После этого последовало много страниц с рассуждениями о религии и финансовом положении. Тут Изабель крыть оказалось нечем. Бертон был бессребреником и жил на армейское жалование. Он унаследовал от отца 15 000 фунтов, но они быстро растаяли, ведь многие экспедиции Ричард финансировал сам. Свернув неудобную тему, Изабель снова перешла в нападение, заговорив о социальной значимости:

«Ты сказала, что не знаешь, кто он такой, потому что нигде его не встречала. Мне претит такое слышать, ведь ты выставляешь себя невеждой, а ты и сама знаешь, что умна. Что же касается того, что ты нигде его не видела… Ты стараешься ограничить круг общения своих дочерей людьми особого сорта, а он к ним не относится – в таком обществе ему скучно, оно ему претит. Он – человек мира, и его жизнь и таланты повсюду открывают ему двери. Он знаменит и на Востоке, и в литературных кругах Лондона, и на великосветских приемах, где я, по твоим словам, была бы лишь статисткой. Он же на них сияет, как звезда».

…И далее в таком же духе. Пафосные аргументы, восклицания, мольбы, просьбы, даже угрозы – в ход шли любые средства, ведь Изабель знала, что это ее последний шанс.

Нет сомнений, что миссис Арунделл поразил и напор дочери, и длина письма. Ответ на это послание не сохранился, но судя по всему, она осталась непреклонна. И мать, и дочь, по словам Бертона, «обладали благородным упрямством мулов».

* * *

Поскольку Ричард так и не научился вести переписку, вестей из Солт-Лейк-Сити, который он называл «фальшивым Сионом», не было. Но Изабель свято верила в возвращение возлюбленного, ведь тот дал ей обещание.

На Рождество она гостила у кузенов на севере Англии. Должно быть, семейные вечера были похожи на иллюстрации Джона Лича в журнале Punch. Просторная комната, возле огромного камина сидят дамы в пышных платьях и с уложенными по последней моде волосами (со множеством кудряшек). Они плетут маленькие сумочки из шелковых нитей, а мужчины чуть поодаль потягивают портвейн. За окнами в обрамлении тяжелых штор видны снежные сугробы, а на пороге христославы бодро распевают рождественские гимны: «Да возрадует вас Господь!»

Изабель сидела за пианино и наигрывала мелодии из популярного песенника. За нотами на пюпитре стоял сложенный выпуск The Times. Вдруг взгляд Изабель внезапно зацепился за строчку: «Капитан Ричард Бертон вернулся в Лондон из Америки». О счастье! О ужас! Почему он не написал? Нужно было срочно спешить обратно на юг.

Изабель с трудом доиграла песню, а позже не спала всю ночь, пакуя вещи и лихорадочно придумывая оправдание для родственников – будто пришла телеграмма, в которой ее вызвали в Лондон. Разразившаяся в Йоркшире снежная буря помехой не стала. Изабель разыграла спектакль с телеграммой, спешно отправилась на ближайшую железнодорожную станцию (четырнадцать с лишним километров в метель!) и сама добралась до Лондона. Никто из родных даже не понял, что случилось.

Ричард встретил ее в довольно агрессивном настроении. Он заявил, что ждал четыре года, и теперь Изабель должна раз и навсегда выбрать между ним и матерью.

«– Определилась с ответом? – спросил он.

Я произнесла:

– Вполне. Быть мне твоей женой ровно через три недели – и горе несогласным!»

В напряженные моменты речь Изабель неизменно приобретала торжественные библейские нотки.

Отец благословил дочь, а вот мать была неумолима. Изабель призналась в этом кардиналу Уайзману, который согласился провести венчание. Священник встретился с Бертоном и поставил условие: Изабель должна сохранить право исповедовать свою веру, детей следует воспитать в католичестве, а брак заключить в католическом храме. Ричард на все согласился. Его пылкий ответ даже позабавил кардинала: «Конечно, пусть исповедует! Я считаю, что это ее долг! Мужчине отсутствие набожности простительно, но женщина без веры для меня не женщина!»

Тогда кардинал получил из Рима особое разрешение на брак. Было решено, что, поскольку миссис Арунделл больна и неприятные новости ударят по ее здоровью, венчание следует провести втайне от нее и не приглашать на церемонию никого из членов семьи.

Следующие три недели Изабель готовилась к браку с торжественным спокойствием послушницы, собирающейся принять постриг. Она подготовилась духовно: исповедалась и записала в своей молитвенной книге размышления о грядущей жизни – о благословении родителей, будущем сыне, книжных гонорарах, благих делах и многочисленных путешествиях. Следуя обычаю своего времени, Изабель также составила длинное наставление самой себе. Эти заповеди она назвала «Правилами поведения жены», и перечисленные в них требования были довольно суровы. Ей полагалось стать женой, матерью, медсестрой, секретарем, компаньонкой в поездках, доверенным лицом и любовницей. По поводу последней роли Изабель выразилась предельно ясно.

«Никогда и ни в чем ему не отказывай. В его присутствии будь сдержанной, но чуткой. Оставайся романтична, словно во время медового месяца, и неважно, где вы – дома или в пустыне. Однако не веди себя как ханжа – это отталкивает и не имеет ничего общего с истинной скромностью».

Возможно, Изабель догадывалась, что мужчину, столь искушенного в вопросе плотских утех, как Ричард, удовлетворить непросто. Поэтому ей следовало поддерживать уют в доме, всегда быть элегантной и ухоженной, продолжать учиться и идти в ногу со временем – с самим Бертоном.

«Помогай ему в делах, будь то публикации или новые поручения. Пусть знает, что, покидая дом, он оставляет там своего двойника, способного все держать под контролем».

Десятое правило гласило: «Никогда и никому не позволяй говорить о нем непочтительно в твоем присутствии. Если такое случается – сразу уходи, как бы сложно это ни было. Не позволяй никому распускать о нем сплетни, в особенности – о его отношениях с другими женщинами… Всегда поддерживай его, если он потерпел неудачу».

Семнадцатое правило предписывало: «Следи, чтобы жизнь била ключом, не допускай затишья. Ничто так не утомляет его, как застой».

Изабель бывало трудно соблюдать только тринадцатое правило – «не донимай его разговорами о религии». В остальном же она поддерживала высокие стандарты и безупречно следовала своему кодексу.

3

Во вторник, 22 января 1861 года, все земные желания Изабель наконец исполнились – она стала женой Ричарда Бертона. Ни свет ни заря она покинула отчий дом, сказав, что отправится с друзьями на загородную прогулку. На другом конце улицы Изабель ждал экипаж, загруженный громоздкими портпледами и саквояжами, столь типичными для того времени. Девушка прощалась с ничего не подозревающими родителями, а сама по привычке продолжала искать тайные знаки. Она решила, что, если родители благословят ее на поездку, то это будет знаком судьбы. «До свидания, милая! С Богом!» – сказали отец с матерью, и от нахлынувших чувств Изабель не смогла вымолвить ни слова. Она вцепилась в дверной косяк и, разрыдавшись, осы́пала его поцелуями.

Эти поцелуи и слезы стали единственным эмоциональным эпизодом того дня, потому что само венчание было, по сути, весьма прозаичным. Бертон считал свадьбы «варварскими и вульгарными зрелищами», а потому высказался против показного празднества. Более того, ему приходилось следить, чтобы привычная демоническая маска не соскользнула с лица в столь сентиментальный момент его жизни.

Изабель вспоминает, что была одета в бежевое шелковое платье с кринолином, черную кружевную накидку и белую шляпку – наряд, по ее словам, совсем не свадебный, но при этом элегантный, не зря же она всегда поражала современников безупречным вкусом.

Невеста доехала до Баварской католической церкви на Уорик-стрит. Там на ступенях ее уже ждал, раскуривая толстую сигару, Ричард, всем своим видом демонстрировавший классические признаки волнения. После церемонии молодожены отправились в дом общих друзей на скромный праздничный обед. Во время трапезы хозяин дома, доктор Берд, подтрунивая над Бертоном и его приключениями, спросил, как тот себя чувствовал после убийства человека. «Прекрасно, доктор. А вы?» – прозвучал вошедший в историю ответ.

С того самого дня, не щадя чувства Изабель, Бертон задал тон их супружеской жизни и объявил, что считать день свадьбы особенным не надо. «Давай сделаем вид, – предложил он, – что мы женаты уже не первый год». И Изабель, собиравшаяся отныне и впредь проявлять восточную покорность, согласилась. Да и какая ей была разница? Она стала миссис Бертон. Никакой праздник не принес бы больше радости. Десять лет надежд и молитв наконец принесли свои плоды. Возможно, Изабель не ожидала, что все будет так обыденно. Возможно, воображала, что проведет медовый месяц в пустыне под куполом черного шатра, подле Ричарда, одетого в бурнус³⁹, и в прохладные ясные ночи их счастье будет освещать Вечерняя звезда.

Вместо этого молодожены рука об руку шли сквозь туманные сумерки по улицам зимнего Лондона.

Бертон снимал комнаты на Сент-Джеймс-стрит. «У нас осталось лишь несколько фунтов, но мы все равно были счастливы, как никто другой на этой смертной земле», – писала Изабель в воспоминаниях. В тот же вечер к Бертону в гости заглянул ничего не знавший о свадьбе друг и обнаружил, что в квартире обосновалась Изабель. Ричард настоял, чтобы приятель остался выкурить сигару. Изабель же, наверняка вспомнившая «Правила поведения жены», с энтузиазмом поддержала приглашение, и все трое устроились курить черуты⁴⁰.

И все же, несмотря на показную холодность, за мальчишеской бравадой Бертон скрывал, что любит Изабель – пусть и по-своему, в манере эгоиста его калибра. На следующий день после свадьбы новоиспеченный муж написал тестю. То письмо Изабель по праву назвала красивым и вполне типичным для Ричарда.

Сент-Джеймс

23 января 1861 года

Дорогой отец!

Я сотворил страшный разбой: в часовне на Уорик-стрит в присутствии священника я обвенчался с вашей дочерью Изабель. Подробности она расскажет в письме матери.

Мне остается только сказать, что у меня нет ни порочных связей, ни обязательств перед кем-либо, и наш брак не нарушает ни законов юридических, ни законов чести. Деньги от Изабель мне не нужны – заработать я могу и сам. Постараюсь в будущем вас не разочаровывать.

Искренне ваш,

Ричард Ф. Бертон

Нет сомнений, что Ричард нуждался в Изабель: она дарила ему чувство защищенности и душевного тепла, а также была его посланником в мире практических вещей, где Бертон ориентироваться не умел. Возможно, сначала его привлекли связи ее семьи. Изабель могла стать и парламентарием, и тараном в светском обществе, ведь сам Бертон так и не смог понять, как покорить высший свет. Ах, если бы интуиция и смелость, которые всегда выручали его в джунглях и пустынях, не покидали его, когда приходилось иметь дело со сливками лондонского общества, и в особенности с правительством!

Период ухаживаний у пары получился романтичным, хоть и затянулся, а потом тридцать один год брака Изабель старалась, чтобы хотя бы внешне их союз казался гармоничным и полным любви.

Подруга семьи Уида, конечно, обладала писательской склонностью к преувеличению, но была женщиной проницательной. Бертона она описывала как мужчину с внешностью Отелло, жившего по сценарию «Трех мушкетеров». На знаменитых званых вечерах Уиды в отеле «Лэнгхэм», где она собирала самый цвет лондонского общества, Изабель оставалась единственной приглашенной женщиной. У них с Уидой было кое-что общее: любовь к животным, привычка курить крепкие сигары, а также убеждение, что Бертон – полубог.

«Я связала свою жизнь с крайне необычным мужчиной», – признавалась Изабель в первые месяцы брака. Практически сразу же после венчания она начала крестовый поход во имя супруга. Первым делом предстояло справиться с неодобрением родных. Несколько недель миссис Арунделл оставалась в неведении относительно замужества дочери и узнала о нем благодаря случайности. Бдительный друг семьи поспешил сообщить ей, что видел, как Изабель направляется в холостяцкие апартаменты на Сент-Джеймс-стрит, а такое в викторианской Англии приравнивалось к смертному греху.

Миссис Арунделл, охваченная материнской тревогой, срочно телеграфировала мужу, который как раз уехал по делам. «Она вышла за Дика⁴¹ Бертона, и слава Богу!» – последовал ответ. Но мать Изабель это не убедило. По слухам, она до конца дней так и твердила: «Дик Бертон мне не родня».

Тем не менее приличия надо было соблюдать, поэтому в один прекрасный день Изабель с триумфом привела мужа на семейный ужин. Атмосфера царила напряженная, пока младшего брата Изабель не выгнали из-за стола за несоблюдение этикета во время трапезы. Бертон тут же вмешался: «Ох! Мама, такая суровость в мой первый вечер дома?» – пошутил он, и сердце миссис Арунделл дрогнуло от такого чисто английского юмора.

С родственниками Бертона тоже все было непросто. Его сестра Мария, красавица, получившая прозвище «Бархатная роза», вышла замуж за генерала сэра Генри Стистеда. В их семье англиканство исповедовали столь же ревностно, как в роду Арунделлов – католичество. Для Стистедов Изабель так навсегда и осталась «той женщиной». Ее воинственная набожность приводила их в ярость. Ричард не только не попросил у них совета относительно женитьбы, но и вовсе не сообщил о своей свадьбе – этого они простить не могли. Когда дочь Марии Джорджина лет через тридцать писала чопорную версию биографии своего дяди (словно церковная мышка, которая пытается цапнуть льва), то при каждом упоминании Изабель исходила ядом. О браке Бертона племянница написала так: «Этот шаг удивил его друзей и родных. Все, кто близко знал его, понимали, что больше всех был удивлен сам жених».

Следующей битвой стали деньги. Ричард получал только половинное армейское жалование, но и этот источник дохода скоро иссяк: Ост-Индская компания наконец нашла лазейку в законе и избавилась от всех обязательств перед неуправляемым авантюристом. Тогда Изабель с головой нырнула в светскую жизнь, к которой всегда питала особую слабость. Она надеялась, что с помощью связей добьется для Ричарда продвижения. Завертелась карусель званых ужинов и торжественных приемов. Лорд Палмерстон устроил праздник в честь замужества Изабель, а потом леди Рассел представила ее ко двору.

Примерно в то время произошел один маленький сентиментальный инцидент, который отчетливо продемонстрировал удивительное стремление Бертона скрывать чувства за маской холодности и безразличия. Много позже, растаяв от ласки жены, он оставит притворство (или откажется от садистской привычки) и поймет, как сильно ее ранил, как важны для нее проявления любви. Но вернемся к тому эпизоду: перед тем как отправиться на прием к королеве, Изабель, облаченная в роскошный модный наряд со страусиными перьями и длинным шлейфом, вышла показаться мужу. Тот выступил в привычном амплуа циника – окинул супругу безразличным взглядом и ничего не сказал. Бедняжка Изабель была в смятении! Она уже было собралась выйти из комнаты, как вдруг услышала, что Ричард сказал ее матери: «Cette jeune femme n’a rien à craindre» («Эта женщина несравненна»). Неизвестно, почему он вдруг решил заговорить с тещей на французском, но очевидно, что Изабель отправилась во дворец окрыленной…

* * *

Весь сезон прошел в хлопотах и упорных попытках поймать на крючок влиятельного покровителя. Увы, для величайшего путешественника и востоковеда Англии удалось выбить лишь незначительный консульский пост в Сан-Фернандо-По на западном побережье Африки. Климат там был ужасный, и сотрудники Форин-офиса считали, что в этом месте можно только похоронить свою карьеру. Белой женщине там было не выжить, а значит, перед Бертонами встала дилемма: согласиться на разлуку или умереть с голоду. Надеясь, что новая должность – ступенька к последующему продвижению, Ричард согласился.

В августе он отплыл из Ливерпуля. Изабель поклялась себе сохранять стойкость, но расставание подкосило их обоих. Ричард в кои-то веки не сдержал чувств (чем очень порадовал жену), и даже мысль о том, что ему выпадет шанс понаблюдать за гориллами в естественной среде обитания, не особо его утешала. А ведь тогда открытия Поля дю Шайю гремели на всю Европу⁴², исследования Дарвина сделали мартышек объектом живого, почти родственного интереса всех англичан Викторианской эпохи, – да и сам Бертон мечтал изучать приматов еще со времен своей службы в Индии.

Изабель пришлось вновь поселиться в отчем доме, а также начать строжайше экономить. При этом она продолжала неофициально представлять интересы мужа, который поручил ей договориться об издании его книги о мормонах «Город святых». Однако публику новинка разочаровала, ведь все по привычке ждали пикантных подробностей. Поскольку полигамия была одной из излюбленных тем Бертона, он часто размышлял о роли «Гетеры – публичной жены» в цивилизованном обществе. По его мнению, именно женщина-гетера могла помочь избавиться от особо презираемого Ричардом викторианского идеала – образа старой девы. Тот факт, что автор книги сам недавно вступил в брак, придавал публикации некоторую скандальность, однако продажи все равно были слабыми.

Спустя шестнадцать месяцев мучительной разлуки Изабель не выдержала. Она отправилась в Форин-офис и там разрыдалась, размазывая слезы по строгому черному фраку какого-то чиновника. Сработало! Ричарду тут же дали отпуск, и супруги счастливо провели вместе Рождество, переезжая с одного загородного приема на другой. Рассказы Бертона о жизни в Сан-Фернандо-По были удручающими. Оказалось, что там еще хуже, чем говорили. «Меня отправили туда в надежде, что я сгину, – сказал Ричард. – Но я твердо намерен выжить всем назло!»

Изабель считала, что неприязнь государства к ее мужу в основном связана с чересчур откровенными рассуждениями Бертона о полигамии. В письме подруге она делилась: «Они [людоедское правительство! – Прим. авт.] выставляют его каким-то изувером, а он и постоять за себя не может. Ты, как и госпожа Ф., продолжаешь настаивать, что он-де со своими рассказами о полигамии сам это заслужил, но женился-то он на ОДНОЙ женщине, и дома он – семьянин, а вдали от дома – тоскующий муж!»

Бедняга Ричард, бедняга Изабель! Бертон оказался источником проблем как для себя самого, так и для жены. Его нельзя было вписать ни в какие приемлемые рамки – ни светские, ни домашние. Его нельзя было закупорить в сосуд благочестия, потому что он всегда с громогласным ревом вырывался на волю в облаке серного дыма, точно джинн из сказок «Тысячи и одной ночи».

Отпуск Бертона подошел к концу слишком быстро, и Изабель не находила себе места. По ее словам, она не была ни девицей, ни женой, ни вдовой. Муж смягчился и предложил ей отправиться с ним до Мадейры и немного побыть вместе, а потом уже Ричард поедет на свою «каторгу», а Изабель – обратно в Лондон. Это стало первым совместным путешествием супругов, первым глотком жизни, о которой Изабель мечтала столь же страстно, сколь и о самом Бертоне.

Конечно, Мадейра в 1860-е уже не была неизведанным краем или вожделенной пустыней из «Танкреда», но все же это были субтропики.

Изабель ощущала себя на седьмом небе от счастья, ведь она наконец покинула «прозаичную старушку-Англию, где попасть в переделку просто невозможно». Тут следует отметить, что всю свою жизнь Бертон, стоило ему только ступить на берег Туманного Альбиона, тут же оказывался в центре государственного скандала, поэтому в его-то жизни переделок было достаточно. Супруги взобрались на гору, устроились ночевать под звездами, и наконец Изабель увидела мужа в обстановке, которую считала подходящей – в окружении дикой природы (пусть и не в пустыне) и при свете костра.

Следующие два года представляли собой череду долгих разлук и коротких свиданий на Мадейре. Оба супруга тосковали. Бертон ненавидел свою службу, но выполнял обязанности с военной точностью, прививая дисциплину и уважение к консульской власти даже самым безответственным торговцам. От скуки он пристрастился к выпивке, а Изабель – к бесполезной суете светской жизни. Ни одному из супругов утешения это не приносило. Однако чуть позже Бертон получил одно интересное поручение: Форин-офис отправил его наладить отношения с королем Дагомеи⁴³ и составить отчет о визите. Изабель тут же загорелась идеей отправиться в поездку вместе с мужем и смягчить нравы местного населения, проповедуя христианские ценности, например показывая слайды на волшебном фонаре, но Ричард и его начальство высказались категорически против такой затеи.

Следующую книгу Бертона («Поездка к Глеле, королю Дагомеи») сложно назвать правительственной запиской. Скорее, это этнографический трактат, который окажется по зубам только тем, кто уже освоил «Отчеты Кинси»⁴⁴. Для широкой викторианской публики это было крайне неподходящее чтиво: Бертон во фрейдистской манере описывал психологию амазонок, афродизиаки, проституцию, аборты, а также такие до неприличия физиологичные зрелища, как роды или танцы с обезглавливанием. Несмотря на то что все амазонки давали обет целомудрия, «случалось, что сто пятьдесят были беременны одновременно – практиковать воздержание в тропиках крайне затруднительно».

Изабель, которой пришлось остаться в Англии, редактировала этот отчет, и он ее очень встревожил. Супружеское долготерпение дало трещину, как только оказалось, что одна из этих амазонок повсюду следовала за Ричардом и даже стала его адъютанткой. Разгоряченное воображение Изабель рисовало образы прекрасной вооруженной кинжалами девы-воительницы в наряде из перьев: вот она бок о бок с Ричардом прорывается сквозь джунгли – вперед, навстречу невиданным наслаждениям.

Поэтический эпиграф, который Бертон добавил к книге «Странствия по Западной Африке», лишь подлил масла в огонь:

 
Ах, если б мог с тобой я жить в глуши,
Где не ступало человеческой ноги.
Ты – мой покой, врата родного града,
Ты ночью – свет, а днем – души отрада.
 

В девственных лесах Ричарда сопровождала другая женщина! Изабель была безутешна, пока супруг не прислал ей набросок той самой амазонки-соблазнительницы: умостившееся на корточках свирепое существо совершенно непривлекательной наружности.

В 1864 году Ричард приехал в очередной отпуск в Англию и решил наконец прилюдно разоблачить Спика, чье бахвальство ему осточертело. Мужчины условились встретиться в Британской научной ассоциации в Бате. Бывшие товарищи не виделись с тех пор, как распрощались на Занзибаре. Честность Спика уже давно подвергалась сомнению, потому что со временем стало ясно, что и талантом, и харизмой он сильно уступает Бертону.

На встречу путешественников пришли именитые ученые и члены совета ассоциации. Бертон, которого сопровождала Изабель, взошел на трибуну. С собой он принес целую кипу изобличительных записей, а настроен был решительно и воинственно. Наконец-то ему представился шанс обелить свое имя и публично призвать Спика к ответу! Но время шло, а оппонент все не являлся.

Тут в зал ворвался гонец и передал Бертону записку. Тот мертвецки побледнел и вышел вон. Спик застрелился на охоте. До сих пор неясно, был то несчастный случай или самоубийство. Спик слыл мужчиной мрачным и депрессивным; поговаривали, что он начал ездить в экспедиции, потому что совсем не дорожил жизнью. Изабель же считала, что враг Ричарда, снедаемый угрызениями совести, предпочел смерть публичному унижению.

* * *

Остаток отпуска супруги вновь провели, вращаясь в высшем свете: по мнению Изабель, одной лишь строгой экономией сыт не будешь – следует поддерживать полезные знакомства и совершать визиты вежливости. Бертоны снова посещали знатные приемы и развлекали друзей из богемы: молодого Джорджа Дюморье, Данте Габриэля Россетти, Алджернона Суинберна и известного опасными спиритическими опытами Чарльза Брэдлоу. Занятие последнего произвело на Бертонов неизгладимое впечатление, поскольку оба супруга время от времени «баловались» гипнозом.

Не раз после неизменных уговоров мужа Изабель соглашалась, чтобы он ее загипнотизировал. Под действием его «магнетизма» она быстро погружалась в транс, а потом по команде Ричарда откровенно отвечала на его вопросы о своем прошлом, настоящем и будущем. Однако, стоило Бертону попытаться загипнотизировать какую-нибудь другую даму (он питал слабость к голубоглазым блондинкам), разгоралась ссора. Об одном таком случае сохранилось свидетельство беспристрастного очевидца. В сборник «Документы семейства Эмберли» (The Amberley Papers) вошли дневники леди Рассел, у которой Бертоны гостили в январе 1856 года. Тогда прием сорвался именно из-за сеанса гипноза, завершившись громкой ссорой и гневным ночным хлопаньем дверьми.

Наконец закулисные махинации и обивание порогов принесли плоды: Бертону предложили консульский пост в бразильском Сантусе – месте, куда могла отправиться и Изабель! Конечно, это тоже была не пустыня, но уже нечто более похожее на заветный «Танкред» и вожделенный Восток. Изабель, как обычно, подавила разочарование и принялась искать в ситуации положительные стороны. Бертоны объехали друзей и знакомых с прощальными визитами, а Антропологическое общество даже устроило им ужин в честь предстоящего путешествия.

Изабель начала учить португальский, собрала вещи и даже взяла с собой железные походные кровати, зная, что в Бразилии много насекомых, и поэтому спать на полу не стоит. В Лиссабоне обнаружилось, что по их комнате шныряют семисантиметровые тараканы. Изабель завизжала, но Ричард церемониться с ней не стал. «Ты наверное думаешь, что выглядишь просто очаровательно: стоишь тут на табуретке и орешь на беззащитных букашек», – пробурчал он.

Изабель отреагировала в своей привычной манере: перестала кричать и, подумав, рассудила, что супруг прав. Если уж ей придется жить в стране, кишащей такими тварями (а в Бразилии могли быть и похуже), следует взять себя в руки. Изабель опустилась на пол и ринулась в бой, вооружившись тапкой. Через два часа число ее жертв достигло девяносто семи, а отвращение от их вида полностью испарилось.

По прибытии в Бразилию Изабель поняла, что португальская живность, по сравнению с местной, была просто цветочками. Тут ее поджидали пауки размером с краба, а тропические болезни могли посоперничать с теми, что свирепствовали в самых диких уголках Африки. Были тут и рабы, часто содержавшиеся в нечеловеческих условиях. Именно такой Южную Америку запомнил в детстве Гоген: знойный ослепительный край, где на фоне сочной листвы резвятся разноцветные попугаи, и развращенное общество, в котором принято курить огромные сигары, пить на завтрак бренди и никто и слова не скажет, если господин прикует взбесившегося раба к крыше, будто шута или непослушного питомца.

Изабель с трудом привыкала к новым условиям: сначала ее одолела холера, потом повыскакивали не слишком страшные, но болезненные фурункулы, «расположенные так близко друг к другу, что между ними и булавку не просунуть». С ними она боролась, то и дело запивая страдания темным элем. Изабель распаковала свои пятьдесят девять чемоданов, навела порядок в доме и даже успешно провела первый званый ужин – бразильский император счел, что новый консул и его жена прекрасно дополнили дипломатический корпус страны.

Ричард очаровал местную публику своим ораторским мастерством. А вот на Изабель бразильская знать смотрела с недоумением. Она гуляла босиком по ручьям, ловила змей в бутылки, расписывала и восстанавливала полуразрушенную часовню и отправлялась с супругом на вылазки в девственные леса. Муж учил ее фехтованию, а еще она занималась гимнастикой, принимала холодные ванны, ходила к мессе, покупала продукты на рынке и «помогала Ричарду с Литературой» (когда речь шла о творчестве мужа, это слово неизменно писалось с заглавной буквы). Также Изабель работала над утомительными отчетами для Форин-офиса. Их она переписывала для супруга с неизменной добросовестностью. «Тридцать две страницы о хлопке, сто двадцать пять – о географии, потом еще восемьдесят на тему торговли для лорда Стэнли, так что скучать мне не приходится», – писала Изабель родным. На самом деле все это было ради Ричарда, а значит, делалось с любовью. Так что позже, когда Изабель изредка говорила «мои отчеты для Форин-офиса», ее совершенно напрасно обвиняли в честолюбии и попытках вмешаться в дела мужа.

И Бертон, и его жена прозябали на мелких консульских должностях, хотя это явно не соответствовало их талантам и опыту. К счастью, в Рио-де-Жанейро супругов по достоинству оценил не только император, но и британский министр, и это вызвало жгучую зависть со стороны других, не столь успешных сотрудников корпуса. Злые языки называли Бертона надменным, эксцентричным и невоспитанным типом. Изабель же корили за то, что она ведет себя слишком аристократично для своего скромного положения.

Правда в том, что супруги не нуждались в регалиях. Бертоны были сами по себе уникальны, как говорится, hors concours – вне всяких сравнений и конкуренции. Достойный пост они получили лишь однажды – в Дамаске. Пренебрежительное отношение к ним было неслучайно, и пара прекрасно это понимала. Отсюда и готовность Изабель постоянно держать оборону. Она не могла допустить, чтобы ее и мужа лишили того, что причиталось ей по праву рождения, а ему – за многочисленные заслуги. В душу Ричарда постепенно закрадывались разочарование и горечь, и со временем это полностью выжгло его энтузиазм и внутреннюю силу.

Примерно тогда в письма Изабель на родину просочилась печаль. Сквозь привычную маску мужества и стойкости, которую она носила при любых обстоятельствах, стало заметно ее глубокое одиночество. Говорили, что, если бы Изабель бросили в угольный подвал, она бы и там обустроила быт. Но Ричард переживал особенно непростые времена: прирожденный путешественник задыхался в удавке канцелярской рутины. Периодически он сбрасывал с себя путы и пропадал неделями, но возвращался таким же обозленным и беспокойным, каким уходил.

Именно Изабель держала все на своих плечах: делала хорошую мину при плохой игре и перед Форин-офисом, засыпáвшим Бертонов неудобными вопросами, и перед местными, досаждавшими своим любопытством. Развлечений у нее почти не было.

«Все женщины здесь – высокомерные нюни», – писала она родным, и, видимо, была права: их шокировал даже тот факт, что четыре субтильные англичанки, работавшие кассиршами на вокзале, посмели появиться на регате в майках.

В одном из писем в редком порыве раздражения, вызванным постоянной экономией и неискренней бодростью, которую приходилось изображать перед местными снобами, Изабель призналась: «Я часто думаю, что окажись на моем месте простая девица или какая-нибудь полукровка, она бы сломалась… Держаться с достоинством, вскрывать фурункулы, уживаться с насекомыми, с Ричардом, со всем этим…» Или: «Как же я ненавижу Сантус! Климат тут отвратный, а люди – пустышки. Вонь, паразиты, еда, негры – все они друг друга стоят. Здесь даже прогуляться негде [и дома, и за границей прогулки для англичан – панацея от всех напастей! – Прим. авт.]: пойдешь в одну сторону – провалишься по колено в болото, в другую – тебя облепит гнус…»

Даже на танцы, где бразильцы выбрасывали неистовые коленца, будто венгры в чардаше, Изабель не ходила, пока не повадилась отправляться туда в одиночестве. Ричард отказывался ее сопровождать. Он предпочитал ужинать с монахами-капуцинами, обсуждая с ними метафизику и астрономию. А еще он изучал математику и находил отраду в наблюдении за звездами – новый телескоп помогал ему не унывать во время звездных тропических ночей. Но Ричарду было плохо: постоянное раздражение расшатало нервы, а железное здоровье, которое он испытывал на прочность уже два десятка лет, дало трещину.

Бертон продолжал сбегать в пампасы, в непроходимые леса, в горы, а Изабель научилась радовать себя небольшими одиночными вылазками. Но даже для такой бесстрашной женщины, как она, вокруг было достаточно ужасов, способных испортить настроение: огромные волосатые пауки, смертельно ядовитые змеи, проказа, которая встречалась так часто, что Изабель не решалась спать в гостиничных постелях. Вместо этого она ночевала на полу или подвешивала в комнате свой гамак. Словом, привыкала к роли жены Ричарда Бертона. Пожалуй, ни один другой мужчина не дал бы ей столь многого, но и ни одна другая женщина не согласилась бы стать статисткой в его жизни и проявлять такую беззаветную верность.

Изабель училась быть самодостаточной, незаметно справляться с бытовыми хлопотами и скучными рутинными делами, сносить лишения – как физические, так и эмоциональные. Какая это, должно быть, невыносимо одинокая участь – любить так остро. К тому же такая самоотверженность требует гибкости. Изабель приходилось сочетать в себе ненавязчивую преданность восточной женщины (весьма непростое качество для англосаксонских женщин) с равнодушием и мужеством, которое и вообще редко встречается среди представительниц прекрасного пола, а в Викторианскую эпоху и подавно.

Однако Изабель уже все для себя решила. «Я научусь радоваться жизни здесь», – писала она из Сан-Паулу некоему мистеру Туталу в Рио-де-Жанейро – тот, по-видимому, был ее мостиком к остальному миру. Она просила приятеля прислать ноты, «какие-нибудь веселые андалузские песенки, музыку с корриды, что-нибудь контрабандистское, цыганское… Я без ума от всего испанского, к тому же у меня есть гитара и кастаньеты».

Бедная, храбрая, сбитая с толку Изабель, бренчащая на гитаре и щелкающая кастаньетами перед лицом своей немилостивой Судьбы!

А Бертон в это время писал другому другу: «Никому об этом не говори, но как только я получу июньскую почту – сразу в джунгли. Путешествие займет месяцев восемь, не меньше». За это время, прикинул он, Изабель бы прекрасно справилась со всей перепиской и отчетами для Форин-офиса, а также занялась бы корректурой его книг, а он бы испытал истинное удовольствие от того, что бросил ее, пусть и не навсегда. Как приятно, наверное, было мучить существо, столь беззаветно его любящее!

Осенью 1867 года скитания Бертона перешли все границы дозволенного. Минуло четыре месяца с тех пор, как он отправился на лодке по реке Сан-Франсиску, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу. Изабель как могла справлялась с консульскими делами (к счастью, ничего экстренного не случилось), но от волнения не находила себе места. В воспоминаниях она ни слова не написала о том ужасном периоде своей жизни. По счастью, не узнал о нем и Форин-офис, где, полагаю, о реальном положении дел никто и не догадывался. Происходившее было фарсом, достойным гоголевского «Ревизора»: хождения взад-вперед, надувательства, переодевания, намеренное отрицание правды, интриги – в общем, все возможные уловки для создания иллюзии полного порядка.

Изабель играла свою роль с преувеличенным равнодушием, по полночи разбирая официальные документы. «Посижу над своими отчетами, кое-что перепишу, как-нибудь себя займу, пока Ричард дремлет», – говорила себе она. Ей удалось обвести Форин-офис вокруг пальца. В конце концов, Англия находилась далеко, и там редко вспоминали о Сантусе, а вот местных провести не удалось. Однако они лишь пожали плечами – сумасшедшие англичане, что с них взять? В гордом одиночестве Изабель продолжала держать оборону.

В письмах домой проскальзывали намеки на то, что Изабель приходилось нелегко. Тревожные нотки можно заметить и в мемуарах Уилфреда Бланта, поэта и путешественника, повстречавшего Бертона в Буэнос-Айресе. Там Ричард проворачивал какие-то делишки с претендентом на титул Тичборнов, Артуром Ортоном – амбициозным мясником из Уогга-Уогги, выдававшим себя за наследника знатного рода. Его притязания на титул и богатства Тичборнов потрясли Лондон в 1870-е и вылились в череду ожесточенных судебных споров, на один из которых Бертона вызывали в качестве свидетеля. Тот дал показания, настолько разительно отличавшиеся от его прежних заявлений в письмах, что закрадывается подозрение: а не надавили ли на него? Возможно, пригрозили разоблачением. В жизни Бертона было много нелицеприятных эпизодов, о которых лучше не вспоминать, поэтому могущественные Тичборны могли шантажировать или просто подкупить его. Это семейство, которое, к слову сказать, состояло в родстве с Арунделлами – семьей Изабель, сделало все возможное, чтобы услышать нужный вердикт (вспомним хотя бы беспощадную травлю отца Мейрика⁴⁵).

Такое предположение противоречит врожденной честности Бертона, а вот Изабель, напротив, не остановилась бы ни перед чем, если бы на карту был поставлен статус мужа.

И Ричард, и его жена, должно быть, казались сомнительными личностями. «Думаю, в то время Бертон находился на самом дне, – писал Блант. – И видом, и одеянием он напоминал только что освобожденного узника. Временами Бертон казался пантерой в клетке – загнанный в угол, но по-прежнему беспощадный. А иногда он был прямо-таки живым воплощением Вотрена – бывшего каторжника из удивительного романа Бальзака, скрывающего свою мрачную сущность под сутаной аббата – такой же коротко стриженный и тоже будто сделан из стали. Носил он обычно засаленный черный сюртук и мятый черный галстук, а воротничок не надевал, отчего могучая фигура Бертона и широкая грудь выглядели одновременно несуразно и уродливо. В добавок ко всему лицо у него было самым злым и коварным из тех, что я видел, а глаза – словно у дикого зверя. Но в редкие моменты, когда свирепое выражение его лица смягчалось, я понимал, чтó именно очаровало жену Бертона, уверенную, будто этот безобразный человек – самый красивый мужчина на земле».

Ни в одной из официальных биографий Бертона эта неприятная интерлюдия не фигурирует. «Он ездил в экспедиции вглубь континента», – утверждала Изабель, неизменно поддерживавшая супруга.

Бедняжка! Она всего лишь молила небеса, чтобы те сделали ее женой Ричарда Бертона, но, обещая быть с ним в горе и в радости, догадывалась ли она, что ее земной бог и король – сломленное существо, не человек, а скорее мечущаяся в клетке дикая пантера?

Это лишь один из тех эпизодов жизни Бертона, всей правды о котором мы никогда не узнаем. После смерти мужа Изабель сожгла не только рукопись его перевода «Благоуханного сада»⁴⁶, но и все личные бумаги Ричарда, в том числе дневники и записки. Поэтому мы и не можем приподнять завесу тайны, которой Бертон окутал свои сердце и душу.

Например, как так вышло, что он связался с Тичборном-самозванцем? Почему прозябал в Рио? Отчего был одет в черный потрепанный сюртук? Вряд ли он сам выбрал такой наряд (пусть даже новый и чистый), чтобы сплавиться по реке Сан-Паулу. Или нам следует предположить, что, несмотря на знойный бразильский климат, каждому консулу на службе Ее Величества Виктории предписывалось носить сюртук, а Бертона охватило столь непреодолимое желание попутешествовать, что он бросился к лодке прямо из кабинета? Это лишь малая толика любопытных вопросов, которые порождает личность Бертона.

Пока Ричарда не было, Изабель снедала тревога. В конце концов она отправилась к побережью и стала следить за редкими пароходами, прибывающими из Баии. Но Бертон все не появлялся. Тогда Изабель начала опасаться худшего: он заболел или попал в руки разбойников, позарившихся на его деньги. «Он постоянно носит при себе огромные суммы, да так, что они чуть ли не из кармана вываливаются, – жаловалась она в письмах домой, а сама уже собиралась отправиться на поиски Ричарда вглубь страны. – Сама я ничего не боюсь. Разве что диких индейцев, лихорадки, малярии и плотоядных рыб, но этого всего легко избежать. А других опасностей здесь нет». Дело в том, что однажды Изабель решила искупаться в бурных волнах и чуть не стала жертвой акул. Об этом эпизоде она упомянула вскользь в одном из писем: «Думаю, впредь я буду остерегаться воды».

И вот, когда Изабель уже начала готовить спасательную экспедицию, Бертон нетвердой походкой сошел с единственного парохода, который его супруга впервые за несколько недель пропустила, и почему-то жутко обиделся, что она не поднялась на борт, чтобы встретить его. Изабель сразу поняла, в каком состоянии находится Ричард, и приняла самое разумное решение: под шумок увезла его подальше от причала, пока не разразился скандал. Через несколько недель Бертон слег с неизвестным и мучительным заболеванием печени. Очевидно, то были последствия тяжелого климата и недавних возлияний. Несколько недель Ричард метался в горячке, кричал, а Изабель преданно его выхаживала.

«В этой стране все так устроено, что, если ты здоров, то тебе опасаться нечего. Но если заболел – ложись и закутывайся в саван, потому что выжить не получится, – писала Изабель родным. – Я спасла Ричарда, потому что не отходила от него восемь недель подряд».

Бертон шел на поправку медленно. Он был совершенно разбит. «Выглядит так, словно ему шестьдесят, – рассказывала Изабель в другом письме. – Вчера я хотела выйти погулять в саду, но чуть не упала в обморок, и мне пришлось вернуться. Когда будете отвечать, о моем здоровье и усталости – ни слова».

Как же она любила Ричарда! Как же любила заботиться о нем! Теперь он полностью принадлежал ей одной. Мир лишился великого путешественника, зато Изабель обрела мужа. «Он решил больше не ездить в экспедиции», – радостно (и преждевременно) сообщила она домашним.

Но привычка – вторая натура, и Бертон-путешественник не спешил умирать. Даже в бреду он строил планы об очередном сплаве по Ла-Плате и Парагваю. Как только ему стало лучше, Ричард нанес измученной Изабель новый удар, сообщив, что подает в отставку. Он сказал, что ненавидит этот пост и что это тупик. Он возьмет больничный на полгода, пересечет Анды и отправится в Чили и Перу, а по пути поучаствует в бушующей в Парагвае войне.

Изабель не могла переубедить возлюбленного. Было решено, что она поедет в Англию, займется изданием следующей книги и сделает все возможное, чтобы выбить для Бертона достойную должность. Хотя Изабель переживала за здоровье мужа и ощущала горькое разочарование оттого, что развалился их, пусть и неидеальный, но настоящий дом, жаловаться она не стала. Наверное, поняла, что подорвавший здоровье Ричард больше не сможет умчаться от нее на другой край света, что от него осталась лишь тень былого путешественника, который может отправиться только в слабое подобие экспедиции.

* * *

В Лондоне Бертонам наконец улыбнулась удача. Изабель, будто героиню сказок, которая послушно преодолела все испытания судьбы, ждала награда. Вожделенный Восток! Благодаря связям она смогла пристроить супруга на тепленькое местечко – в Дамаск, да еще и с годовым жалованием в одну тысячу фунтов⁴⁷. Любой исследователь, любивший Восток столь же страстно, как Бертон, многое бы отдал за такую должность. И многое бы получил взамен!

У Изабель, наверное, гора упала с плеч от одной только мысли, что предстоит работать в краю, где нет гнилостных болот, где не будет возможности отправляться в смертельно опасные вылазки в неизвестном направлении; в стране, где каждый уголок – увлекательная загадка для пытливого ума Ричарда. Он снова окажется среди арабов, которых так любил. А если действовать с умом, то со временем он получит повышение, и тогда они поедут в райские уголки вроде Марокко или Константинополя.

Оба супруга были на седьмом небе от счастья. Но радостное возбуждение не помешало Изабель брать уроки по стрельбе из револьвера и уходу за оружием. Она не собиралась устраивать светские пикники на границе с пустыней – ее манили опасные дали.

Однако в те дни лучезарного счастья над Бертоном уже сгущались тучи. Пока они были едва заметны, размером не больше ладони, но определенно из тех, что перерастают в бурю, крушащую все мечты и надежды. Дело в том, что многие чиновники выступали против его назначения, в основном по религиозным причинам: такого ярого агностика не стоит посылать на Святую землю! Неспроста ведь Бертона прозвали Диком-разбойником.

Он получил повышение благодаря лорду Стэнли, считавшему Ричарда идеальным кандидатом. Но опять, как это часто бывало в жизни Бертона, обстоятельства обернулись против него. Едва издали приказ, как состав правительства резко сменился. Новый министр иностранных дел лорд Кларендон относился к Бертону с неприязнью и прислушивался к его многочисленным врагам. Чиновник прямо заявил, что считает назначение Ричарда ошибкой. Кларендон согласился ничего не менять только после клятвенных заверений, что Бертон будет вести себя исключительно благоразумно и осмотрительно (вероятно, речь шла об особенностях его характера и привычках).

Вот так супруг Изабель с самого начала оказался в шатком положении. Позже, когда развернутся события, которые приведут к его досрочной отставке, ему не удастся избавиться от уже укоренившихся предубеждений. Борьба с ними станет последним крестовым походом Изабель. Увы, торжества справедливости она добьется слишком поздно.

Летом 1869 года Бертон снова отправился в поездку первым. В этот раз его маршрут проходил через Виши, а сопровождал его Суинберн. Изабель же осталась дома, чтобы закончить дела. «Вот что имел в виду Шекспир, когда писал о женах, что те "цедят полпиво"⁴⁸, – бодро замечала она. – Без этих мелких дел мужчины и шагу не могли бы ступить, хотя они об этом не задумываются, полагая, что все делается само собой».

«Полпива» Изабель постепенно превратились в настоящее море. Платить за Бертона, паковать его вещи, поспевать за ним – одни только эти занятия уже тянули на дело всей жизни. А ведь еще был нескончаемый поток его книг, которые нужно было редактировать и издавать, запутанная паутина деловых вопросов, требующих контроля, и конечно же – его доброе имя, нуждавшееся в защите и прославлении.

Казалось, что на этот раз все складывалось как нельзя лучше. Изабель всей душой рвалась в райские края: наконец-то она доберется до Востока, того самого – из «Танкреда»! В декабре она покинула Англию, прихватив с собой все сбережения (около 300 фунтов, которые позже украли), небольшую прогулочную повозку (совершенно неподходящую для сирийских вади⁴⁹), несчетное количество ящиков и коробок, включая огромный ящик, где Бертон хранил свои рукописи. Чтобы его всегда было легко найти в груде багажа, он был наполовину выкрашен в черный цвет, наполовину – в белый, и супруги называли его «сорочий сундук». А еще с Изабель поехал сенбернар. Она принадлежала к числу тех англичанок, которые вечно окружают себя разной живностью. Именно потому Бертон и дал ей прозвище «Зоопарк» (второе было «Киса»).

Для Изабель поездка стала посвящением в тайну Востока, осуществлением всех сокровенных желаний.

«Я еду в Дамаск, которым так грезила в детстве. Пройду по стопам Мэри Уортли-Монтегю, леди Эстер Стэнхоуп и принцессы де Ла Тур д’Овернь – трех европейских женщин, которые сами пожелали вести настоящую восточную жизнь. А я стану четвертой… Буду ходить по тем же дорогам, что и бедуинские шейхи, вдыхать аромат пустыни, жить в шатре, ездить верхом, носить оружие, чувствовать себя свободной. К счастью, мой супруг с детства мечтал о том же».

Наконец-то все молитвы Изабель были услышаны, все ее чаяния и надежды сбылись – все, как предсказала Хагар. «Танкред», Восток, и объятия Ричарда!

Хоть ты и стар, как летописи, но ты свеж, как дыхание весны; ты цветущ, как бутон твоих собственных роз, и исполнен благоухания, как цвет твоих же померанцев, о, Дамаск, жемчужина Востока!⁵⁰

Изабель купалась в блаженстве, а Бертон, казалось, на какое-то время восстал из пепла. Ричард снова очутился на Востоке – в месте, которое обожал, где чувствовал себя как дома. Изабель писала про супруга: «Он был единственным, кто, не родившись мусульманином, совершил хадж и мог жить с мусульманами в абсолютной гармонии. Для них он был персоной грата – куда более цивилизованным человеком, чем большинство франков. Местные звали его Хаджи Абдуллой и принимали за своего».

Бертоны обосновались в загородном доме, в курдском поселении на холме – Салахийе. Жилище их было простым и красивым: каскады роз и виноградной лозы струились по стенам, а во внутреннем дворике журчал фонтан. По соседству с домом была мечеть, и вместе с горным ветром в окна проникал монотонный зов муэдзина. Вскоре в конюшне уже жила дюжина лошадей, арабские слуги были избалованы и доставляли массу хлопот, и вдобавок ко всему Изабель приютила ораву очаровательных питомцев самых разных мастей – от леопардов до ягнят.

При виде несчастных голодающих зверушек ее сердце обливалась кровью. Так же, как она давала кров и пищу бразильским беднякам (их она называла «моими нищими»), так и теперь распахнула двери дамасского дома перед любыми животными, каких только смогла приютить (они получили звание «моих питомцев»). В Бразилии, стоило Ричарду обнаружить в подвале собственного дома какого-нибудь набивающего живот бездельника, как тут же начинались жаркие споры. Теперь же он всецело поддерживал жену.

Ну и, разумеется, были еще и больные. Изабель разделяла тягу своих современниц к уходу за слегшими с какой-нибудь хворью несчастными, к созданию экспериментальных зелий, к прикладыванию припарок и тому подобным видам помощи страждущим. Делала она это все с маниакальным рвением. Бертон считал, что так выражается подсознательное стремление прекрасного пола к власти и господству, и, возможно, был прав: в XX веке немногие женщины, свободные в выборе профессии, стремятся стать медсестрами и посвятить себя уходу за больными.

Жорж Санд, одна из самых страстных фигур эпохи романтизма, легко нашла бы с Изабель общий язык. Своему любовнику, Альфреду де Мюссе, которого она оставила в Венеции, Санд писала: «Ох, кто же будет ухаживать за тобой теперь, когда меня нет рядом… И за кем ухаживать мне?» Воистину – глубокая внутренняя потребность и крик викторианской души.

Бертоны с головой окунулись в дамасскую жизнь и начали смело устраивать приемы, на которые приглашали гостей всех рас, вер и сословий. Такое дерзкое новаторство имело успех.

Днями и ночами супруги ездили по пустыне: исследовали страну, навещали местных шейхов, изучали руины Пальмиры и любовались храмами Иерусалима. Им приходилось считаться с негласными правилами турецких властей, восточными подковерными играми, а также благородными обычаями местных семейств, вроде того, что возглавлял Абд аль-Кадир, прославленный алжирский воин, вернувшийся из Франции после многолетней ссылки и поселившийся в Дамаске.

Эмир Абд аль-Кадир был фигурой легендарной: некогда он сдержал натиск пяти французских генералов и нескольких кровных принцев. После поражения ему оказывали рыцарские почести. Парижане часто видели, как Абд аль-Кадир величаво, хоть и с отрешенным взглядом, скачет верхом по площади Согласия, а сопровождают его алжирские гвардейцы в бурнусах из белой струящейся ткани. В 1857 году Наполеон III даровал ему свободу и назначил пенсию в 4000 фунтов в год. На эти деньги Абд аль-Кадир и обосновался в Дамаске как раз в то время, когда туда переехали Бертоны. Живя во Франции, он сделался ее верным союзником. В 1860 году он защищал христиан-маронитов, за что удостоился Большого креста Почетного легиона. А когда во время Франко-прусской войны до Абд аль-Кадира дошли слухи, что его сын собирается атаковать французские силы в Алжире и тем самым всадить Франции нож в спину, он принялся писать ему гневные послания и даже угрозы, категорически запрещая выступать против страны, которую двадцать пять лет считал своей щедрой покровительницей.

Лорд Редесдейл вспоминал, как Бертон познакомил его с эмиром. Пройдя по грязным переулкам, они внезапно очутились в поразительно красивом солнечном дворе, где били фонтаны и цвели олеандры. Великому эмиру было шестьдесят четыре; облаченный в белые одежды, он выглядел величественно; борода и брови у него были подкрашены черным, а щеки чуть подрумянены (по местному обычаю женственным это не считалось). Абд аль-Кадир читал огромную книгу – изучал магию, но, когда пришли гости, оторвался от своего занятия и устроил им традиционную чайную церемонию. Для лорда Редесдейла это было увлекательным экзотическим приключением, для Бертона – привычным делом, а для Изабель – раем на земле.

Заглядывали к супругам и другие гости из Англии. Лорд Лейтон сделал зарисовки их очаровательного дома в Салахийе: охряные стены, ярко выделяющиеся на фоне безоблачного голубого неба.

Бертон чувствовал себя в Дамаске как рыба в воде и пользовался уважением ученых, да и простых арабов, которые ценили не только ум нового британского консула, но и его честность. Вскоре выяснилось, что ни подкуп, ни манипуляции на него не действуют, и Бертона стали бояться, уважать или недолюбливать – кому как больше нравилось.

Но поначалу все шло спокойно, размеренно, как это и принято на Востоке. На закате врата города с грохотом затворялись, высоко в небо поднималась яркая луна, и ночи напролет супруги не спали, ведя «чудесные беседы», о которых Изабель с придыханием вспоминала даже на смертном одре. На крыше, на покрытой подушками террасе рядом с Бертонами устраивались Абд аль-Кадир, леди Элленборо или супруга шейха Мизраба по имени Джейн Дигби аль-Мизраб (о которой я расскажу в следующей части книги). Все они говорили и говорили без умолку, и всегда – о Востоке, о его традициях, легендах, былой славе и будущем. Предположу, что именно Джейн рассказала Ричарду о многих психологических, сексуальных и культурных тонкостях жизни в гареме, которые путешественник потом добавил в примечания к переводу «Тысячи и одной ночи». Бертон не мог узнать столь тщательно охраняемых тайн ни тогда, когда изображал доктора в Каире, ни в объятиях своей персидской гурии. Изабель, которая пока только учила арабский, внимала каждому слову, подавала кофе, наполняла кальяны. «Наша жизнь была святой, торжественной, сумасбродной», – позже написала она.

По меркам обычных дипломатов их жизнь и правда била ключом. Бертон вернулся к своим старым привычкам: маскировался и никем не узнанный растворялся в толпе местных жителей на базарах и в мечетях. Все-таки Ричард – загадочная фигура: неизвестно, сколько лет своей жизни он провел вот так, перевоплощаясь в других людей. Мы не знаем, как на него повлияло возвращение на Восток, даже если сам он этого не осознавал. Можно ли сказать, что он постепенно превращался в местного? Для него это бы стало не переходом в чужую культуру, а возвращением домой, ведь на Востоке Ричард всегда чувствовал себя раскованнее. Возможно, в Форин-офисе прознали о его склонности, и потому после Дамаска больше не посылали в восточные страны.

Но пока Бертон спокойно жил в Салахийе и не догадывался о том, что готовит ему судьба, а потому выбирал подходящий костюм, ускользал из дома, сливался с горожанами и наверняка узнавал и делал много такого, что его коллегам-дипломатам и не снилось.

Иногда и Изабель, одевшись по восточной моде (с маскировкой этот наряд не имел ничего общего, как бы ей этого ни хотелось), отправлялась в Дамаск вкусить прелести местной жизни. Хотя ей едва исполнилось сорок, она утратила почти всю былую красоту и превратилась в тетушку-матрону, ведь прежняя ее жизнь не отличалась ни роскошью, ни праздностью. Во время вылазок в пустыню Изабель надевала сирийскую мужскую одежду – шаровары и бурнус – и везде слыла (по собственным словам) сыном Ричарда. Откровенно говоря, если учитывать ее вечно раскрасневшееся белокожее лицо и пышную женственную фигуру, вряд ли многие верили в эту легенду.

Отношения Изабель с мужем, кажется, перешли в другую плоскость. Любовники стали друзьями. Как сказал однажды Бертон, они были неразлучными товарищами, будто старший и младший брат. Что думала об этой метаморфозе Изабель, страстно любившая супруга всем естеством, мы не знаем. Наверное, для нее такие отношения с Ричардом были лучше никаких. Кроме того, она всегда воспринимала мужа как свою Судьбу.

В своем молитвеннике Изабель писала: «Мне следует все сносить с радостью. Это мое покаяние ради спасения Ричарда. Мне не пристало думать, что мне не уготовано никаких испытаний. Все трудности и боль нужно встречать смело и даже восторженно. Я молила, чтобы мне ниспослали эту участь – стать женой Ричарда, и теперь мне следует с тем же упорством просить благословения, чтобы исполнить свой долг». Так и продолжалось ее замужество – в странной смеси любви духовной и телесной. По натуре своей Изабель была мученицей, ведь только мученица смогла бы покорно сносить все испытания, которым подвергала ее семейная жизнь.

Пусть Изабель и обладала сдержанным англосаксонским темпераментом и никогда не испытывала ни темных искушений плоти, какие познала Изабель Эберхард, ни страстей и плотского многообразия, какими упивалась леди Элленборо, она всю жизнь пылко и всепоглощающие желала и любила Ричарда Бертона. Совсем не по-матерински, хотя судьба пыталась навязать ей именно такую роль.

Отвечал ли ей Ричард взаимностью хоть когда-нибудь? Скрывались ли за маской равнодушия страстные порывы, которые во время первой встречи разглядела Изабель? Может ли быть, что за звериным оскалом она всегда видела его истинные чувства к ней?

Возможно, Ричард никогда не был любителем плотских утех, или же они приносили ему радость только в молодости, во время его похождений в Индии. Как знать, может, тот период его истощил? Судя по всему, после Индии Бертон предпочитал направлять свою страсть в иное русло: сначала участвовал в опасных предприятиях и ездил в рискованные экспедиции, а потом нашел удовлетворение в абстрактном и теоретическом и увлекся экзотической литературой. Для женских потребностей Изабель просто не осталось места.

Сперва она сожалела, что у них нет детей. А позже писала: «Мы решили, что так лучше… Все, что ниспосылала нам жизнь, было к лучшему». В словах ее звенит образцовая покорность и вера. Достигнув среднего возраста, она делилась с подругой: «У меня двенадцать племянников и племянниц: пять мальчиков и семь девочек… Этого достаточно. У нас с Ричардом – ни одного, и слава Богу».

Изабель была здоровой и любящей женщиной, разделявшей восточные взгляды на брак, и когда-то мечтала о наследнике, как это и принято на Востоке. Тот факт, что она вдруг пришла к такому неожиданному выводу, только доказывает, как сильно жизнь с Бертоном ее измотала. Многочисленные тяготы исказили даже ее отношение к материнству.

Уида считала Изабель слишком ревнивой, чтобы делить Бертона с кем бы то ни было – даже со своим собственным отпрыском. А вот Ричард, по словам писательницы, сожалел, что у них с женой не было детей. Он любил их да и был слишком большим эгоистом, чтобы не хотеть завести своего ребенка. Мнение Бертона по этому вопросу, как и по многим другим, безвозвратно поглотило пламя, в котором Изабель сожгла его дневники.

Ричард мало писал о себе, а его супруга рассказывала миру лишь то, что видела (или хотела видеть). Поэтому теперь, когда его личные записи уничтожены, нам остается довольствоваться только внешней оболочкой – мифом о необычном мужчине.

Какие-то выводы о его характере можно сделать по заметкам к «Тысяче и одной ночи», но викторианская Англия вряд ли поняла бы его и наверняка осудила. Даже сегодня мы все еще слишком исторически близки к Бертону, чтобы писать о нем непредвзято. Он оказался пленником и своей эпохи, и своей родной страны. Ричард вступил в битву, обреченную на поражение: пытался примирить себя и свое восточное мировоззрение с жизнью, которую ему приходилось вести. «Мечущаяся в клетке дикая пантера…», «пустынный орел, заточенный в клетку…». С поблекших фотографий, запечатлевших его последние годы, Бертон смотрит на нас глазами полными гнева и разочарования.

«Я слегка одомашнила Ричарда», – с кокетливой жестокостью писала Изабель. Понимала ли она, насколько и она сама, и Форин-офис, и вся Англия были далеки от понимания сути Бертона? Когда Ричард отвернулся от Востока, то намеренно отказался от всего, что любил. Он шагнул в сторону Запада, а там брак с Изабель оказался лучшим, на что он только мог надеяться в чужих краях. Бертон-араб был принесен в жертву Бертону-англичанину, но отнюдь не Бертону-мужу (что бы ни говорили недоброжелатели Изабель). Роль семьянина в его жизни явно была второстепенной.

Возможно, это и объясняет, почему жизнь Ричарда понеслась по нисходящей траектории, отчего после экспедиции к Великим озерам и возвращения из Африки он словно превратился в поблекшую версию себя, и прежнего Бертона больше никто и никогда не видел. Новому Бертону здесь было не место, а настоящий остался там, на Востоке, где и должен был находиться. Но увы! У двойника, занявшего его место в мире, остались воспоминания и мрачные мысли. В плену этого угрюмого создания Бертон и прожил остаток своих злополучных дней. Никто и ничто, даже Дамаск, уже не могло полностью исцелить его. Тот самый «невыразимый ужас, застывший в его глазах», о котором писал Суинберн, – разве это не взгляд человека, который погрузился в свой внутренний мир, но нашел там лишь пустоту? Человека, который наблюдал, как его истинное «я» тает где-то в мареве пустыни?

Да, Бертон вновь оказался среди горячо любимых им арабов, но он уже не принадлежал этому миру и, возможно, понял, что пути обратно нет. В Дамаске Ричард лишь лицедействовал: ему предстоял еще один выход на бис, а потом враги сразят его и с позором отзовут из Сирии.

* * *

В Дамаске жизнь Изабель достигла зенита. Эти два года она ценила больше всего в жизни. Конечно же, после своей любви к Ричарду. Все последующие годы она упивалась их послевкусием, и любой другой край казался ей изгнанием. Когда ее спрашивали, что ей там понравилось и почему, она и возмущалась, и немела от такой банальной формулировки. Понравилось! Сирия впиталась в кожу Изабель, проникла под нее, поселилась там, как до того свила гнездо в ее сердце. Этот край стал для нее раем земным.

Однако, будучи дамой практичной, она не ограничивалась восторгами. Каждый удобный момент Изабель использовала для проповедей, и в этом стремлении была наивна, словно дитя. Она постоянно находила способ свести разговор к излюбленным темам: католичеству, борьбе с жестоким обращением с животными или борьбе с жестоким обращением с Ричардом – и ничто не могло остановить бурный поток ее речей. Если Изабель не изводила газеты, Королевское географическое общество и Форин-офис письмами, телеграммами и личными визитами (к счастью для ее недругов, телефон тогда еще не изобрели), то изыскивала другие способы продолжать натиск.

В предисловии к книге Бертона «Горные высоты Бразилии» Изабель ловко ввернула католическую точку зрения на излюбленную тему мужа – полигамию, – подчеркнув (конечно же, чтобы оправдать Ричарда), что сам он был моногамен. А вот подвергнуть цензуре другой эпизод из того же труда – сцену соблазнения местной крестьянки католическим священником – Изабель не решилась. Пришлось опубликовать его, несмотря на пылавшее в груди праведное негодование.

В свою книгу «Внутренняя жизнь Сирии» Изабель ухитрилась вставить целые главы миссионерского и биографического характера. Все они были рассчитаны на то, чтобы привлечь внимание публики к заслугам Ричарда и изобличить тех недостойных, кто осмелился быть с ним несправедливым или проявить неблагодарность. В те времена Изабель регулярно писала анонимные заметки для константинопольской газеты The Levant Herald, в которых, как и всегда, многословно восхваляла Бертона.

Изабель была крайне изобретательна. В своих книгах она была сама себе хозяйкой. Там ее никто не перебивал и не пытался с ней спорить. Писательство стало для нее кафедрой проповедника. Например, 27-я глава целиком посвящена видениям, которые скрывали весьма мирской подтекст. Это яркий пример того, насколько беззастенчиво Изабель отстаивала свои убеждения – неважно, в посланиях, во время личных визитов к пожилым чиновникам, за столом на званых приемах, – поэтому, думаю, стоит рассказать о ее сочинении подробнее.

Сначала Изабель приглашает ничего не подозревающего читателя отправиться вместе с ней в туристический поход к пещерам Магарат эль-Котн. Лирическая героиня измождена Великим постом, а потому, глядя на простирающийся далеко внизу Иерусалим, засыпает. «И был мне сон… Возможно, не стоит его пересказывать, но что-то подталкивает меня», – продолжает она и начинает рассказ. Блистательный ангел-хранитель уносит ее к Престолу Божьему, где после поразительной беседы Иегова предлагает исполнить одно-единственное желание Изабель.

А больше ей и не нужно. Во сне Изабель принялась активно менять мир вокруг себя так, чтобы все наконец признали заслуги Ричарда, и начинает она с Форин-офиса. Сопровождает ее на этом нелегком пути один лишь ангел-хранитель. Вместе с ним она сооружает золотые и хрустальные троны, что явно свидетельствует о ее ярых империалистических взглядах. Вскоре на один из престолов Изабель усаживает королеву Викторию, нарекая ее властительницей всего мира (здесь Изабель проявила чудеса выдержки, не усадив на трон принца-консорта Ричарда). Королевское семейство она расположила на тронах пониже. «Потом я отступила назад и окинула взглядом свои труды», – повествует Изабель, напоминая церковного старосту, украсившего приходской алтарь к празднику урожая.

Но тут она замечает сверкающий в короне королевы алмаз «Кохинур» – так дело не пойдет. Изабель уже давно открыто высказывала свое недоверие к этому зловещему трофею. Она решительно вынимает его из короны и заменяет на звезду, врученную ей ангелом.

Королева, которая не может видеть эту бестелесную звезду, строго смотрит на Изабель и спрашивает:

– Как ты посмела лишить мою корону ярчайшего украшения?

Изабель объясняет, что «Кохинур» приносит своим владельцам только бедствия и смерть. Но королева от такого аргумента не в восторге. Затем она меняет тему и сурово вопрошает:

– Кому же предназначен трон, возвышающийся над моим, и скипетр рядом с ним?

Читатель замирает. Неужели сейчас Изабель потеряет всякие границы и скажет, что это для Ричарда? Но нет, это для принца Уэльского, которому Изабель прочит великое будущее. Королева, конечно же, рада такое услышать. Но она все еще не может оторвать взгляд от «Кохинура».

– Что ты собираешься с ним делать? – спрашивает Виктория.

– Ваше Величество, – следует ответ, – я сохраню его, чтобы подарить вашему самому грозному врагу!

Вы заметили, как легко Изабель поступилась христианскими принципами в угоду светской лести?

Дальше в ее сне появляются отголоски реальных событий. Изабель отправляется в турне по Англии и устраивает нагоняи разным религиозным фигурам, помогает преуспеть консервативной партии и не щадит праздную, вечно витающую в облаках аристократию. Она принимает строгие законы против вивисекции и жестокого обращения с животными, достаточно резко высказывается о полиции, сообществах трезвости и феминистском движении.

Дальше она берется за внешнюю политику Англии (и при этом все еще продолжает проявлять немалую выдержку – о Ричарде и его теориях о Востоке нет ни слова), обрушивая шквал критики на «госпожу Гранди» – викторианский собирательный образ чопорного обывателя-моралиста. Эта самая «госпожа» была заклятым врагом Ричарда, а значит, и самой Изабель. В ее описании «госпожа Гранди» предстает перед нами в образе «пренеприятнейшей старой особы, которая мерзким голосом и без малейшего понимания цитирует Библию, самодовольно потирая руки». Да, в некоторых сценах, например в беседе с королевой и при описании характера госпожи Гранди, мы видим, что Изабель не обделена писательским талантом.

Как же долго она сдерживала себя! Но вот настал тот самый момент, и Изабель обрушивается на читателя со всей мощью. Ее Величество, как и Всевышний, конечно же, тоже желает оказать Изабель милость. Очевидно, что к этому все и шло, а лабиринт сонных грез был лишь отвлекающим маневром. Сделав глубокий вдох, Изабель переходит к главному – к своей Цели, и, уверенная в том, что королева благоволит верным любящим женам, выступает в защиту Ричарда.

– Ваше Величество, – произносит она, – это мужчина, какому нет равных. Я недостойна даже застегивать ремешки его сандалий. Тридцать два года он трудился не покладая рук, проявляя свои таланты во всех возможных областях. Остальные мужчины по сравнению с ним – ничто.

Тут, думается мне, королева нахмурилась, уловив неуважение к принцу-консорту и господину Дизраэли, но Изабель уже вошла в раж:

– Но богатство и славу даруют другим, а он, истинный король среди них, по нелепой прихоти судьбы никогда не получал ни почестей, ни наград.

Тут хвалебная элегия превращается в почти религиозный гимн – так сильна преданность Изабель.

Растрогавшись, королева повелевает:

– Расскажите мне все о службе вашего супруга.

Какой удачный шанс! Изабель тут же берет быка за рога и во всех подробностях описывает жизненный путь Ричарда. Неважно, сон это или нет – ничего упускать нельзя. На протяжении следующих двенадцати страниц, испещренных мелким шрифтом, на читателя льется поток негодования. Наконец Ее Величеству все же удается вставить слово и спросить, кто же допустил такое безобразие. И Изабель снова садится на своего конька. Плуты каменеют перед лицом этого великого полубога! Он на шестьдесят лет опередил свою эпоху! Увы и ах! Его прямолинейность и честность не полюбились соотечественникам…

Королева, впечатленная выступлением Изабель, спрашивает, какую же должность та бы посчитала достойной для своего супруга. Ответ уже готов: «Чрезвычайного посла, полномочного министра при каком-нибудь восточном дворе, кавалера Почетнейшего ордена Бани, а также необходимо восстановить его в армейском звании – почетном…»

Королева во сне, конечно же, исполняет все пожелания, и Изабель, довольная, удаляется, всадив напоследок еще одну шпильку в адрес Форин-офиса.

В финале сна Изабель вместе с ангелом-хранителем летит к папе римскому в Ватикан. По пути ее спутник объясняет ей правила этикета, необходимые, чтобы попасть на прием к главе церкви. Папа, в отличие от королевы, все понимает без слов. Он сразу же благословляет Ричарда, провозглашая его «одним из избранников Божьих», а потом, среди прочего, говорит:

– Дочь моя, почему ты страдаешь, видя, что твой благородный супруг остается без мирских наград? Взгляни на мужа своего, а потом на тех, кто получает почести и звания, и перестань печалиться. Не такова воля Божья в отношении Ричарда, ибо он превосходит всех остальных, а потому Господь уготовил ему лучший жребий…

На этой обнадеживающей, пусть и не триумфальной ноте мы и покинем сон Изабель, все еще неутомимо ищущей, как добиться для Ричарда земного признания.

* * *

Бертон, как уже говорилось, быстро приобрел репутацию человека неподкупного и честного – редкая и грозная добродетель на Востоке. Его враги множились. Их ряды медленно и поначалу незаметно смыкались: игра шла вдолгую.

Турецкие чиновники приходили в бешенство от резких отказов Бертона принимать взятки; фанатичные мусульмане подозревали, что Изабель тайно обращает местных в католичество. Еврейские ростовщики и финансисты негодовали из-за нелестных отчетов Ричарда Форин-офису: новый консул честно докладывал о грабительски высоких процентах, которыми евреи облагали арабов. Англичане, как местные, так и туристы, считали Бертона и его жену слишком эксцентричными. Миссионерам было не по вкусу, что Ричард открыто заявляет о своем агностицизме. Они считали, что консул глух к их стремлениям обратить арабов в истинную веру, и жаловались, что он часами просиживает в мечетях, хотя мог бы в это время помогать местному библейскому обществу⁵¹. Миссионеры вспоминали, что Ричарда прозвали Диком-разбойником, что тот кичился, будто произошел от королевского бастарда, что хвастался, будто нарушил все десять заповедей, что ругал Библию за лицемерие. Показная дерзость Бертона вернулась ему сторицей.

Тем не менее, как уже упоминалось, для Ричарда вера оставалась одним из немногих вопросов, требовавших деликатности. По словам Изабель, его взгляды можно было назвать смесью суфизма и католицизма. Кроме того, во время проникновенных религиозных обрядов он не мог сдержать эмоции. «Он всегда плакал на мессах», – с радостью вспоминала Изабель, ликуя от осознания того, что блеклая сдержанность англиканской церкви оставляла возлюбленного равнодушным.

Однако неприязнь Бертона к миссионерам и их религиозным речам граничила с абсолютным презрением. Особенно враждебно он высказывался об их лицемерии, столь свойственном викторианской Англии. «Это единственная страна, где я никогда не чувствовал себя дома», – как-то заметил Ричард. Ему нравилось подзуживать фанатичных проповедников, и он не мог найти в себе ни толики симпатии, которую испытывал к представителям даже самых ревностных мусульманских сект вроде аль-исавийа или дервишей, в ряды которых его приняли в Каире.

 
Жуют и пьют, плетут интриги,
А в воскресенье в церковь прут.
Пугают их с икон святые лики,
Но больше – миссис Гранди кнут.
 

Бертон распевал эти вызывающе-хулиганские строки своим глубоким мелодичным голосом, прогуливаясь под окнами здания, где религиозные чинуши собирались, чтобы поверхностно посудачить о Библии или обсудить, какими угощениями заманить бедуинских детишек в воскресную школу. То, что Изабель предпочитала все арабское, тоже не укрылось от представителей западного общества в Дамаске, считавших ее увлечение чудны́м и неподобающим.

Восток и в самом деле действовал на Изабель опьяняюще. Она начала воображать себя второй леди Эстер Стэнхоуп, которую в юности считала героиней. Изабель не только стала постоянно одеваться на арабский манер, но и вела себя по-восточному: пока Бертон в национальном костюме сливался с местными в людных суках⁵², она могла часами нежиться в турецких банях или провести целый день в каком-нибудь гареме. Иногда обитательницы гаремов упрашивали Изабель продемонстрировать им платья с глубоким декольте или рассказать о своем первом альмаке. Наложницы считали, что вальсы и смелые вырезы очаровательны. Иногда Изабель приглашали в качестве почетной гостьи на свадьбы или даже на обряды обрезания. В последнем случае ей оказывали высочайшую честь: просили подержать «жертву», чтобы под нож попало только то, что нужно. Изабель, улыбаясь, соглашалась, будто счастливая крестная, держащая младенца у купели.

С каждым днем она все глубже погружалась в Восток. В ней не осталось ничего западного, кроме веры, о которой Изабель заявляла столь громко, что потом сталкивалась с небезосновательными обвинениями в миссионерстве. Ходили о ней и другие слухи, куда более злые и несправедливые. Недоброжелатели поговаривали, что Бертон не брал взяток потому, что это делала его жена, будто бы увешанная с ног до головы бриллиантами и другими незаконно приобретенными драгоценностями.

И Изабель, и Ричард были слишком поглощены своей новой жизнью, поэтому почти не принимали гостей из Европы за исключением старых знакомых или именитых персон, светских львов или же тех, кто увлекался археологией. Но ведь Иерусалим и Святая земля были совсем рядом, а значит, желающих заглянуть к Бертонам всегда находилось немало. В те времена экзотические поездки к Гробу Господню как раз вошли в моду, поэтому самые отважные клиенты мистера Кука отправлялись в «священные туры». Изабель писала, что в 1871 году через Сирию в Иерусалим проехали сто восемьдесят путешественников. Такая толпа могла не бояться местных разбойников. Сами же арабы относились к туристам презрительно. «Хум кукийэ, – говорили они. – Это не путешественники. Это Куки»⁵³.

Была у Изабель одна соотечественница, к которой она питала особую слабость – достопочтенная Джейн Дигби аль-Мизраб – не только дочь лорда, но и жена шейха, подобно Бертонам глубоко и искренне любившая все арабское. Стоит, однако, признать, что Изабель так и не свыклась с тем, что супруг Джейн очень смуглый. «Я не понимала, как она могла прикасаться к этой черной коже. Меня передергивало от одной только мысли об этом», – писала она в дневнике.

Неизвестно, смогла бы она избавиться от такого примитивного расизма, если бы попала на заветный Восток одинокой и не связанной любовными узами, как это произошло с Джейн. Пусть Изабель и мечтала об экзотических странах с самого детства, она давно научилась отождествлять их с Ричардом. Ее Восток был Востоком Ричарда, Пустыней Ричарда, – достойными декорациями для его драматичной, яркой натуры и легендарных подвигов.

Юлиан Отступник называл Дамаск «оком Востока». Изабель глубоко ощущала красоту и таинственность этого города. Она любила его «торжественную загадочность, романтический ореол восточной жизни», наслаждалась каждым мимолетным мгновением, проведенным там. Изабель осматривала местные красоты, пока не падала от изнеможения, отправлялась на вылазки в пустыню, вместе с мужем ездила с официальными визитами в бедуинские племена (эту обязанность и Бертон-араб, и Бертон-консул исполняли с удовольствием).