Read the book: «Путь журналиста»

Переводчик М. Кульнева

Редактор М. Савина

Руководитель проекта М. Шалунова

Технический редактор Н. Лисицына

Корректор О. Ильинская

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки Л. Беншуша

© Larry King, 2009.

Впервые издано Weinstein Books, США

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Женщинам в моей жизни:

моей жене Шон Саусвик-Кинг, заслужившей «Пурпурное cердце» в мирное время,

и Венди Уолкер, моему исполнительному продюсеру и другу

Нет большей радости, чем отцовство, благодаря тому, что оно дает. Мне оно дало Энди, Ларри-младшего, Хаю, Чанса и Кэннона. В них моя жизнь

Воспоминания

Странная вещь – воспоминания. Бывает, помнишь то, что случилось с тобой полвека назад, но при этом забываешь, где вчера обедал.

И главное – чем дольше живешь, тем больше у тебя воспоминаний. Так что вполне логично, что у человека в тридцать лет память лучше, чем в семьдесят пять. У меня больше семидесяти пяти лет воспоминаний. Вчера к ним прибавился еще один день. Сегодня добавится новый.

Иногда воспоминания можно оживить фотографиями. Но порой они сами превращаются в воспоминания. Однажды с Джоном Кеннеди-младшим мы разговаривали о его знаменитой детской фотографии, на которой он, трехлетний, отдает честь на похоронах своего отца. Он не помнил, как это было в действительности, он помнил только фотографию. Он видел ее не раз на протяжении своей жизни. И фотография превратилась в воспоминание.

Рассказы, как и фотокарточки, тоже могут консервировать воспоминания. Правда, порой могут и подправлять их. Рассказывая какую-нибудь историю из жизни, вы обязательно подправляете реальные события. А как же иначе? Вы можете забыть, какая в точности фраза прозвучала, и заменяете ее другой, придуманной вами, которая может оказаться более остроумной. И если ваша история вызывает у слушателей смех, вы используете эту фразу и в следующий раз, вновь рассказывая ту же историю. И через какое-то время ваш вариант рассказа становится единственным и так сохраняется в памяти.

И вероятно, мои воспоминания, изложенные в этой книге, не соответствуют в точности тому, как происходила моя жизнь. Многие из них приправлены шуткой. Однако по сути здесь все верно.

Иногда я расстраиваюсь из-за того, что не могу чего-то вспомнить. Как в том анекдоте: «Я только что прочел замечательную книгу “Десять шагов к идеальной памяти”, ее написал… ну этот, как его…» Но вот шутки и забавные случаи я не забываю никогда. Мое чувство юмора пока мне не изменяет. Я помню все, над чем смеялся, даже в детстве. И мне кажется, что именно шутки и забавные случаи я буду помнить до самого конца, даже если забуду все остальное.

Если вы знаете меня только по телепрограммам CNN, вас это, наверное, удивляет. Но если бы я не занялся тележурналистикой, то, скорее всего, стал бы комиком. До сих пор я получаю больше всего удовольствия, если мне удается кого-то рассмешить.

Воспоминания – это все, что у нас есть. Если их потерять, останешься ни с чем. Но самые лучшие из них – те, что тронуты шуткой.

Эта книга не ограничивается только моими воспоминаниями. Здесь есть и воспоминания моих родных и друзей – тех, кто знает меня лучше всего. И в них наверняка окажется что-то такое, чего я никогда не сказал бы о себе сам. Но для полноты образа они необходимы. Я не буду заглядывать в них, пока книга не выйдет в свет. Мне не хочется никого редактировать и диктовать людям, что говорить.

Как ни забавно, не исключено, что когда я открою книгу, то буду удивлен не меньше вашего.

Глава 1
А что это я здесь делаю?

Если бы вам пришлось сиживать со мной за завтраком в Nate ‘n Al Deli, вы бы взглянули на меня совсем другими глазами. Во-первых, туда я прихожу без подтяжек. Во-вторых, вы бы узнали, что я ненавижу яйца. А в-третьих, вам бы пришлось представить меня в багажнике автомобиля, поскольку рано или поздно всплыла бы история об «интервью века».

Это произошло не так давно. В моем шоу был один продюсер – назову его Боб. В общем, неплохой парень, но чересчур импульсивный. Как-то ему позвонила какая-то шишка из CNN International:

«Боб! Намечается нечто невероятное!»

Боб сразу заволновался:

«Что? Что? Что такое?»

«Есть возможность взять интервью у Усамы бен Ладена».

«Ни хрена себе!»

Реакцию Боба можно понять. Спецслужбы США пытались найти бен Ладена с 11 сентября 2001 года. Трудно было придумать более удивительное телеинтервью, разве что встречу с инопланетянами.

«Нужно будет выехать в Пакистан».

Боб чуть не задохнулся от волнения.

«Но интервью состоится при определенных условиях. Вы с Ларри полетите в отдаленный район. Съемочной группы с вами не будет. Мы не имеем права привозить свое оборудование. Они предоставят нам съемочную группу. И звукооператоров. И переводчиков. И сами сделают запись. А когда интервью закончится, отдадут нам пленку. Таковы их условия.

И еще кое-что. В Пакистане вас с Ларри отвезут на машине в определенное место. Потом вы выйдете из машины, и ты, Боб, останешься ждать на месте, а Ларри посадят в багажник другого автомобиля, чтобы довезти до Усамы. Иначе нельзя. Они не могут допустить, чтобы кто-нибудь хотя бы примерно мог догадаться, где он находится.

Ларри возьмет интервью. Получит запись, потом вновь залезет в багажник. Машина вернется к тому месту, где ты будешь его ждать. Вы с Ларри сядете обратно в самолет и полетите домой».

По окончании разговора Боба уже трясло от возбуждения. Ему очень хотелось сделать это интервью века, но в то же время он страшно переживал из-за возможных последствий: Ларри перенес уже несколько операций на сердце. А вдруг, когда он будет ехать в багажнике, с ним что-нибудь случится? А что, если его убьют? Или возьмут в заложники? И меня тоже? Но разве можно упустить такой шанс!

Боб позвонил матери.

«Мам, посоветуй, как быть?»

Мать заинтересовалась:

«А как долго Ларри придется просидеть в багажнике?»

«Они не сказали».

Боб просто с ума сходил. Он достал всех. Он так разволновался, что уже не мог держать себя в руках. Моему исполнительному продюсеру Венди Уолкер пришлось в конце концов сказать ему, что это первоапрельская шутка, иначе Боб попросту спятил бы или кого-нибудь прикончил.

На самом деле, если бы Боб зашел позавтракать в Nate ‘n Al Deli, ему сразу бы стало ясно, что совершенно незачем так нервничать. Джордж, обычно занимающий место с краю, все бы ему разъяснил. «Да ты не успеешь спросить у Ларри, хочет ли он ехать, как он уже будет в багажнике, – мог бы сказать ему Джордж. – И готов спорить, что, когда Ларри соберется в обратный путь, Усама залезет в багажник вместе с ним, чтобы продолжить разговор».

Конечно, это преувеличение. Но одно могу сказать точно: просьба ехать в багажнике меня бы не удивила. Скорее я воспринял бы ее как нечто обычное. Разве что задал бы себе тот самый вопрос, который крутится у меня в голове вот уже пять десятков лет: А что это я здесь делаю?

Этими словами описывается вся моя жизнь.

Ей-богу, временами я чувствую, будто попал в сказку. Хочется ущипнуть себя, чтобы заставить поверить в то, что малыша Ларри Зайгера из Бруклина передают на 22 300 миль в космос, где он отражается от спутника, чтобы потом какой-нибудь житель Тайваня или любой из 200 стран и территорий мира мог наблюдать, как я пристаю к людям с вопросами.

Неужели это я, никогда не учившийся в колледже, учредил стипендиальный фонд на миллион долларов в Университете Джорджа Вашингтона? Это я попал в аварию с Джоном Кеннеди¹ и хорошо знаком со всеми президентами, начиная с Никсона²? Это мне пел Фрэнк Синатра в артистическом фойе? И это я гулял с Мартином Лютером Кингом-младшим³, а потом беседовал с его убийцей? Это мне звонил король Иордании, когда я обедал в Беверли-Хиллз в ресторане мистера Чау? И это мои сыновья, которые родились, когда мне было уже под семьдесят, нарядились на Хеллоуин в «костюм Ларри Кинга» с подтяжками?

Не-е-ет. Тот малыш Ларри Зайгер, которого я помню, сидел дома и слушал в 1949-м по радио репортаж об игре «Всех звезд» на стадионе Эббетс-филд, потому что у него не было денег на билет. И как так получилось, что сорок лет спустя я гулял по стадиону во время тренировки «Всех звезд», а игроки просили автограф… у меня?

Нет, такого просто не могло быть. Ларри Зайгер, который видел, как народ на бруклинских улицах плакал, узнав о смерти Франклина Рузвельта⁴, никогда и не мечтал о том, чтобы попасть в Овальный зал. Но Ларри Кинг был там не раз. И однажды в Белом доме, когда я беседовал с Хиллари Клинтон⁵, сидя под портретом Элеоноры Рузвельт⁶, и вскользь упомянул о том, что брал у Элеоноры интервью, именно Хиллари была этим приятно поражена.

Неужели правда, что Михаил Горбачев пришел на встречу со мной в подтяжках? И толпа студентов во Флориде скандировала: «Лар-ри! Лар-ри! Лар-ри!», когда я брал интервью у Джона Маккейна⁷ во время последней президентской кампании? А агент Секретной службы действительно повернулся ко мне и спросил: «Может быть, нам стоит охранять вас?»

И я до сих пор удивляюсь, когда нас с моим самым давним другом Гербом приглашают на обед в губернаторский особняк в Нью-Йорке. Представьте: входит дворецкий и интересуется: «Не желают ли господа аперитив, прежде чем отправиться отдыхать?»

Аперитив? Кто вообще знал такие слова в кондитерской лавке Мальца?

Хотя, думаю, Марио Куомо⁸, который нас приглашал, понимал, насколько все это невероятно. Может, поэтому, вручая мне награду на острове Эллис, которая дается потомкам иммигрантов, он рассказал такой анекдот:

«Как-то раз Ларри Кингу подарили отрез на костюм. Ларри отправился к портному в Майами и попросил сшить костюм с двумя парами брюк.

– Простите, Ларри, – сказал портной, – но этого материала не хватит на двое брюк.

Тогда Ларри отправился к другому портному, в Вашингтон.

Портной измерил ткань и покачал головой.

– Извините, – сказал он, – на вторые брюки здесь не хватит.

Ларри попытался добиться того же в Лос-Анджелесе. С тем же результатом.

В конце концов Ларри поехал на родину, к своему старому бруклинскому портному.

– Да, конечно, – сказал старый бруклинский портной. – Я сошью вам костюм с двумя парами брюк и жилеткой.

– Но как это у вас получится? – спросил Ларри.

– Знаете, – ответил портной, – здесь, в Бруклине, вы не настолько большой человек».

Глава 2
Девять книжек

Я возвращался домой из библиотеки и нес девять книг. По крайней мере так это сохранилось в моей памяти. На самом деле я не уверен, что книг было именно девять. Может быть, мне просто так кажется, потому что мне тогда было девять. А это я знаю точно, потому что точно помню дату – 9 июня 1943 года. В тот летний день я нес под мышкой внушительную стопку книг, потому что любил читать. Не знаю, что стало потом с этими книгами…

Перед нашим многоквартирным домом стояло три полицейских автомобиля. Мы называли их «жестянками». Не помню в точности, в какой момент я услышал крики своей матери. Но, когда я уже спешил вверх по лестнице, мне навстречу вышел полицейский. Он поднял меня на руки, книги разлетелись.

Я не уверен, был ли знаком с этим полицейским. Но это вполне возможно. Долгое время, до того как началась война и отец отправился работать на оборонный завод, он владел маленьким баром и закусочной по соседству. Все местные полицейские были его приятелями. Они любили моего отца, как и любого другого владельца бара с хорошим чувством юмора. У меня появилась собственная полицейская форма, когда я был еще совсем маленьким. С жетоном и дубинкой. Я изображал, что несу ночное дежурство.

Полицейский посадил меня в машину и сообщил, что мой отец умер. От сердечного приступа.

Я не плакал. Это я хорошо помню. Я был будто в тумане. Наверное, полицейский не знал, что ему делать. Он завел двигатель и повез меня куда-то. Мы колесили по улицам Браунсвилля и в конце концов оказались в кинотеатре.

Никогда не забуду фильм, который мы смотрели тогда, – «Батаан» с Робертом Тейлором в роли сержанта Билла Дейна. В фильме рассказывалось о горстке американских солдат, которые пытались противостоять японскому вторжению на Филиппины.

Отряд сержанта Дейна должен был подорвать мост, чтобы остановить вражеское наступление. Солдаты гибли один за одним, пока не остались только сержант и еще двое. Первого подстрелил снайпер. На второго бросился японский солдат, притворявшийся мертвым. Фильм заканчивался кадрами, в которых сержант Дейн расстреливал из автомата приближающихся японцев в последнем порыве героизма, и пули летели прямо в камеру.

Не помню, что я чувствовал, когда наконец оказался дома в тот день. Из памяти стерлось многое, что произошло в тот день. Точно так же, как и у моего младшего брата Марти. Ему тогда и было-то всего шесть лет. Но кое-что, связанное с этими событиями, я все же помню.

Я не пошел на похороны. Я очень любил отца, но на похороны идти отказался. Я остался дома. Наверное, кто-то остался присматривать за мной, но я помню, что был один. Помню, что играл у подъезда, стуча мячиком по ступенькам.

Точно помню еще две вещи. Я больше никогда не ходил в ту библиотеку, и с тех пор вид полицейских машин около нашего дома заставлял мое сердце подпрыгивать. Если я видел хоть одну из них у подъезда, я бросался домой со всех ног в ужасе, что умерла моя мать.

Глава 3
Мама и радио

Помните старый анекдот? Мальчик застает мать и отца за занятиями любовью.

Мальчик кричит: «О, Господи!» – и выбегает из комнаты.

Отец говорит матери: «Пойду-ка я успокою его».

И вот отец идет следом за мальчиком, но не находит того в своей комнате. Вместо этого сын оказывается в комнате у бабушки, в постели вместе с ней.

«О, Господи!» – восклицает отец.

На что мальчик отвечает: «Ну, теперь ты понимаешь, каково это – видеть, как кто-то спит с твоей матерью».

Любому ребенку трудно увидеть в своей матери молодую женщину. Моя мать была для меня мамой, а не Дженни Зайгер. Хотя я знал, что матери приходится тяжело после смерти отца, но лишь много лет спустя я смог на самом деле понять это. Жизнь у Дженни была очень тяжелой.

Я помню, как она рассказывала мне о своем самом раннем воспоминании. Это был страх – страх перед проверкой глаз на острове Эллис⁹.

В музее острова Эллис я видел снимки набитых людьми кораблей, прибывавших в Америку. Но я все равно не могу себе представить, что чувствовала она, впервые увидев статую Свободы. Ей было семь лет, и она была самой младшей из семи сестер. Они с матерью прибыли в Штаты на пароходе «Аравия», а был ли с ними их отец, я точно не знаю. Шел 1907 год. Что мог знать о проверке у офтальмолога семилетний ребенок? Наверное, она и не знала, что за болезнь со странным названием ищут доктора. А они искали трахому.

Это очень заразное заболевание глаз часто возникало при большом скоплении народа в антисанитарных условиях. Нередко оно приводило к слепоте, и доктора обнаруживали его по небольшим узелкам на внутренней поверхности века. Но, наверное, семилетняя Шейн Гитлиц знала все, что ей нужно было знать в ее положении: если она не пройдет проверку, ее отправят обратно в Россию.

Как мне объяснить сегодня моим сыновьям, которым восемь и девять лет, через что ей пришлось пройти? Наверняка в ее голове роились тысячи мыслей. А что, если мои мама и сестры пройдут проверку, а я – нет? Что будет тогда с нами? Наверняка это было очень тяжело для нее, так же, как и для них. Никто не мог предугадать, что их ждет. Теперь-то мы все знаем. Тех, кто не прошли проверку и были отосланы обратно в Европу, через несколько десятилетий ждало худшее. Сотни евреев из Коломии – города, который в те времена принадлежал Австро-Венгрии, а сейчас принадлежит Украине, того самого города, из которого уехал мой отец, – в 1941 г. были арестованы и уничтожены нацистами. Еще четырнадцать тысяч были сосланы в концлагерь Бельцег.

Не знаю, было ли для семьи моей матери праздником, когда выяснилось, что все они прошли осмотр, или они лишь испытали облегчение. Шейн Гитлиц, прибыв в Бруклин, превратилась в Дженни. Арон Зайгер, прибывший в Америку шестнадцатью годами позже, в 1923 г., на пароходе «Миннекада», превратился в Эдди.

Эдди снял комнату в том же самом доме, где жила семья моей матери. Так они и познакомились. У них не осталось ни одной свадебной фотографии. Единственный факт, который сохранился для истории от дня их свадьбы, – Эдди и Дженни посетили в этот день постановку «Нет, нет, Нанетт». Думаю, это имеет большее значение для фанатов New York Yankees: владелец Boston Red Sox так мечтал скорее поставить эту пьесу, что продал Бейба Рута¹⁰ Yankees.

Дженни и Эдди поженились в 1927 г. Через год Дженни родила сына. А потом обрушилась Депрессия – причем со всех сторон сразу. Их сын, Ирвин, был очень одаренным ребенком. Помню, что мне рассказывали, как Ирвин еще совсем маленьким начал осваивать программу второго класса. В его свидетельстве о смерти указано, что он умер в четыре года. Я даже не могу представить, что было с моими родителями. Ирвин пожаловался, что у него болит живот, но они не успели вовремя отвезти его в больницу, и он умер от аппендицита.

Я родился на следующий год – 19 ноября 1933 года. Я ни разу не видел в доме фотографий Ирвина. Родители никогда не говорили о нем. Потрясение от его смерти выражалось по-другому. Когда мне было три года, я почувствовал себя плохо, у меня разболелось ухо. Я помню, как сидел на заднем сиденье автомобиля, а отец орал шоферу: «Быстрее, быстрее!»

Мои родители вложили всю жизнь в нас с братом. Мать защищала нас сверх всякой меры. Если бы она когда-нибудь написала книгу, то обязательно назвала бы ее «Одевайтесь потеплее». Отец днем и ночью трудился в баре, чтобы как-то подняться и осуществить свою мечту – переехать в Бенсонхерст. Ах, Бенсонхерст! В пяти минутах от Кони-Айленда! Рядом с морем! Такая тогда была жизнь. В те времена переезд из Браунсвилла в Бенсонхерст¹¹ был равнозначен разнице между годовым доходом в пять и шесть тысяч долларов. И все-таки он оставался мечтой.

Мой отец так и не попал в Бенсонхерст. Вместо этого был Пёрл-Харбор. Не знаю, как отреагировала мать на его решение пойти добровольцем после нападения японцев. Все равно это не имело значения. Отца не взяли на фронт по возрасту. Поэтому он продал бар и предложил свои рабочие руки истинного патриота оборонному заводу в Нью-Джерси. Говорят, он упал и умер, не успев досказать какой-то шутки своим товарищам по цеху.

Через две недели после того появления полицейских у нашего подъезда семью ждал новый удар. Умерла бабушка – мать моей матери. Дженни Зайгер в 43 года осталась совсем одна: домохозяйка с двумя детьми. Эдди не оставил никаких сбережений.

По иронии судьбы вскоре после смерти отца его мечта обрела реальность. Одна из сестер матери помогла нам найти маленькую квартирку на чердаке в Бенсонхерсте. Арендная плата составляла, кажется, 34 долл. в месяц. Была лишь одна маленькая проблема: у нас не было доходов, из которых мы могли бы платить за жилье.

Мы выживали на то, что потом назвали пособием. К нам в квартиру приходили инспектора и проверяли, что за мясо лежит у нас в холодильнике. Предполагалось, что на наши доходы мы не можем позволить себе мясо приличного качества. Если вы жили на пособие, ваша бедность постоянно подвергалась проверке.

Моя мать была великолепной портнихой. За небольшие деньги она перешивала одежду нашим соседям. Но мы не должны были иметь дополнительного дохода. Если соседи снизу видели, что приближаются инспектора, они бежали к нам, чтобы предупредить, и мы поспешно прятали одежду, которую перешивала мать. Такие мелочи прекрасно запоминаются, когда растешь в бедности.

Вскоре после смерти отца я заметил, что плохо вижу. Вначале учитель пересадил меня на первую парту. Потом мне проверили зрение. Город Нью-Йорк приобрел для меня мою первую пару очков. Осуществлялось это так: в учреждении, которое тогда играло роль нынешнего департамента здравоохранения, тебе выдавали бумагу, с которой нужно было пойти в магазин оптики на 14-й улице в Манхэттене и получить очки бесплатно.

На пособие можно было получить только очки с проволочной оправой. Прозвище «Четырехглазый» и так было достаточно обидным. А проволочная оправа лишь ухудшала положение. Это было клеймо. Каждый, кто видел тебя в этой оправе, знал, что ты из бедных. Я ненавидел эти очки. Много лет спустя подобные оправы вошли в моду. Но вы не увидите ни одной моей фотографии в возрасте старше десяти в таких очках.

Теперь я осознаю, что нет ничего удивительного в том, что я не мог понять в полной мере все, через что пришлось пройти моей матери. Я был слишком занят тем, чтобы заставлять ее и всех остальных жалеть меня. Я потерял интерес к учебе – просто перестал читать. Вероятно, книги стали ассоциироваться у меня со смертью отца. Учился я хорошо, даже перескочил через третий класс. И вдруг моя мать стала просить учителей прощать меня за несделанные домашние задания, потому что я слишком подавлен семейной трагедией.

Все остальные плакальщики, читавшие молитвы по усопшим в синагоге Хопкинсона, были не моложе сорока. Исгадаль в’искадаш ш’мэй рабо… Я намеренно читал это так, чтобы вызывать жалость. Спустя много лет один мой товарищ-психолог предположил, что причиной этого могла быть обида – обида на отца за то, что он покинул меня. Но тогда я не проводил никакого анализа. Отец был мне другом, и все. Однако другого объяснения я сейчас найти не могу. Почему я не пошел на похороны? Почему не плакал? Ведь мы с отцом были очень близки. Я до сих пор помню, как сидел у него на плече на параде в День благодарения. Почему я стал использовать его смерть для того, чтобы получить какое-то преимущество в глазах других? Стараясь вызвать у окружающих жалость, я лишь проявлял еще большее возмущение его смертью.

Если какой-то мужчина приглашал нашу мать на свидание, мы с братом начинали швыряться вещами и драться, как только он заходил к нам в дом. Мы делали все, чтобы у него не возникло ни малейшего желания вернуться. Позже мы оба сильно об этом жалели. Дженни Зайгер могла бы вновь стать счастливой, и мы тоже получили бы свою долю счастья.

Молодая женщина, потерявшая сына, мужа и мать, не имеющая работы, она одна растила двух мальчишек. Мать научила меня не унывать – и научила на собственном примере. Через какое-то время она пошла работать на швейную фабрику. Денег стало ненамного больше, но мы теперь не зависели от пособия и перестали бояться социальных инспекций.

Я никогда не видел, чтобы мать покупала что-нибудь для себя. Она жила ради сыновей. Каждый день в одно и то же время она готовила и подавала нам обед. Бараньи отбивные, прожаренные, сочащиеся жирком. Телячьи котлетки в сухарях. Каша. Картофельный кугель, за который не жалко и жизнь отдать. Мать не знала, что ее блюда были «умело приготовленным путем к инфаркту». Если хотите понять, на что была похожа восточно-европейская еврейская кухня, можете посетить Sammy’s Roumanian Steak House на Лауэр-Ист-Сайд в Нью-Йорке. Еда там замечательная. Но перед уходом вам обязательно дадут Bromo-Zeltzer.

Нетрудно догадаться, почему в еврейских ресторанах такие большие порции и почему в моей семье еда была всем. Много веков подряд в жизни евреев не было никакой стабильности. В любой момент у них могли отобрать и имущество, и жизнь, и любая трапеза могла оказаться последней. Поэтому еда должна была быть превосходной, и съедать ее было необходимо всю, до последней крошки. Таков был закон жизни. Второй причиной, по которой полагалось ничего не оставлять на тарелках, было существование людей, у которых не было возможности хорошо питаться. Выбрасывать пищу, когда кто-то голодает, считалось кощунством.

Мать воспринимала как личное оскорбление, если мы что-то оставляли на тарелках. Даже если весь обед был съеден, но оставался маленький кусочек вишневого пирога, она говорила: «Ешьте, не расстраивайте меня». Я не помню, чтобы мать когда-либо ела вместе с нами. Она готовила, накрывала на стол, садилась и смотрела, как мы едим. А потом уносила тарелки.

Самое яркое воспоминание о ней относится к тому времени, когда я уже стал звездой на радио и смог забрать ее в Майами. Может, причина в том, что мне хочется помнить ее счастливой. Я до сих пор вспоминаю, как мать подавала мне бараньи отбивные.

«Тебе понравилось?»

«Изумительно, мам».

«А спроси-ка, как мне достались эти отбивные».

«И как же, мам? Как они тебе достались?»

«Я пошла к мяснику, посмотрела на отбивные в витрине, и они мне не понравились. Какие-то, знаешь, совершенно невзрачные. Я спросила у мясника:

– Это все, что у вас есть?

И он сказал:

– Да, госпожа. Не хотите, не берите.

Тогда я сказала:

– Может быть, вы знаете моего сына?..

– А кто ваш сын?

– Ларри Кинг.

– Ваш сын – Ларри Кинг?!

И он повел меня в кладовку. Вот как достались мне эти бараньи отбивные».

Такая у меня мать! Она всегда находила чем гордиться и всегда доставала для меня самое лучшее, что только могла.

Когда я был ребенком, нам помогала еще одна женщина. Мы звали ее тетей Беллой. Но она не была нам родной теткой. Родом она была из Шотландии. Мы звали ее тетей, потому что любили ее. Она была совсем старенькая. Ее отец участвовал в гражданской войне, и у нее сохранилось письмо, которое он получил от президента Линкольна. Тетя Белла готовила нам обед и присматривала за нами, пока мать была на работе. Однажды на Рождество какой-то ее родственник, одетый Санта-Клаусом, спустился по нашему дымоходу прямо у нас на глазах. В нашей «кошерной» квартире устраивалась рождественская елка, чтобы тетя Белла чувствовала себя как дома. Для нас она была членом семьи.

Но ни мать, ни тетя Белла, вместе взятые, не могли заменить мне отца. Да и подзатыльники давал мне только отец.

Вот одно из моих самых живых детских воспоминаний. Это случилось после того, как я свалился с забора с железными пиками у нашего дома. Я сломал руку и оставался дома. Однажды, когда я сидел перед подъездом, подъехала большая черная машина.

«Эй, малец, поди-ка сюда».

Меня, наверное, миллион раз предупреждали, чтобы я держался подальше от незнакомцев. А самым страшным грехом было подойти к незнакомцу в машине, который к тому же предлагал конфеты. Я приблизился на шаг, думая, что в любом случае еще смогу убежать.

Человек вышел из машины и открыл багажник. Если бы я увидел там конфеты, то тут же бы убежал. Но любопытство пересилило, и я заглянул внутрь. Конфет там не было. Там были комиксы. Полный багажник комиксов. А я так их любил!

«Я сказал сыну, что если он снова будет плохо себя вести, то отдам комиксы первому встречному мальчику, – сказал мужчина. – Ты – первый, кто мне встретился».

Я забрал комиксы и поднялся в квартиру.

«Папа, гляди!» – воскликнул я, зайдя домой.

«Откуда у тебя это?»

«Ко мне подъехал человек на машине».

«И ты подошел к машине?»

«Ага».

«Что я говорил тебе о незнакомых людях?»

«Но…»

Хлоп!

В другой раз я прогулял школу. К обеду вернулся домой как ни в чем не бывало и присоединился к сидящим за столом домашним.

«Как дела в школе?» – спокойно спросил отец, зачерпывая ложкой суп.

«Хорошо».

Хлоп!

Я так и полетел со стула.

«Эдди! – воскликнула мать. – Что ты делаешь?»

Кто-то видел меня на улице во время занятий и специально зашел к отцу в бар, чтобы рассказать ему об этом.

«Не ври!»

Говорили, что наказанием отец выражал свою любовь к нам. В моей жизни были и другие моменты, когда отцовские подзатыльники пришлись бы кстати. Но любовь матери не подкреплялась наказаниями. Самой большой ошибкой было то, что ей всегда было жаль меня, и этим она меня портила. Даже если бы я ограбил банк, она, вероятно, сказала бы в полиции: «Может быть, кто-то выписал ему неверный чек? Наверное, у моего сына была причина это сделать».

Она оправдывалась, извинялась и старалась вытащить меня из любых неприятностей, в которые я умудрялся попасть. В результате я попадал в новые, потому что знал, что она вытащит меня и из них. На протяжении многих лет рядом со мной появлялись люди, которые пытались заполнить пустоту, оставшуюся после смерти отца. Не знаю, чувствовали ли они всю глубину моей потери. Хороший вопрос. И все же эта пустота оказалась заполнена, но не человеком. Заполнило ее радио.

С радио начинался и заканчивался каждый мой день. У меня был темно-коричневый приемник «Эмерсон» с полукруглым верхом и динамиками с двух сторон. Иногда мы вместе с матерью и братом усаживались около него и смотрели на динамики, из которых лился звук. Сейчас это звучит нелепо. Что мы делали, включив радио? Да ничего. Мы просто на него смотрели.

Я порой воспроизводил разные шоу, делая свой голос как можно ниже. Кто знает, какое зло таится в людских сердцах? Тень знает это… Тень не была невидимкой. У нее была власть так затуманить разум человека, чтобы он не мог ее видеть. Она научилась этому искусству в Индии. Это была программа Капитана Полночь. Все мы, члены клуба Капитана Полночь, владели искусством расшифровки его посланий. А теперь, парни, вот вам послание на завтрашний день. Тридцать шесть. Мы начинали расшифровывать. Т – пятнадцать. Е… Ужас ждет вас завтра у Каааааааапитана Полночь!

Тогда еще не было телевидения. Но слушать радио более интересно, чем смотреть телевизор, потому что можно представить себе любые картины. Когда мы слышали, как опускается молоток судьи, то рисовали более захватывающие картины, чем если бы видели это. Я помню, как много лет спустя разговаривал об этом с Родом Серлингом, автором «Сумеречной зоны»¹².

«Часто думают, что на радио сценарии были лучше, чем на телевидении, – сказал он. – Это не так. Просто радио давало простор воображению. Например, я пишу сценарий радиопостановки. “На вершине холма высится темный, наводящий ужас замок”. Мысленно можно представить этот замок каким угодно. Если я напишу то же самое в телесценарии, ко мне обязательно кто-нибудь подойдет и спросит: “Мистер Серлинг, каким именно должен быть этот замок? На башнях должны быть острые шпили?”»

Я превратился в радиоманьяка. Я знал программы передач всех станций. В раннем возрасте одним из моих любимых было шоу «Дядюшка Дон». Это была прекрасная передача для детей. По воскресеньям он разыгрывал смешные сценки своим удивительным голосом. У меня даже была копилка дядюшки Дона – желто-зеленая, с его портретом: «Детишки, не забывайте копить денежки». Я любил дядюшку Дона. И его песенку:

Риппити-рипскар-хи-ло-зи,

Хомоньо-фиггиди-хи-ло-ди,

Роди-казолты с алаказоном!

Пой эту песенку с дядей Доном!

Спокойной ночи, мальчики и девочки!

Однажды вечером, когда мне было лет, наверное, десять, дядюшка Дон, как всегда, завершил передачу словами: «Спокойной ночи, мальчики и девочки!» – а потом мы услышали: «Хватит на сегодня этим мелким паразитам».

Я взял тогда копилку дядюшки Дона и выкинул ее в окно. Мать была в панике: «Что ты делаешь? Там же деньги!» Она бросилась по лестнице вниз, чтобы подобрать монетки.

Я никогда не придавал много значения психологической болтовне. Но мне будет нелегко доказать обратное, если какой-нибудь психолог решит связать этот случай с финансовыми проблемами, которые преследовали меня в более зрелом возрасте. «Еще в детстве Ларри швырялся деньгами в окно». Хотя, вспоминая об этом, думаю, что дело тут было не в деньгах. Дело было в любви.

Мы больше никогда не слушали дядюшку Дона. Но моя любовь к радио с возрастом только крепла. Я ходил на студию и смотрел, как специалисты по звуковым эффектам трут друг о друга куски целлофана, имитируя треск огня.

Лучше всех были Ред Барбер и Артур Годфри. Ред показал мне, что такое бейсбол. Он научил меня этой игре. Он рассказывал о матчах так, что слова проникали прямо в душу. Ничто не могло сравниться с напряжением во время игры великих Brooklyn Dodgers. Я до сих пор помню репортаж Реда Барбера в день открытия чемпионата. «Весенние тренировки окончены, – сказал он. – Начинается нешуточная игра».

Реду исключительно удавались паузы. Он, как никто, умел заставить вас затаить дыхание и приникнуть к радиоприемнику. Во время войны комментаторы не могли путешествовать вместе с командой. Они озвучивали сообщения, доставленные телеграфом. Мы слушали постукивания телеграфного аппарата и думали, что знаем, что они означают. Это дубль! Иногда аппарат ломался. Рональд Рейган рассказывал, что однажды, когда он комментировал игру и аппарат сломался, ему пришлось сказать, что отбивающий пропустил одиннадцать прямых подач, пока телеграф вновь не начал работать. Бейсбол был спортом, созданным словно специально для радио. Но ничто не могло сравниться с походом на стадион. Никогда не забуду, как впервые попал на Эббетс-филд. Меня до глубины души потрясли зелень травы, чернота грязи и белизна разметки. Я сидел на открытой трибуне и, развернув турнирную таблицу, комментировал игру так, будто я был Редом.

Артур Годфри был совсем иным. Он первым начал нарушать правила, чем побуждал рисковать и меня. Как-то раз я остался дома один, не пошел в школу из-за болезни. Мать работала, брат учился. Годфри был в эфире и рекламировал арахисовое масло «Питер Пэн».

Он сказал: «Я каждый день говорю вам про арахисовое масло “Питер Пэн”. Когда я говорю о его качестве, вы можете мне верить или не верить. Но сегодня я скажу вам кое-что другое. Сегодня я не буду хвалить масло, а просто пойду и сам его попробую. Понимаю, что это не по правилам, что в рекламе так не говорят. Но я все равно пойду, возьму кусок масла “Питер Пэн” и отправлю его в… грхмдырдырдырррр».

И я вылез из постели, оделся, пошел в магазин и купил арахисовое масло «Питер Пэн». Я шел домой и ел его.

В старшем классе я уже знал точно, кем я буду. Вы можете убедиться в этом, заглянув в школьный альбом. Меня спросили, кем я хочу стать, и я ответил: радиокомментатором.

Другая точка зрения

Марти Зайгер

Брат

Не буду отрицать, что мы жили бы иначе, если бы был жив наш отец. Нам не пришлось бы жить на пособие. В доме было бы больше стабильности и дисциплины. И нам не пришлось бы переезжать тогда, когда мы это сделали.

На детство Ларри большое влияние оказало то место, где мы стали жить, – Бенсонхерст. А место, где живешь, порой определяет всю дальнейшую жизнь.

Хая Кинг

Дочь

Меня там не было. Но когда я пытаюсь представить своего отца девятилетним, то вижу ребенка еврейских иммигрантов, который получал всю любовь своих родных. Мне представляется традиционная семья и чрезмерно заботливая мать. Мне кажется, он был очень близок с отцом. Я представляю, что семья столкнулась со значительными материальными трудностями, но главное, что у них было, – это очень сильное чувство дома. А потом вдруг не стало отца, и, по-моему, душа его оказалась раздавлена.

Наверное, он злился на отца за то, что тот оставил их. Но в итоге эта злость оказалась направлена на Бога, в храм которого приводила его молиться мать. Что-то в нем перевернулось в этот день. Я не слышала, чтобы он когда-нибудь оплакивал своего отца. И очень сочувствую ему, потому что невыплаканные горе и гнев навсегда остаются в душе. Все это трансформировалось в его деятельную кипучую натуру. В каком-то смысле он обратил свое горе в добро. Благодаря ему он выстроил блестящую карьеру, стал знаменит. Но это не избавило его от боли.

Глава 4
Дом там, где друзья

Пол Ньюмен однажды сказал мне, что, когда приезжает в какой-нибудь город на другом конце света, первым делом включает телевизор в номере отеля, чтобы увидеть меня. Я для него, по его словам, олицетворяю связь с Америкой, связь с домом.

За годы работы мне приходилось слышать нечто подобное от многих людей. Карта, служащая фоном в моей студии на CNN, стала одним из самых узнаваемых телеобразов в мире. Почти четверть века я выхожу по вечерам в эфир на фоне этой карты. Не исключено, что Вуди Аллен был прав, говоря, что 80 % успеха зависит от того, насколько часто ты мелькаешь на экране. Но чувство дома, о котором говорят люди, – все же нечто большее, чем просто мое появление перед микрофоном в студии. И мне кажется, это берет начало в Бруклине.

Не могу представить лучшего места для взросления, чем Бруклин 1940-х. В то время этот район обладал всеми преимуществами маленького городка. Владельцы и мясного, и кондитерского магазинчиков на вашей улице были нам чуть ли не родными. И вообще в укладе жизни было нечто патриархальное. Столько лет прошло, а за стеклом в Еврейском общественном центре Бенсонхерста до сих пор висит фотография моего приятеля Сида с его звездной баскетбольной командой. Однако Бруклин, в котором мы росли, был больше, чем целая Филадельфия. Чтобы полюбоваться на игру одной из трех бейсбольных команд на своем стадионе, нужно было ехать на метро. Бруклин стал домом для миллионов иммигрантов. И можно сказать, что постоянство здесь тесно соседствовало с изменчивостью. Говорят, что и сегодня каждый шестой в Америке так или иначе связан с Бруклином.

Я осознал великую роль этого места не только сейчас, после того как покинул Бруклин; я понимал это и в те годы. Любой, кто вырос в Бенсонхерсте, скажет, что это были лучшие годы его жизни. Никто не переезжал, никто не разводился, а друзья оставались друзьями навсегда. Даже через пятьдесят лет, встретив кого-нибудь, с кем поддерживал шапочное знакомство в старших классах, вы через пять минут становитесь самыми задушевными приятелями. Не исключено, что такое можно сказать и о других местах. Мне не с чем сравнивать, потому что мне не пришлось расти где-то еще. Но Марио Куомо как-то сказал мне: «О Бенсонхерсте слышали все. Я знать не знаю, что это такое, я вырос в Квинсе. У меня была куча друзей и прекрасное детство, но там, где вырос ты, было что-то особенное. Даже в Квинсе об этом слышали».

Стоит завернуть за угол Восемьдесят шестой и Бэй-парквей, и все ваши друзья тут же обретают прозвища.

Был у нас Чернилка Каплан, который сказал учителю, что скорее выпьет чернила, которые стоят у него на парте, чем признается в какой-то шалости. Он ходил с синими зубами полгода… а потом стал стоматологом.

Еще был А-Бэ Горовиц. Когда при нем о чем-то рассказывали, он вечно переспрашивал: «А?» – как будто не слышал. И ему обязательно отвечали: «Бэ». Так и родилось прозвище А-Бэ.

Джо Беллена прозвали Джо Куст. По какой причине – не знаю. Сколько я его помню, он всегда был Джо Куст.

Меня звали Рупором, потому что мой рот никогда не закрывался.

А моего лучшего друга Герба Коэна – Делягой Герби. Он постоянно втягивал всех в неприятности, а потом вытаскивал оттуда. Нас с ним сразу потянуло друг к другу. Я обожал всякого рода дурное влияние. А Герб был как раз таким.

Мы познакомились в старшей школе № 128, когда нам вручили знаки «стоп» и поставили регулировать дорожное движение перед школой. «Давай ты разрешишь проезд со своей стороны, а я – со своей», – предложил Герб. Мы направили машины точно лоб в лоб друг другу и создали пробку, которая растянулась на несколько кварталов.

Нас вызвали к директору… вместе с матерями. Это был не единственный раз, когда мою мать вызывали к нему в кабинет. Но по крайней мере на этот раз ей повезло: она подружились с мамой Герба.

Историй о Герби можно набрать миллион. Но круче всех, несомненно, история со Швабриком. Мы тогда учились в девятом классе. По нью-йоркской системе образования девятый класс был выпускным в этой ступени. На следующий год мы переходили в высшую школу Лафайета.

В середине учебного года куда-то пропал наш приятель по прозвищу Швабрик. На самом деле его звали Джил Мермельштейн. Но мы прозвали его Швабрик, потому что у него была буйная курчавая шевелюра, напоминающая насадки на швабры, которыми моют пол. Прошло несколько дней, но Швабрик не появлялся. И мы пошли к нему домой, чтобы выяснить, что с ним. Нас было трое: я, мечтающий стать радиокомментатором, Деляга Герби, который хотел быть адвокатом, и еще Брэззи Эббэйт, который планировал стать доктором.

В доме у Швабрика были опущены все шторы. На ступенях у входа сидел его двоюродный брат, живший в Нью-Джерси, единственный родственник Швабрика на Северо-Востоке.

Он рассказал, что произошло нечто ужасное: Швабрик заболел туберкулезом, и его родители увезли его в Таксон, штат Аризона, надеясь, что в том климате он быстро поправится.

Кузен специально приехал из Нью-Джерси, чтобы сообщить в школе, что Швабрик переехал, а сейчас дожидался сотрудников телефонной компании, которые должны были отключить линию.

«Вам незачем задерживаться до завтра, чтобы сообщить об этом в школу, – сказал ему Герб. – Дождитесь телефонистов и возвращайтесь домой. А мы сами все расскажем директору».

«Вы действительно скажете об этом директору?» – спросил кузен.

«Ну конечно».

И двоюродный брат Швабрика уехал. Мы шли по улице. Я до сих пор хорошо помню, как это было, даже мурашки бегут по телу. Герб сказал:

«Есть идея».

«Что придумал?»

«Скажем в школе, что Швабрик помер. А потом, как его лучшие друзья, станем собирать деньги на венок. А сами пойдем к Натану и наедимся хот-догов и конфет. Уверен, у нас это выгорит! Из школы позвонят им домой, а там никого нет. Про кузена из Нью-Джерси в школе не знают».

«Да, а если Швабрик вернется?»

«Ну, к тому времени мы уже будем в Лафайете, – сказал Герби. – И все это превратится в шутку».

Мы решили, что так и сделаем. На следующий день, напустив на себя подобающий вид, мы пошли к миссис Дьюар.

«Швабрик умер».

Поднялся плач. Плакали девчонки, плакали его друзья.

Миссис Дьюар доложила о случившемся директору. Тот позвонил домой. Оператор с телефонной станции сообщил, что номер отключен. Секретарша записала «скончался» в личном деле Швабрика. Мы с Гербом и Брэззи собрали на цветы, а потом отправились в кафе мистера Натана и до отвала наелись там хот-догов и конфет.

Через пару дней, придя в школу, мы узнали, что нас вызывает директор. Пока мы шли по коридору, я чуть не плакал. Отец умер, а я в очередной раз попал в переплет. Брэззи лихорадочно повторял: «Мне никогда не стать врачом. Мне никогда не стать врачом». А Герб нас утешал: «Все в порядке. Ничего не случилось. Мы просто скажем ему, что слышали, будто Швабрик умер. И сделаем вид, будто ужасно рады, что он оказался жив. Скажем, что деньги отдали на благотворительность и постараемся вернуть их обратно».

Мы пришли к директору, и мистер Коэн, увидев нас, просиял.

«Садитесь, мои юные друзья», – сказал он.

И начал рассказывать, что наша школа хочет вызвать интерес общественности и как-то проявить себя. Многие школы делают это, спонсируя спортивные команды, но у нас нет такой возможности. И вот на совете школы был поднят вопрос, что может сделать наша школа для того, чтобы показать себя в лучшем свете.

«Кто-то упомянул, что вы трое собирали деньги для родителей вашего покойного друга Джила Мермельштейна, – сказал он. – Это здорово. Но мы решили, что было бы неплохо провести конференцию памяти Джила Мермельштейна. Она состоится за пару недель до выпуска. Лучшему ученику школы мы вручим награду. А вы трое выступите как почетные гости. Будет также журналист из New York Times».

Это был самый подходящий момент, чтобы сознаться. Но мы были то ли слишком напуганы, то ли не успели ничего сообразить, а может и то и другое сразу.

Мы вышли из кабинета, и Герб заявил:

«Ну ведь Швабрик когда-то все равно помрет. Тогда награда будет иметь смысл».

Время шло, и настал день церемонии. Мы трое в парадных костюмах сидели в президиуме. Зал был полон. Ученик, завоевавший награду имени Джила Мермельштейна, поднялся на сцену, чтобы ее получить. Директор представил нас журналисту из New York Times.

И надо ж было так случиться, что в тот день, в тот самый проклятый день Швабрик вернулся в школу. В анналах истории лечения туберкулеза тот день должен был сохраниться как самый выдающийся. Швабрик выздоровел!

Когда Швабрик вошел в школу, коридоры были пусты. Он, естественно, ни о чем не подозревал. Он наткнулся на уборщика или кого-то в этом роде, спросил, что происходит, и ему сказали, что вся школа собралась на какую-то особую конференцию.

И Швабрик пошел в зал. Он мог войти в зал либо сбоку, из-за ширмы, либо через большие двери прямо.

Швабрик открыл двери, когда мы уже произнесли Клятву верности. И первое, что он увидел, была перетяжка с надписью: МЕМОРИАЛ ДЖИЛА МЕРМЕЛЬШТЕЙНА.

Герби тут же его заметил и подумал: «Швабрик не слишком умен, однако и он знает, что такое “Мемориал”».

Швабрик застыл на месте. Ребята, сидевшие в задних рядах, увидели его и сразу все поняли: Швабрик жив, а Герби, Ларри и Брэззи просто развели их на деньги. Ребятня из Нью-Йорка быстро просекает такие вещи. По залу пошли смешки. Директор никак не мог понять, что происходит. Он не узнал Швабрика. Да и сидящий впереди репортер New York Times заставлял его нервничать. Герб поднялся, и – он до сих пор не может сказать, зачем он это сделал, – провозгласил: «Швабрик, катись домой, ты умер!»

Швабрик выскочил из дверей и убежал. В аудитории воцарилось черт знает что. И посреди всего этого хаоса ученик, завоевавший премию имени Джила Мермельштейна, завопил: «Но награда-то у меня останется? Награда останется?»

Директор глянул на нас и рявкнул: «Немедленно ко мне в кабинет!»

Мы в ужасе проследовали за ним. Я чуть не плакал. Бедная моя мама! Сможет ли она вытащить меня на этот раз? Брэззи вновь завелся: «Мне никогда не стать врачом. Мне никогда не стать врачом». Но Герби сказал: «Я со всем разберусь».

Когда мы оказались у директора в кабинете, он заявил: «Я никогда в жизни не испытывал такого унижения. Я выгоняю вас из школы. Соберите свои вещи, и вон отсюда. Чтоб глаза мои больше вас не видели!»

И тут Герби вдруг заявил: «Вы делаете большую ошибку».

«Как это понимать?»

«Да, мы действительно придумали, что Швабрик умер. И вы поступаете совершенно правильно, выгоняя нас из школы. Но подумайте о последствиях. Вам же придется подать докладную в Управление. И кто-нибудь там обязательно скажет: “Директор Коэн, объясните нам, как так случилось. Трое молокососов приходят в школу и заявляют, что ваш ученик скончался. Вы лишь раз позвонили к нему домой, узнали, что линия отключена, и на основании этого записали, что ученик мертв, а потом еще и учредили премию в его честь?”

О да, – Герби был в ударе, – нас выгонят. Но не думаю, что после этого вы сможете стать директором хоть какой-нибудь из нью-йоркских школ. – Однако на этом он не остановился. – Пока слухи не разошлись, – продолжил он, – может, об этом лучше просто… забыть?»

Доктор Коэн выглядел как побитый пес. Потом вздохнул и вышел, чтобы переговорить с репортером New York Times, который и сам уже понял, что этот случай больше подходит для Daily News, поэтому согласился ничего не публиковать.

Герб впоследствии стал давать советы президентам и принимал участие в переговорах по сокращению стратегических наступательных вооружений с Советским Союзом. Брэззи работает нейрохирургом в Баффало. Швабрик жив до сих пор и переехал во Флориду. И мы все вместе получали свои аттестаты.

Оглядываясь назад, я могу назвать наше детство в Бруклине театром импровизаций. Но тогда, конечно, это нам и в голову не приходило. Мы просто развлекались, как могли. Мы с Герби сочинили чудесный водевиль под названием «Искра и штепсель», который в один прекрасный день поставил на уши всю нашу школу. Но все-таки лучшей сценой для наших представлений был кондитерский магазинчик Сэма Мальца на углу Восемьдесят пятой и Двадцать первой авеню.

Мальц, вечно недовольный мужичонка, по облику чем-то напоминал снеговика. Изо рта у него всегда торчала сигарета, хотя я не помню, чтобы он когда-либо курил. У двери его лавки стоял автомат, который за монетку в один цент насыпал горсть подсолнечных семечек. Вдоль одной стены стояли отгороженные от зала столики, еще там был музыкальный автомат, лоток с газетами и сластями. А еще стойка, за которой можно было получить самый замечательный в мире напиток – шоколадный гоголь-моголь.

Понятия не имею, почему он так назывался. Никакие яйца в его состав не входили. Он делался из молока, шоколадного сиропа и минеральной воды. Чтобы правильно его приготовить, нужно было сделать так: вначале в стакан наливали молоко, потом сироп. Все это слегка перемешивалось. А потом надо было долить минералки, так, чтобы появилась пена, и взболтать, чтобы получилась шапка, как на пивной кружке.

Иногда, когда у меня не было семи центов или я просто хотел поиздеваться над Мальцем, то заказывал простую минералку за два цента. Брал стакан, делал глоток, перегибался через стойку и просил: «Мальц, может быть, плеснешь хоть чуть-чуть сиропа?»

Мальц, ворча, капал в стакан сироп. Я делал еще глоток и продолжал канючить: «Мальц, а может, найдется немножечко молока?»

Удовольствие было не столько в напитке, сколько в ожидании, когда Мальц взорвется.

Однажды мы заметили, что автомат с семечками работает без монетки. Достаточно было повернуть за ручку, и семечки сыпались. Мы просидели перед магазином весь день, грызя семечки. И более того. Если кто-нибудь шел мимо, мы шептали ему на ухо: «Здесь халявные семечки…» Мальц весь день с удовольствием поглядывал, как работает автомат. Когда мы вечером оттуда ушли, семечек в нем не осталось.

На следующий день Мальц впал в бешенство, и все свои громы и молнии обрушил на нас.

«Вы меня обокрали! Я видел, что вы целый день щелкали семечки! Я думал, у меня в автомате будет не меньше пятисот монет! А там их не оказалось вообще! Мои мечты пошли прахом! Вы меня обокрали!»

«Ну-ну, потише! – остановил его Герб. – Вы можете доказать это на суде, Мальц? У вас есть свидетели?»

Вскоре после этого случая Мальц продал свою лавку, и все стали говорить, что это мы выгнали его из Бруклина.

Парень, который купил его лавку, был очень вспыльчивым, и нам нравилось выводить его из себя. Его звали Мо. Как-то раз мы крутили в музыкальном автомате песенку Фрэнки Лейна «Крик дикого гуся».

 
Сердце мое знает то, что знают дикие гуси,
Мне пора туда, куда летят дикие гуси.
Братец гусь, вольный гусь, ты скажи мне,
Дома оставаться мне иль скитаться на чужбине?
 

Такие песенки, как эта, привязываются надолго. Она крутится в голове, даже если услышишь ее один раз, но мы прокрутили ее, наверное, чуть ли не сорок раз подряд. Для Мо, вероятно, это было чересчур, и он попытался заставить нас прекратить пытку. Однако Герб ему возразил:

«Мы добропорядочные платежеспособные посетители. И у нас есть право слушать все, что нам захочется!»

Тут Мо окончательно вышел из себя. Двинув кулаком по стойке, он, чуть не перепрыгнув через нее, выдрал вилку из сети и пинком вышвырнул автомат за дверь с криком:

«Хотите знать, куда улетают дикие гуси? Вот куда улетают ваши гуси! И теперь попробуйте послушать то, что вы хотите, маленькие ученые негодяи! Вон отсюда!»

Есть еще одна история, которую я должен рассказать, хотя произошла она несколько позже. Мне очень нравится эта история про Carvel. Так что лучше я расскажу ее сейчас.

Шел ноябрь 1951 года. Мне уже исполнилось восемнадцать. Мы с Гербом и Хауи Вайссом заспорили о мороженом. Речь шла о вкусе и цене. Мы спорили, спорили и никак не могли остановиться.

Герб заявил:

«Мороженое лучше всего в Breyers, да и цена там хорошая».

Я утверждал, что в Borden мороженое лучше.

На что Хауи заметил:

«Да, ну а Carvel?»

Carvel – это сеть кафе-мороженых, которые в те времена были повсюду. Там подавали молочные коктейли и мороженое в рожках. Основателем компании был Том Карвел. Позже я познакомился с ним. Через много лет в моем шоу мы вспомнили эту историю.

Хауи сказал, что в Carvel в Нью-Хейвене, в штате Коннектикут, можно купить три рожка за пятнадцать центов. Герб не поверил. Такого просто не могло быть. И мы заключили с Хауи пари, что в Carvel в Нью-Хейвене нельзя купить три рожка за пятнадцать центов.

Была лишь одна возможность разрешить наш спор: поехать туда и проверить все самим. Так что мы сказали родителям, что едем в Нью-Хейвен. Но, конечно же, мы не могли отправиться туда без А-Бэ. Его нужно было взять обязательно. Он был незаменим в любом деле, которое мы затевали.

Наш приятель не был смешным. Или, скорее, он был смешным, но не знал об этом – совсем как Йоджи Берра¹³. Ведь Йоджи Берра никогда специально не смешит людей. Когда кто-нибудь спрашивает у него: «Вы не знаете, сколько сейчас времени?» – то он просто уточняет: «Вы хотите сказать сейчас?» – а вовсе не шутит. Дальняя часть поля стадиона Jankees была в тени. Так что когда Йоджи заявил: «На стадионе Jankees рано становится темно», – это была просто констатация факта. Все, что он говорил, было абсолютно точным: «В этот ресторан больше никто не ходит, потому что там всегда куча народу».

Один лишь голос А-Бэ делал его слова во много раз лучше. Его уморительно низкий и, как бы так сказать, честный голос описать трудно, но достаточно легко сымитировать. Если вы слышали его хотя бы раз, то никогда бы уж не забыли. Я как-нибудь попытаюсь воспроизвести звучание его голоса в аудиокниге. Герб всегда пародировал его для детей. И его дети выросли в убеждении, что Герб сам выдумал А-Бэ. И когда в один прекрасный день А-Бэ заглянул к ним в дом, то дети были потрясены, так как оказалось, что А-Бэ – настоящий!

Когда в тот день мы пришли к А-Бэ, он только что сел обедать.

«А-Бэ, поедешь с нами в Carvel?»

Мы с тем же успехом могли спросить его: «А-Бэ, хочешь с нами в Афганистан?» – он все равно бы согласился.

Но его мать – она, кстати, тоже звала его А-Бэ – возразила:

«Мы сели обедать».

На что А-Бэ заявил:

«Мам, это же Carvel. Они продают молочные продукты, а мы их тоже едим. Все в порядке. – Его семья соблюдала кашрут. – Carvel в двух кварталах отсюда. Я быстро вернусь».

Мы сели в машину. Он устроился на заднем сиденье. Мы ему ничего не сказали. Просто поехали. Мы свернули на Белт-парквей, а потом в туннель Бруклин-Баттери. А-Бэ не возражал. Мы болтали о футболе, о бейсболе и вообще.

Затем выехали на Вест-Сайдское шоссе. Потом на магистраль Маджор Диган. Проехали знак, на котором было написано: «Массачусетс/Коннектикут».

Тут А-Бэ заявил:

«Мне очень не хочется прекращать наш замечательный разговор. Но часа три назад, когда вы пришли ко мне домой, вы предложили сходить в Carvel. Однако мы едем то ли в Массачусетс, то ли в Коннектикут. Может быть, кто-нибудь объяснит, что происходит?»

Герб сказал:

«Понимаешь, А-Бэ, Хауи утверждает, что в Carvel в Нью-Хейвене можно купить три рожка за пятнадцать центов».

Тут А-Бэ забыл про свою матушку. И про батюшку. Он заявил:

«Да такого просто не может быть. Никто не будет продавать три рожка за пятнадцать центов».

И присоединился к нашему пари. Теперь Хауи мог выиграть долларов двадцать.

Когда мы въехали в Нью-Хейвен, пошел снег. Началась настоящая снежная буря.

Хауи командовал:

«Притормози! Вот здесь! Нет, там! Поверни! Вот, вот, приехали!»

Через витрину мы увидели, что парень внутри собирается закрывать кафе. Мы заехали на парковку. И тут Герб сказал:

«Подождите. А вдруг он нас надует. Вдруг Хауи знает этого парня. – Такой был ход мыслей у Герба. – Он зайдет, скажет ему о пари, и мы останемся в дураках. Ларри, пойди закажи три рожка и посмотри, сколько это будет стоить».

«Ладно», – сказал я. Я вышел из машины и зашел в кафе. Подойдя к стойке, я попросил: «Три рожка, пожалуйста».

«Пятнадцать центов», – ответил парень.

Я пошел к машине и объявил Гербу и А-Бэ, что мы проиграли. Но тут же мы решили, что проигрыш не должен быть полным. Раз уж такое дело, нажремся в этом Carvel до отвала.

А-Бэ сказал:

«Если я съем двадцать рожков, то буду считать, что ничего не потерял».

Мы сели в кафе и заказали еще. Мы заказывали и заказывали. В конце концов продавец не выдержал и поинтересовался:

«Парни, можно кое-что у вас спросить?»

«Конечно», – ответили мы.

«У меня не было такой выручки с четвертого июля… А сегодня идет снег. Что происходит?»

«Ну, мы просто пришли к вам в Carvel».

«Вы живете неподалеку?»

«Нет».

«А где?»

«В Бруклине».

«В Бруклине?.. Но там же куча Carvel!»

«Да, но мы специально поехали к вам в Carvel».

«Почему?»

«Потому что Хауи сказал, что у вас можно взять три рожка за пятнадцать центов».

Парень удивился:

«А что, так не везде?»

«Нет».

И тут он заявил:

«Ну ясно, почему у меня одни убытки».

С этого момента история приобрела, надо сказать, несколько безумный характер. Мы никогда не бывали в Нью-Хейвене, поэтому перед отъездом решили прокатиться по городу. Господи, я вижу все как сейчас! Мы ехали по улице, и неожиданно машины перед нами остановились, сзади образовалась пробка, появились какие-то люди и стали вешать на машины эмблемы. На них было написано: «ПЕРЕИЗБЕРЕМ МЭРА ЛИ». Они навесили эмблемы на машины перед нами. И на машины сзади нас. И на нашу машину тоже.

Оказалось, был канун выборов. И мы попали на митинг в поддержку мэра Ли, проводимый Высшей школой Нью-Хейвена. Причем оказались в самой его середине.

Герби оставил эмблему на машине. Так что в тот день у мэра Ли появились сторонники из Бруклина.

Потом вместе с другими участниками митинга мы отправились в спортзал школы. Все сидячие места были заняты. На сцене были установлены кресла для выступающих. Присутствующим раздавали кофе и пончики. А-Бэ складывал пончики в карман: он извлекал из всего максимум пользы. Теперь у него были пончики, чтобы угостить родных дома.

Тут кто-то подошел ко мне и сказал:

«Знаете, что говорит ваш друг Герб? Он рассказывает людям, как упорно вы трудились. И сделали больше всех для переизбрания мэра Ли среди всей молодежи Нью-Хейвена».

«Правда?»

Ну ладно, тогда и я скажу кое-что про него. Я тоже стал ходить по залу и рассказывать всем о Герби.

И ей-богу, не вру, тут к нам подошел пиар-директор кампании.

«Ребята, подите-ка сюда. Сейчас мэр будет произносить речь. Нам хотелось бы, чтобы вы тоже поднялись на сцену как символ молодежи, активно интересующейся политикой».

И мы поднялись на сцену. Хауи давно так не хохотал. А-Бэ оставался с ним рядом в задних рядах.

Мы же встали рядом с пиар-директором и мэром. Мы никогда в жизни не видели ни того ни другого. Но с достоинством пожали им руки. И Герб заявил:

«У меня есть предложение. Давайте Ларри представит мэра. По-моему, это будет замечательно».

Народу в зале было полным-полно. Наш пиарщик встал и произнес:

«Здесь с нами сегодня два очень активных молодых человека. Герб и Ларри. И сейчас Ларри представит вам мэра».

Я поднялся. Думаю, это был мой первый опыт общения с микрофоном. Да, кажется, именно так. Я огляделся и подумал: «Что я здесь делаю?»

«Ухххх. Меня попросили представить мэра Ли. Уххххх. Но мне кажется, лучше предоставить эту честь моему приятелю Гербу». – Я повернул микрофон к нему.

Герб встал и трещал без умолку минут двадцать.

Он помянул Декларацию независимости, но на этом не остановился.

«Я представляю вам не просто очередного мэра. Нет. И не просто будущего сенатора. Нет. Леди и джентльмены, я представляю вам… кто знает… может быть, будущего президента Соединенных Штатов!»

Толпа безумствовала.

Мэр встал и начал свою речь. Потом митинг закончился.

Было уже, наверное, около часа ночи. Все расходились по домам. Свет начал гаснуть. В конце концов зал освещала только вставшая за окнами луна. Я вижу это как сейчас. Мэр Ли сказал:

«Ребята, можно вас на пару слов?»

И попросил всех выйти, чтобы поговорить с нами наедине.

Мэр запомнил этот вечер на всю жизнь. Через много лет, когда ему было уже под девяносто, в память о том вечере он пригласил меня вновь посетить Нью-Хейвен. Люди знают эту историю, потому что я рассказывал ее на национальном радио. После того как я рассказал ее впервые, мне стали звонить и просить повторить ее еще раз. Так что примерно раз в полгода мне приходилось вспоминать этот случай.

Мы с Гербом, А-Бэ и Хауи стояли перед мэром. Он сказал:

«Ребята, я слышал, как вы упорно трудились. Но все-таки мне хотелось бы кое-что уточнить».

А-Бэ сказал:

«Валяйте, мэр, не держите это в себе».

Мэр сказал:

«Я прожил в Нью-Хейвене всю жизнь. Я каждый день встречаюсь с избирателями. Не сочтите за обиду, ничего личного, но я ни разу не видел ни тебя, – он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Герба: – ни тебя».

Тут А-Бэ заметил:

«Да и мы вас видим впервые в жизни».

«Что?» – не понял мэр.

А-Бэ пояснил:

«Мы никогда раньше не бывали тут. Мы первый раз в Нью-Хейвене. Не считая Хауи. Он тут уже был».

«Так откуда же вы?»

«Из Бруклина».

«Из Бруклина? У вас что, здесь родственники?»

«Нет».

«Вы поступаете в Йель?»

«Нет, – честно сказали мы. – Мы не поступаем в Йель».

Мэр спросил:

«Так что вам тут понадобилось?»

И тогда Герб пояснил:

«Понимаете, господин мэр, Хауи сказал, что в Нью-Хейвене есть Carvel, где можно купить три рожка за пятнадцать центов».

На что мэр Ли ответил:

«Это невозможно! Не могут три рожка столько стоить!»

Тогда мы рассказали мэру, где находится этот Carvel, попрощались с ним и поехали домой, в Бруклин. Первым делом мы добрались до улицы, где жил А-Бэ. Он так и не удосужился позвонить домой. В Бруклине к тому времени тоже начался снегопад.

Перед домом, где жил А-Бэ, стояли его мать и отец. Это был такой своеобразный еврейский мазохизм. Наш сын не вернулся домой. Мы будем стоять здесь под снегом. Мы заработаем пневмонию. Мы будем страдать. Мы умрем. И он будет мучиться этим всю оставшуюся жизнь.

Мы вышли из машины. Валил снег. Мать А-Бэ бросилась к нему с криком:

«Не лги мне! Только не лги! Честно ответь мне! Где ты был?»

«В Carvel», – ответил А-Бэ.

«Не лги. Не лги! Не лги! Я заставила твоего отца надеть галоши. Я заставила его пойти в Carvel. Хозяин сказал, что моего Берни там не было. Так где же ты был? Где? В каком таком Carvel ты был?»

«В Нью-Хейвене, штат Коннектикут».

Тут она закричала:

«Нет, это невозможно! Он меня уморит, он меня просто хочет свести меня с ума!»

Люди высовывались из окон и смотрели на нас.

Мистер Горовиц подошел к нам, схватил Герба за грудки и начал орать:

«За каким хреном вы поперлись в этот Нью-Хейвен? Чего вы там потеряли? Ты, придурок! Какого черта вас туда понесло?»

И Герб честно ответил:

«Ну понимаете, Хауи сказал, что в Нью-Хейвене есть Carvel, где можно взять три рожка за пятнадцать центов».

И тут, ей-богу, не вру, мистер Горовиц воскликнул:

«Этого не может быть!»

Другая точка зрения

Герб «Деляга» Коэн

Друг

Друзей каждый выбирает сам. Вы дружите с человеком потому, что рядом с ним чувствуете себя лучше.

Мы с Ларри вместе уже шестьдесят пять лет. Я знаю его дольше, чем свою супругу. Она как-то спросила меня: «Кто для тебя самый-самый?» Я ответил: «Ну давай посчитаем. Если рассматривать вопрос с позиций длительности и близости отношений, то первый человек для меня – это Ларри, второй – А-Бэ, ну а ты – на третьем месте и уверенно движешься наверх».

Можете представить, что она мне сказала…

Детство, проведенное в Бенсонхерсте, определило наши главные жизненные ценности. Первая из них – сознание того, что все люди уникальны и непохожи. Если бы где-то существовал человек, полностью повторяющий тебя, в твоем существовании не было бы смысла. Такого, как Ларри, больше нет, и это хорошо. Ларри может встать на углу и рассказывать о проезжающих мимо автомобилях. Мы звали его Рупор, потому что рот у него никогда не закрывался.

Одна из моих любимых поговорок звучит так: «Один нос, который умеет слышать, стоит двух, которые умеют нюхать». По правде говоря, сам не совсем понимаю, что это означает, но часто ее повторяю. Какое отношение это имеет к Ларри? Он интуитивно всегда понимал, что выделяться из толпы – выгодно. А теперь стоит вам включить радио и услышать из приемника характерный бруклинский хрип, вы сразу понимаете, что это может быть только он, Ларри.

Марти Зайгер

Брат

Ларри не слишком хорошо учился. Он с трудом закончил школу и даже не пытался поступить в колледж. «А ты знаешь, что у твоего брата – синдром дефицита внимания?» – несколько лет назад заметил мой сын. Меня потрясло это замечание.

Но потом я задумался об этом всерьез. Мою мать – мир ее праху! – постоянно вызывали в школу. И что же ей там говорили? Что Ларри никогда не сидит на месте. Что он невнимателен. Что не может ни на чем сосредоточиться. Что постоянно болтает с другими учениками. Если бы в те времена существовал «Риталин», не исключено, что никакого Ларри Кинга на свете не было бы. Вот представьте: он бы успокоился, и из него сделали бы хорошего ученика, потому что с интеллектом у него все в порядке. Это могло бы изменить всю его жизнь.

Помню, как-то Ларри спросил:

«Марти, ты каждый день по восемь часов сидишь в офисе?»

Я ответил:

«Ну не все время. Иногда я все же выхожу – пообедать, в туалет, пройтись немного».

И тут он сказал:

«Я ни за что на свете так бы не смог».

Как-то давно я говорил о своем брате с одной дамой – детским психологом. И она мне сказала:

«Когда умный взрослый человек с синдромом дефицита внимания вынужден на чем-то сосредоточиться, обычно он достигает в этом деле значительных успехов».

Если вы видели Ларри в студии, то наверняка согласитесь с тем, что во время передачи он полностью поглощен своим делом. Даже если ему приходится общаться в эфире одновременно с четырьмя людьми, он чувствует себя как дома.

Глава 5
Бейсбол, девчонки и чувства

Теперь, после Нью-Хейвена, позвольте ненадолго вернуться назад. Вообще мне это совершенно не свойственно: я не люблю останавливаться и оглядываться. С детства я жил исключительно по принципу «Вперед! Вперед!». Помню, как перед играми Dodgers я с утра пораньше приходил к друзьям и орал под окнами: «Да-вай! Вперед!» Если игра начиналась в 1.05, я начинал тащить их на стадион уже в девять утра.

Никогда-никогда в жизни я не опаздывал на игры Dodgers. И никогда не опаздывал к разминке. Чтобы добраться до стадиона Эббетс-Филд, надо было сделать пересадку на метро. Обычно перед входом на открытые трибуны стояла длинная очередь, и нам, конечно, хотелось попасть в первую десятку или двадцатку. До сих пор вспоминаю дни, проведенные в этой очереди, и наши крики: «Открывайте ворота, вы, черепахи! У нас скоро бутерброды испортятся!»

Ворота открывались, мы бросались через вертушки, и каждый пытался захватить место в первых рядах. Там были лучшие места для тех, кто, как мы, платил мелочью. Я был не слишком шустрым. И Герб тоже. Да и А-Бэ слишком шустрым не был. Самым шустрым среди нас был Нейти Тернер, поэтому он пробивался вперед и занимал места на всех.

С того самого дня, как я стал слушать репортажи об играх Dodgers по радио, моим героем стал самый яркий игрок на поле – Лео Дюроше. Говорили, что играть против Лео – все равно что играть против десяти обычных игроков. Он был порывистым и горячим, первым начинал спорить с арбитром или поддерживать других игроков своей команды. Когда-то давно, в начале карьеры, когда он еще играл за Yankees, он даже подрался с Бейбом Рутом. Но таким уж был Лео – азартным, пробивным, беспощадным – человеком лас-вегасского типа. И женился он на голливудской актрисе.

Я сам не блистал в игре, но всегда носил майку с номером 2 – как у Лео.

В те дни был еще один замечательный игрок – Джо Торр. Однако, глядя на него, было нельзя сказать, выигрывает его команда или проигрывает. Лео был полной ему противоположностью. Он всегда открыто выражал свои чувства.

Именно это было необходимо, чтобы противостоять моему врагу – Дэйви Фриду из банды фанатов New York Giants. Или Гербу, Сиду и Эшеру, которые болели за Yankees. Найдите иллюстрацию к слову «злорадство» – и это будет портрет Герба. Фанаты Yankees были надменными самодовольными индюками и ни в грош не ставили остальных. У них на лицах было написано: «Зачем вы вообще утруждаете себя спорами, чья команда лучше? Наши все равно побьют любую команду, если даже она выиграет у остальных». И как правило, они выигрывали. Dodgers были неплохи. Но Yankees всегда оказывались чуть лучше или… чуть-чуть удачливее.

Среди фанатов Dodgers были и те, которые искренне верили, будто работники стадиона Yankees нарочно подкладывают в покрытие газона какие-то мелкие предметы типа гвоздей. Так что, когда игрок Yankees ударяет по мячу, тот отскакивает от такого металлического предмета и пролетает у принимающего игрока над головой. Это был настоящий заговор! За период с 1947 по 1953 год Yankees выиграли чемпионат шесть раз. Четырежды они громили Dodgers в финале, и нам оставалось только негодовать и грозиться: «Ладно-ладно, в будущем сезоне мы вам покажем!»

В эти годы и мои лозунги поменялись. Если раньше я кричал: «Вперед, а то опоздаем к разминке!», – то теперь я взывал к любимой команде: «Вперед, дурни, вы разбиваете мое сердце!»

Но было то, что всегда отличало Dodgers в глазах фанатов. В Dodgers играл тот самый парень, который разрушал расовые барьеры. Это был Джеки Робинсон. Мы с Аароном Собелем сохранили альбом с газетными вырезками сезона 1947 года. Сейчас я не уверен, что тогда мы полностью понимали значимость достижений Джеки. В нашем доме не было места для предрассудков. Помню, как одна наша родственница вышла замуж за черного и ее родители отказались от нее. Моя мать приютила их с мужем у нас и всегда относилась к ним по-доброму. Так что я воспринимал Джеки точно так же, как Лео, которого отстранили от игры за сговор с букмекерами в начале сезона 1947 года. «Мне плевать, будь этот парень черный, желтый или полосатый, как зебра, – говорил Лео. – Я – капитан этой команды и вижу, как он играет».

Мы, конечно, знали, что происходит. Мы знали, что играющий тренер команды Phillies заставлял своих игроков, сидящих на скамейке запасных, наставлять на Джеки биты, словно автоматы, и делать вид, что они расстреливают его, когда он выходил на поле. Мы знали, что Джеки приходится сдерживаться, чтобы не броситься на игроков, которые постоянно издевались над ним и обзывали его «ниггером». Мы слышали, как наш капитан, Пи Ви Риз из Кентукки, защищал Джеки от толпы зрителей в Цинциннати, которые во время розыгрыша подач прямо с трибун всячески его оскорбляли. Все это стало нам известно от Реда Барбера, который и сам был с Юга. Мы узнали и о том, как Джеки, Дон Ньюкомб и другие черные игроки Dodgers пытались попасть в отель Chase Park Plaza в Сент-Луисе. Но только много лет спустя, беседуя с доктором Мартином Лютером Кингом, я понял, чего на самом деле достиг Джеки. Именно Джеки, по словам Кинга, начал движение за гражданские свободы. Именно Джеки, как говорил Кинг, значительно облегчил его труд.

Но для пацана, который спорил с Гербом в кондитерской Мальца, Джеки был вторым базовым игроком, который в сезоне 1949 года выбил 0,342 из 593 ударов с 38 дублями и 37 осаленными базами. Статистика была еще одним преимуществом, которое дал мне бейсбол, и это сильно помогло мне в будущем, когда я стал комментатором. В спорах с Гербом помнить наизусть все цифры было необходимо. Стоило ему поймать тебя на неточностях, и с тобой можно было не считаться. Как после этого можно было верить тому, что ты говорил? Там, где я вырос, точные цифры были мощным оружием. Я один-единственный раз в жизни по-настоящему подрался с Гербом, когда он осмелился заявить, что Снаффи Стернвейсс, игрок второй базы Yankees, лучше Джеки.

Только теперь, оглядываясь назад, я осознаю, как же мне повезло, что я рос на трибунах Эббетс-Филд, и вспоминаю бейсбольные карточки, которые можно было приобрести за 10 центов. Я своими глазами видел Билли Кокса на третьей базе с его потрепанной старой перчаткой. Пока питчер подавал, он держал эту перчатку в правой руке, но потом неуловимым движением набрасывал ее на левую как раз в тот момент, когда нужно было взять мяч, летящий прямо в него с огромной скоростью. Он ловил этот мяч, кидал на него быстрый взгляд и тут же бросал на первую базу. Как мне повезло, что я видел Дюка Снайдера, Вилли Мейса и Стэна Мьюжала по прозвищу «Мужичок», любимого игрока моего брата. Я ездил не раз на стадион Yankees и любовался Джо ДиМаджио. И как бы вы ни ненавидели Yankees, ненавидеть ДиМаджио было невозможно. Смотреть на него всегда было в радость, даже если игра была отвратительной.

Самый печальный момент в моей жизни настал в 1951 году. Этот день стал для меня даже более печальным, чем день смерти моего отца. Дело в том, что, когда умер отец, я не грустил. Я был зол на него за то, что он оставил меня. По степени чистого горя ничто не могло сравниться с «крахом» Dodgers в 1951-м.

В августе мы были первыми в турнире, и оставалось всего лишь полтора месяца игр. Но с каждым днем Giants все больше догоняли нас. Самое ужасное, что их менеджером был не кто иной, как Лео Дюроше – тот самый, который покинул Dodgers и перебрался на другой конец города. И мы должны были сохранить лидерство. Но Dodgers выигрывали в двух случаях из трех, а Лео со своими Giants – в трех из трех.

Giants нас догнали и перегнали, но Dodgers сравнялись в последней игре, когда Джеки сделал хоум-ран в четырнадцатом иннинге игры с Phillies. Был назначен плей-офф из трех игр. Даже если вы не увлекаетесь бейсболом, вы, возможно, знаете, что это такое. Первую игру выиграли Giants. Вторую – Dodgers. Никогда не забуду спортивную колонку Дика Янга накануне финальной игры. Вся колонка была занята словом «первые», кажется, на всех известных языках в мире.

В девятом иннинге мы вели 4: 1. Мы были в одном иннинге от выхода в Мировую серию. Я был на работе в тот момент и слушал репортаж по радио. Естественно, Giants стали нервничать. На место питчера был поставлен Ральф Бранка. На площадку вышел Бобби Томсон. Мы вели 4: 2, и у Giants было два игрока на базе. Все встали по местам. Но никто не мог подумать, что Лео и Giants заметили и расшифровали знаки кетчера с центра поля. А потом Томсон пустил флайбол. Стадион Polo Grounds был не совсем обычным. У него навес слева. Поэтому мяч просто перелетел через крышу. Лео лишь подпрыгнул на своей третьей базе.

Люди услышали голос Расса Ходжеса: «Giants выиграли пенальти! Giants выиграли пенальти!» Но я слушал Реда Барбера, который, должно быть, приготовился к любым неприятностям, поскольку тут же начал говорить о семьях, что потеряли сыновей в Корее. «Для фанатов Dodgers, – сказал он, – завтра снова взойдет солнце», – но я уже погрузился во тьму и не видел в ней просвета. Я ушел с работы, сел в метро на Бэй-парквей и наткнулся на последнего человека, которого хотел в тот момент видеть, – на Дэйви Фрида. Этот сукин сын хохотал. Он не сказал мне ни слова. Он просто ржал – отвратительно, унизительно, так, что я сгорбился и прошел мимо. Никогда этого не забуду.

Через много лет после этого и после того, как Dodgers наконец победили Yankees во «Всемирной серии» 1955 года, я развлекал гостей на банкете, где присутствовали многие игроки Yankees, Dodgers и Giants. Под конец мероприятия я попросил подняться Бранку и Томсона. Я посмотрел на Бранку, потом – на Томсона. И сказал ему: «Я до сих пор вас ненавижу».

Другая точка зрения

Герб «Деляга» Коэн

В 1951-м, в год великих побед Giants, Ларри постоянно вступал в перебранки с фанатами этой команды. Причем не только с нашими приятелями, но и с их отцами. Ларри тогда был ходячей энциклопедией бейсбола. Он швырялся цифрами направо и налево, чем приводил 50-летних мужиков в такое бешенство, что они готовы были удавить его.

После хоум-рана Бобби Томсона Ларри целых три дня никто не видел. Каждый фанат Giants, живущий по соседству, недоумевал, куда же подевался Ларри? Они не могли дождаться, когда же смогут поиздеваться над ним.

Но Giants попали во «Всемирную серию» и стали проигрывать Yankees. И тут Ларри внезапно объявился и вновь начал издеваться над фанатами Giants, говоря, что их команда позорит Национальную лигу. Он доводил стариков до безумия.

Хотя нам хватало страстей и в бейсболе, и в кондитерской Мальца, примерно в шестнадцать мы начали интересоваться женским полом. Женщины всегда были для меня загадкой. Чем больше я о них узнавал, тем больше понимал, что ничего не знаю. Как-то раз я беседовал со Стивеном Хокингом, физиком, специалистом по черным дырам в космосе. В конце интервью я спросил у него: «Вас называют самым умным человеком на Земле. Есть ли что-то, чего вы не знаете? Что вас до сих пор продолжает поражать?» И он ответил: «Женщины».

Лично для меня это всегда чем-то напоминало песенку из «Моей прекрасной леди».

Почему женщина не может быть больше похожа на мужчину?

Ты действительно обидишься, если я забуду про твой дурацкий день рождения?

Я никогда всерьез не обсуждал девушек со своей матерью. Ведь мать – это не женщина, это мать. Мои отношения с противоположным полом в школе Лафайета начались не слишком хорошо. Мы с Гербом поспорили на пять долларов, что я смогу проводить Айрис Зигель. Айрис была самой очаровательной девушкой из команды поддержки, недосягаемой мечтой, но я мог бы выиграть пари, потому что все, что от меня требовалось, – спуститься вместе с ней по школьной лестнице.

«И я не должен буду держать ее за руку и все такое?»

«Ладно, – согласился Герб. – Пять баксов».

Я прямо направился к Айрис и попытался напроситься проводить ее. Но она сказала, что очень торопится на тренировку. Я признался, что поспорил с приятелем на пять баксов и даже пообещал отдать эти деньги ей. Но она была непреклонна и отправилась, куда собиралась. Не было большего унижения, чем отдавать Гербу эти пять баксов на глазах у всех наших приятелей, собравшихся у этой чертовой лестницы.

По крайней мере тогда мне так казалось. Но мой первый поцелуй был еще хуже. Был прохладный вечер, и я только что начал курить. Подружка А-Бэ жила на одном конце квартала, подружка Герба – на другом. А моя – посередине. Ее звали Джуди. Мне было, наверное, лет семнадцать. Я провожал ее домой с сигаретой, торчащей в зубах, потому что считал, что так я похож на Хемфри Богарта. Мы начали подниматься по ступенькам. Она обернулась ко мне, прикрыла глаза и выпятила губки. Черт побери, меня хотят поцеловать! И я ответил на поцелуй… с сигаретой в зубах. Она заорала так, что вспыхнули все огни в квартале. Примчались Герб и А-Бэ. По лестнице сбежал отец Джуди. Она плакала. Я оправдывался от чистого сердца: «Я только что начал курить. Я сам не знал, что делаю, прости, прости меня, пожалуйста!»

Герб присмотрелся к губе Джуди и сказал: «Не переживай. Дырка через пару лет зарастет…»

Примерно тогда же человек двадцать парней из нашего района объединились в клуб под названием Warriors. У нас были куртки с буквой W на левой стороне груди. Мы собирались в подвале у А-Бэ, заводили проигрыватель и крутили пластинки. Как-то раз мы с Гербом затащили в наш клуб девчонок – Терезу и Анджелу. Тереза сказала: «Я не буду с тобой целоваться, если не будет музыки».

Но наш проигрыватель был сломан. Поэтому Герб сказал: «Поди наверх и принеси радио А-Бэ. Приемник у него в спальне».

Я добыл приемник. Но когда я проходил через кухню, чтобы спуститься обратно в подвал, то наткнулся на мать А-Бэ, Дору, которая готовила печенку.

«Куда это ты направился с приемником моего сына?»

«Вниз».

«Зачем это?»

«Хочу послушать бейсбольную трансляцию».

Она пристально посмотрела мне в глаза.

«А мне кажется, что вы там внизу с девчонками».

«Миссис Горовиц, позвольте, я пойду».

«Нет, никуда ты не пойдешь!» – заявила она и загородила дверь.

И как раз в тот момент кто-то из девчонок прокричал:

«Ну где ты там со своей музыкой?»

И тут миссис Горовиц действительно встала насмерть. Мне ничего не оставалось, как броситься прямо на нее. Она упала, печенка, миску с которой она держала в руках, подскочила к потолку, а потом плюхнулась на пол. Вся кухня оказалась заляпанной, так что нам пришлось быстренько сматываться.

Не знаю, что сказал бы об этом профессиональный психоаналитик. Я же был просто семнадцатилетним пацаном, сгоравшим от желания пообщаться с девушками поближе. На следующий день, когда я стоял на углу с Гербом, появился разгневанный А-Бэ.

«Ты, гад, ударил мою мать?»

«А-Бэ, послушай, все вышло случайно».

«Ты ударил мою мать. И знаешь, что я теперь сделаю?»

«Что?»

«Я пойду к тебе домой и врежу твоей матери, прямо в лицо».

«А-Бэ, если ты пойдешь ко мне и ударишь мою мать по лицу, я пойду к тебе и ударю твою мать в живот».

«Если ты пойдешь и ударишь мою мать в живот, то я…»

Так мы препирались, пока Герб не заметил:

«Нет, вы только посмотрите на этих парней. Они собираются поубивать матерей, но друг друга они даже пальцем не тронут!»

Эллен Дэвид

Жена брата

Можете себе представить, что должен испытать человек, выросший в бедности в Бруклине, когда много лет спустя вдруг окажется за одним столом с Энджи Дикинсон, секс-символом того времени? Мне кажется, он сам не мог до конца в это поверить.

Наверное, я был не лучшим кандидатом для призыва на службу во время войны в Корее. К тому же меня брали на флот, а я не умел даже плавать. Однажды, когда я был еще маленьким, мы гуляли у океанского побережья, и меня 3ыольше меня к воде не тянуло. Однако по окончании школы перспектив попасть в колледж у меня не было. С тех пор как умер отец, на учебу мне стало наплевать. Когда пришла повестка, Warriors устроили мне прощальную вечеринку, и я отправился на медкомиссию. На осмотре у офтальмолога меня поставили в самый конец очереди – видимо, не хотели, чтобы ребята в очках задерживали остальных. Потом, когда мы ждали присяги, я вдруг услышал: «Зайгер, отправляйтесь домой».

«Домой?»

«Вы не прошли по зрению. У вас оно настолько плохое, что если на войне вы потеряете очки, то начнете палить во что попало. Если же мы приведем вас к присяге, то должны будем потом вас демобилизовать по состоянию здоровья и выплачивать вам пенсию».

И я пошел домой. Рассказал обо всем матери. Она была в восторге. Я вышел на улицу, повернул за угол и увидел всю свою компанию.

«Что случилось?» – потребовал объяснений А-Бэ.

«Признан негодным».

«Ага, а я подарил тебе бумажник… – Это был его прощальный подарок. – Верни мне его обратно».

«Но послушай, А-Бэ, ведь я им уже пользуюсь».

«Ну и что! – возразил он. – Это же бумажник для моряка!»

Если честно, я чувствовал себя потерянным. Детство кончилось. Герб ушел в армию, да и остальные тоже разъезжались кто куда. Моей матери приходилось постоянно выслушивать соболезнования от родных и друзей, сыновья которых отправились за блестящим будущим в колледж или за славой в вооруженные силы. Наверное, ей действительно было тяжело смотреть на меня, бьющего баклуши дома.

Когда мой брат, прекрасно учившийся, поступил в школу Лафайета, декан подошел к нему и спросил:

«Мартин Зайгер? Ларри Зайгер – это ваш брат?»

«Да», – ответил Марти.

Декан приобнял моего брата за плечи и крайне сочувственным тоном поинтересовался:

«А как поживает ваша матушка?»

Как-то отец Герба пригласил меня пройтись, чтобы поучить жизни. Я на протяжении многих лет мечтал быть на месте Герба. У него был отец. У них были деньги. У них был телевизор. Отец Герба спрашивал, что я собираюсь делать.

Я сказал ему, что хочу работать на радио.

«Да ты что? – сказал он. – Это же дурацкие мечты. Ты что, возомнил себя Артуром Годфри?¹⁴ Это же глупость! Тебе нужна нормальная работа».

У отца Герба была маленькая мастерская, где делали шляпы.

«Я возьму тебя к себе на работу, – сказал он. – Научишься обтягивать шляпы. Со временем сможешь стать мастером. А у мастеров бывает трехнедельный отпуск. Так ты сможешь выбиться в люди».

Я занимался всем чем угодно. Мой дядя Лу устроил меня в фирму по доставке посылок. Я был помощником на грузовике. Наш водитель – мы звали его Сумасшедший Краусс – любил, проезжая по улице, сшибать боковые зеркала у припаркованных автомобилей. Одно время я продавал молоко в компании Бордена. Но лучше всего у меня получилось работать на телефоне в кредитном отделе универмага.

Здесь я изобрел слово «конгилировать». Такого слова, конечно же, нет в языке. Но звучало оно вполне убедительно. И очень мне помогало. Я звонил кому-нибудь из клиентов и говорил: «Если вы не внесете свой взнос до вторника, мы можем полностью конгилировать ваш счет». Или: «Не исключено, что я буду вынужден рекомендовать конгилирование», «Тогда шериф конгилирует ваш счет».

Я помню, как один человек умолял меня: «Пожалуйста, не конгилируйте меня! Пожалуйста, не надо!»

Я как раз был на работе и слушал радио, когда Dodgers наконец сделали Yankees во «Всемирной серии». Шел 1955 год. Самое удивительное было то, насколько разрядилось напряжение в конце игры. Yankees держались до последнего, и все фанаты Dodgers считали, что сделали ошибку, что Yankees выиграют три пробежки. Но этого не произошло. Это было здорово, но совсем не так, как могло было бы быть, потому что Герб был в армии.

После того как Герб ушел в армию, в жизни было несколько приятных моментов, но все же я чувствовал себя одиноким. Большинство друзей разъехались. Я остался один. Через мою двоюродную сестру Джули я познакомился с девушкой, которую звали Фрада. Это была самая обычная девчонка, из тех, что не пользуются косметикой.

Знаете анекдот про еврейского парня, который собрался жениться? Он пришел к своей матушке и сказал: «Хочу проверить твою интуицию. Я приведу домой трех девушек. Мою будущую жену и двух ее подружек. Посмотрим, сможешь ли ты угадать, на которой из них я женюсь. За обедом я не буду говорить ничего, что помогло бы тебе догадаться».

Они пообедали. Потом девушки ушли.

Парень спросил мать: «Ну, так какая?»

Она ответила: «Вторая».

«Откуда ты узнала?»

«Потому что сразу ее невзлюбила».

В моем случае анекдот был не в тему. Во Фраде не было ничего, за что ее можно было бы невзлюбить. Но нас с ней связывало в первую очередь то, что она была так же одинока, как и я. Шафером на свадьбе был мой брат. Мы с Фрадой сняли в Квинсе квартирку с белым диваном. Но ничего из этого не вышло. Мы прожили вместе, кажется, около полугода. Я так и не знаю, что с ней стало потом.

Другая точка зрения

Марти Зайгер

Я был шафером на свадьбе Ларри с Фрадой. Кажется, это было сто лет назад. Фрада была милой девушкой. У нее был звонкий смех. Странно, что эти вещи так запоминаются. Еще помню, что, кажется, все решилось как-то слишком поспешно.

Герб «Деляга» Коэн

Я вернулся из армии, а Ларри уже женат. Я спросил: «Зачем ты женился?» И он ответил: «Ну, все разъехались, никого рядом не осталось. А зимой было холодно. Вот я и женился». Так прямо и ответил.

Марти Зайгер

Не помню, из-за чего они расстались. Но я не удивился, когда это произошло.

Иногда я ездил в центр Нью-Йорка, подходил к зданию CBS или радио WNEW и… надеялся. То, чего я желал, находилось так близко и вместе с тем так далеко. Но те, кто знал меня, понимали, что у меня есть все, что нужно для успеха на радио. Это было заложено и моими родителями, и моим бруклинским детством. Я был веселым и приятным в общении, как мой отец. Я был открытым и спокойным, как моя мать. У меня было множество друзей. Было огромное желание делиться новостями со всеми, и, сколько я себя помню, людям всегда нравился мой голос. Я научился, благодаря бейсболу, обращать внимание на мелочи и знал, что надо, чтобы победить в споре. Более того, Бруклин научил меня задавать правильные вопросы. Например, можно ли называть ресторан знаменитым, если он только что открылся?

Однажды я встретил Джеймса Сермонса, штатного комментатора CBS.

«Мистер Сермонс, – обратился я к нему, – мне двадцать четыре. Я всегда хотел работать на радио. Но никогда не пробовал. Что бы вы мне посоветовали?»

«Поезжай в Майами, парень, и попробуй устроиться там, – сказал он. – Там полно станций. В Майами легче начинать, потому что там нет никакого профсоюза. В Майами можно либо прогореть, либо подняться».

В Майами-Бич жил мой дядя Джек.

Было пора отправляться в путь.

Глава 6
Привет, Майами, прощай, Ямайка

Я сел на поезд в Майами, а когда сошел с него, у меня оставалось что-то около 18 долларов. До сих пор помню первое, что я увидел: два фонтанчика с питьевой водой. На одном было написано: «Для цветных». На другом: «Для белых». Я подошел к фонтанчику для цветных и напился.

Потом я отправился к дяде Джеку в Майами-Бич. Я был в таком воодушевлении, что пошел обивать пороги уже на следующий день. Я набрел на маленькую радиостанцию WAHR на Первой улице. Парню, к которому я обратился, очень понравился мой голос. «К нам приходит куча народу, но многие уходят, – сказал он мне. – Пооколачивайся тут какое-то время и получишь первую вакансию, что освободится».

В течение нескольких недель я ходил и смотрел на все, открыв рот. Затаив дыхание, я смотрел, как из телетайпа ползут ленты новостей агентств UPI и AP, и возникало ощущение, что я присутствую при чем-то очень значительном. Майами-Бич был похож на сон. Пальмы, океан… Я помню, как ходил мимо ресторана Joe’s Stone Crab. Это был не просто ресторан, это была главная местная достопримечательность. Когда я приехал туда в 1957-м, он всегда был полон, и люди занимали очередь, чтобы заказать столик на следующий вечер. Я нередко останавливался под окнами, имея лишь несколько долларов в кармане, без всякой надежды поужинать здесь, смотрел на счастливые лица и совершенно не знал, что нужно, чтобы хоть раз попасть туда.

А потом пришел мой звездный час. Утренний эфир вел Том Баэр. Он получал 60 долларов в неделю, но при этом должен был платить 65 долларов алиментов. Он утверждал, что питается кокосами, что падают с деревьев. В конце концов как-то в пятницу он уволился, и директор заявил, что с понедельника я могу приступать к работе.

Мне кажется, все выходные я репетировал. И даже не спал. В понедельник утром я пришел на радиостанцию с записью, которая должна была стать музыкальной заставкой моей передачи: «Swingin’ Down the Lane» («Вразвалочку по дорожке»).

Директор пригласил меня в кабинет и пожелал удачи.

«Кстати, – сказал он, – под каким именем ты будешь работать?»

«В каком смысле?»

«Ну, ты не можешь быть Ларри Зайгером, – объяснил он. – Это слишком сложно. Люди не смогут ни написать, ни запомнить твое имя. Надо что-то поярче».

У меня не было времени, чтобы понять, плохо это или хорошо и что сказала бы на это моя мать. Эфир начинался через несколько минут. На столе у шефа лежал последний выпуск Miami Herald. На открытой странице была реклама оптовой продажи алкоголя на складе Кинга. Директор бросил на нее взгляд и сказал:

«Кинг! Как тебе Ларри Кинг?»

«Нормально», – ответил я. Я получил шанс, которого не имел права упускать.

«Значит, решили. Назовем “Шоу Ларри Кинга”».

Было почти девять. В девять начинались новости. А через несколько минут должен был состояться дебют «Шоу Ларри Кинга». Я прошел в студию, сел и поставил запись. Новости кончились. Я включил песню, потом сделал музыку тише, чтобы представиться. Открыл рот и… первый раз в жизни не смог выговорить ни слова.

Я вновь прибавил звук… и снова убавил его. Но рот пересох, и с моих губ опять не слетело ни звука.

Не знаю, слышали ли радиослушатели, как стучит мое сердце. Этого момента я ждал всю свою жизнь. И что же? Я снова убавил звук. И вновь не смог выговорить ни слова.

Тут в студию ворвался директор.

«Тут надо говорить!» – прорычал он так, как умеют это делать только начальники. Повернулся, вышел и захлопнул за собой дверь.

Весь дрожа, я склонился к микрофону и проговорил:

«Доброе утро. Это мой самый первый день на радио. Я всегда мечтал попасть в эфир. Я тренировался все выходные. Несколько минут назад я получил свое новое имя. Я заготовил все, но от волнения у меня пересохло в горле. Я очень переживаю. А директор только что ворвался сюда и заявил, что тут надо говорить!»

Вот так 1 мая 1957 года и началась моя карьера. Много лет спустя Артур Годфри сказал мне:

«Единственный секрет в этом деле… что никакого секрета нет!»

И он был прав. В тот первый день я получил серьезный урок. Нет никакой хитрости в том, чтобы просто быть самим собой. Кажется, с тех пор я больше никогда не нервничал, выходя в эфир.

Не помню, слышал ли меня тогда дядя Джек и встречался ли я хоть с кем-нибудь, кто слышал мою первую передачу. Это, в общем-то, и неважно. Я был в полном восторге. Мои мечты воплощались. Я не мог дождаться следующего дня, чтобы вернуться в студию, и так продолжалось день ото дня. Я так полюбил эфир, что был готов на всё. И все на станции об этом знали. Что бы ни потребовалось – спорт, новости, все что угодно, – кто-нибудь всегда говорил: «Ларри справится».

Как-то раз заболел ведущий ночного шоу.

«Хочешь поработать всю ночь?» – спросил директор.

«Конечно. С удовольствием».

«Ну ладно, тогда твое время с полуночи до шести утра. Тебе нужно будет проигрывать музыку, немножко поболтать и сказать, что ведущий вернется завтра».

Я заступил на ночную работу. WAHR была маленькой радиостанцией. Ночью здесь никого, кроме меня, не было. Я начал крутить записи, и тут зазвонил телефон.

«WAHR».

Послышался женский голос. Я помню его, как сейчас. Она проговорила:

«Я хочу тебя».

«Простите, что вы сказали?»

«Я хочу тебя!»

Прошло уже много времени с тех пор, как я проиграл Гербу пари, когда не смог выйти с Айрис Зигель из школы Лафайета. Так что в тот момент я подумал: «Вот и парочка дополнительных плюсов, которые дает этот бизнес». И сказал ей: «Я освобождаюсь в шесть!»

Но она заявила: «Нет, так не пойдет. Мне с утра на работу. Ты должен приехать сейчас».

«Но я в эфире!»

«Я живу в одиннадцати кварталах от радиостанции, – она назвала свой адрес. – И я действительно хочу тебя прямо сейчас!»

И не было никакой миссис Горовиц в дверях. Поэтому мои слушатели услышали следующее:

«Ребята, я здесь только на сегодняшнюю ночь. И у меня для вас есть кое-что действительно интересное. Сейчас вы услышите полностью концерт Гарри Белафонте из Карнеги-Холла».

Я поставил пластинку, вскочил в свой потрепанный «Плимут» выпуска 1955 года и помчался к ее дому. У нее горел свет. Она сказала, что дверь будет открыта, и дверь действительно была открыта. Она сидела в комнате в белом белье. Была включена маленькая настольная лампа, так что я с трудом мог различить ее лицо. Радио передавало концерт Гарри Белафонте из Карнеги-Холла. Она распахнула мне свои объятья. Я бросился к ней и прижался к ее щеке, а Белафонте пел «Прощай, Ямайка».

«Туда, где ночи… где ночи… где ночи… где ночи… где ночи…» – Пластинку заело.

Я оттолкнул женщину, вскочил в машину и помчался на станцию. И – это было явно проявление еврейского мазохизма – всю дорогу держал радио включенным. «Где ночи… где ночи… где ночи… где ночи…»

Я был в ужасе. Я ворвался в студию и остановил пластинку. Телефон разрывался от звонков. Я извинялся перед людьми беспрестанно. Но последний звонок мне не забыть никогда. Это был какой-то старый еврей.

«Это WAHR. Я вас слушаю».

Он заорал:

«Где ночи! Где ночи! Где ночи! Я чуть с ума не сошел! Я чуть с ума не сошел! Я чуть с ума не сошел!»

Я сказал:

«Сэр, прошу прощения. Но разве вы не могли просто переключить станцию?»

И он ответил:

«Я инвалид. Они поставили эту станцию, а сам я не могу дотянуться до ручки».

Может быть, теперь это и смешно, но тогда мне было не до смеха. Когда я на следующий день пришел на работу, то думал, что мне конец. Но иногда в жизни случаются чудеса.

Сам не знаю, почему мне тогда повезло. Наверное, никто из начальства просто не слушал радио. Я очень на это надеялся, но все-таки не мог поверить до конца. Но наша станция была совсем маленькой. И сигнал у нее был не слишком сильный. Может быть, управляющий жил слишком далеко, и у него дома нашу станцию не принимало. К тому же было три часа ночи. Никто не сказал мне ни слова насчет «Прощания с Ямайкой». Мне показалось, что солнце сразу засияло ярче. И действительно с того дня все пошло как по маслу. Я получил вторую работу, стал комментировать по вечерам собачьи бега. И завел интрижку с настоящей красоткой лет на десять старше меня. И вообще, что может быть лучше, чем оказаться во Флориде в начале бейсбольного сезона?!

В 1958 году Dodgers приезжали в Майами на показательный матч, и меня вызвал к себе директор спортивных программ нашей станции. Он спросил, не хочу ли я отправиться на стадион и взять интервью у одного из игроков Dodgers. Хочу ли я?! Все детство я с упоением носил майку с номером 2 и теперь звонил своему кумиру Лео Дюроше, чтобы договориться об интервью!

Лео тогда вновь стал работать с Dodgers. Конечно, обо мне он ничего не знал. И когда я позвонил, его поблизости не оказалось. Поэтому я оставил ему сообщение, что звонил Ларри Кинг, и пошел вести передачу. Когда я закончил эфир, меня ждало ответное сообщение о звонке Лео Дюроше. Мой герой перезвонил мне! Я долгие годы хранил бумажку с этим сообщением. Я снова позвонил Лео и вновь его не застал. Потом он перезвонил и тоже не застал меня. Так мы перезванивались все утро, но никак не могли состыковаться. У меня было целых пять бумажек с сообщениями о звонках Лео Дюроше.

В конце концов я отправился на стадион с огромным переносным магнитофоном, которыми все пользовались в те дни. Он был тяжеленный, и его нужно было носить на ремне через плечо. Хотя я храню тот образ в памяти, я не отказался бы посмотреть на себя в видеозаписи. На стадионе в тот момент находились тысячи людей, пришедших посмотреть на разминку спортсменов. Я вышел на поле, и там был он, мой герой со вторым номером, отрабатывающий удары по земле.

Я подошел к нему и произнес:

«Мистер Дюроше?»

«Чего тебе, пацан?»

«Меня зовут Ларри Кинг».

Он поднял на меня глаза и заорал так громко, что его, наверное, было слышно на самой верхней трибуне:

«Какого черта тебе тут надо?»

Я отлетел, кажется, футов на десять, вместе со своим магнитофоном и прочей техникой.

«Ларри Кинг! – возмущенно орал он. – Да кто ты вообще такой?! И зачем ты мне названивал?»

Не забывайте, что я был еще очень молод и это было мое первое интервью, так что я волновался. Но если бы Лео обратился ко мне со словами: «Чем могу быть вам полезен, сэр?», – это бы было более странно. И я наверняка удивился бы не меньше. Но никому не нравится, когда на него кричат перед глазами у кучи народу.

Я не сказал ему: «Простите, до свидания». Я умудрился как-то его успокоить, и мы пошли поговорить на скамейку запасных. Это была первая из многих бесед, которые были у нас впоследствии. У Лео всегда приятно брать интервью, потому что он очень эмоционален и прекрасно выражает свои мысли. Спустя годы после того первого разговора он вел репортаж об игре недели на NBC и был настолько искренен, что руководство телекомпании не знало, что с ним делать. Он, например, мог заявить: «Видите того питчера? Я и сейчас легко с ним справлюсь, а мне уже шестьдесят».

Нельзя было и представить себе лучшего героя первого интервью. Некоторые люди испытывают разочарование, встречаясь со своими кумирами, поскольку те не соответствуют их ожиданиям. Но тот Лео, с которым я познакомился, оказался тем самым Лео, которого я обожал. В конце интервью я сказал: «Лео, я только одного не понимаю. Вы меня не знали. Если вы не хотели со мной разговаривать, зачем вы мне перезванивали?»

И Лео ответил: «Ваше имя звучало так, будто это кто-то важный».

Нет смысла рассуждать о том, стал бы я тем, кто я есть, если бы остался Зайгером. Стал бы Тони Кертис¹⁵ столь широко известен, если бы остался Бернардом Шварцем? Висели бы всюду афиши с Фредериком Аустерлицем и Вирджинией Макмасс, если бы они не стали Фредом Астером¹⁶ и Джинджер Роджерс¹⁷? Нам никогда этого не узнать. Только одно могу вам сказать. Если бы я был афроамериканцем или выходцем из Латинской Америки, вряд ли я смог в то время сделать карьеру.

И еще кое о чем стоит сказать, хотя объяснить я этого не могу. Я всегда умудрялся каким-то образом оказываться рядом со знаменитыми людьми или сталкиваться с чем-то интересным. Так было всегда, даже если это не имело ни малейшего отношения к моей работе. Вот вам пример. Вскоре после того, как я переехал в Майами, мы с тремя диджеями нашей станции отправились посмотреть на Палм-Бич. У нас была старая тачка с откидным верхом. Я сидел за рулем. Мы ехали по дороге А1А вдоль побережья, мимо прекрасных вилл, замечательным воскресным утром. Воздух был прозрачен, как хрусталь. Машин почти не было; мы повернули на Уорт-авеню и ехали очень медленно, разглядывая витрины. Когда мы подъехали к светофору, я не успел вовремя затормозить, засмотревшись на что-то. И врезался в другой автомобиль, тоже с откидным верхом, остановившийся перед нами. Удар был не сильным, но водителя той машины все же тряхнуло. Он вышел из машины, и тут я узнал Джона Кеннеди¹⁸.

Это точно был он. Всего два года назад Эдлай Стивенсон¹⁹ оставил на съезде демократов открытую вакансию на пост вице-президента, за которую боролись Кеннеди и Эстес Кефовер²⁰. Кефовер победил, что, как потом оказалось, стало для Кеннеди большой удачей. Потому что он не вытащил проигрышный билет и оказался в лучшем положении, и это позволило ему выставить свою кандидатуру на президентских выборах 1960 года.

Я никогда не забуду того дня. Кеннеди подошел к нам и спросил:

«Ну и как вы умудрились в меня врезаться? Сейчас десять утра. Дорога свободна! Видимость прекрасная! Машин вообще нет, кроме моей. И вы в меня врезались!»

Я ответил:

«Простите, сенатор, может быть, хотите взглянуть на наши права?»

А он ответил:

«Вот что я вам скажу. Давайте-ка поднимите правую руку и скажите: “Обещаю два следующих года голосовать за Джона Кеннеди”».

Мы подчинились, и он с улыбкой уехал прочь. Но прежде, чем уехать, сказал:

«Только держитесь от меня подальше».

Не могу сказать, догадался ли владелец одного местного ресторанчика о моей способности привлекать знаменитостей, или ему просто нравилась моя программа, но у Чарли Букбайндера родилась мысль, которая резко изменила мою жизнь. Чарли держал еврейский ресторанчик под называнием Pumpernik’s. Он был открыт круглосуточно. Но после завтрака, приблизительно между десятью и одиннадцатью, посетителей, как правило, не было. И Чарли придумал устроить прямой эфир из ресторана. Я заканчивал свою утреннюю программу на студии WKAT в девять часов и во время передачи рекламировал живое шоу в Pumpernik’s, которое шло там с десяти до одиннадцати.

Не знаю, насколько смена радиостанции улучшила мой стиль. Меня лично в тот момент привлекала лишь разница в зарплате. WKAT предложила мне сотню долларов в неделю!

Когда я в первый день появился в Pumpernik’s, то увидел в витрине афишу: «Шоу Ларри Кинга», а в зале – сцену. Это было нечто! Никаких продюсеров. Только я один. Как оказалось, задумка была плодотворной. Но кто тогда мог это знать? Я никогда толком не брал ни одного интервью, кроме как у Лео Дюроше. А теперь я беседовал с любым, кто подходил ко мне, – с официантками, с праздными посетителями, с участниками различных съездов, проходивших в Майами. Беседовал обо всем. Могло случиться все что угодно, и не было никакой возможности хоть как-то подготовиться заранее, потому что я понятия не имел, кто будет моим следующим собеседником. Это заставляло соображать на ходу.

Ну сами посудите, когда вы последний раз слышали интервью с сантехником? А я до сих пор помню, как расспрашивал одного из них в течение сорока пяти минут. Он сказал мне буквально следующее: «Люди обычно об этом не думают, но главное в доме – это сантехника. Без нее ваш дом не будет функционировать. Если у вас сломается кровать, вы сможете спать на полу. Но если у вас что-то не в порядке с трубами, вы тут же броситесь звонить мне. Это благодаря мне ваш дом становится пригодным для жилья».

«Есть ли в сантехнических работах элемент высокого искусства?» – спросил я.

«Конечно. Почему один хомут лучше другого? Все должно четко подходить одно к другому. Знаете, почему в Нью-Йорке лучшая в мире вода? Потому что давным-давно, проводя водопровод, здесь использовали медные трубы. Медь – лучший материал для труб. Она не ржавеет. Вода всегда остается чистой. Если у вас в ванной медь, то проблем будет значительно меньше…»

Главная хитрость такого интервью – именно в отсутствии конкретности задачи. Это вообще смысл всей моей работы. Я – обычный человек, и мои интервью должны привлекать обычных людей. Но, кроме того, они привлекают часть души и тех людей, которые чем-то отличаются от прочих.

Примерно через две недели, после того как я начал работать в Pumpernik’s, туда зашел певец Бобби Дарин²¹. Он плохо спал этой ночью, и с шести утра слушал мою программу, где я рекламировал свое «ресторанное» шоу. Мне нравилась «Mack the Knife» («Мекки Нож») и другие песни Бобби, но у меня, как всегда, не было никакой возможности подготовиться. Я разговаривал с ним четыре часа, и все прошло просто великолепно. Он сказал, что ему стыдно за то, что он написал «Splish Splash» («Шлеп-шлеп»)²². После программы мы долго бродили с ним по Коллинз-авеню. Для меня это был действительно ценный опыт. Ларри Зайгер из Бруклина гулял по Коллинз-авеню с певцом, занимавшим первые места в хит-парадах, и он поверял мне свои сердечные тайны! Бобби родился с пороком сердца. Он сказал, что всегда знал, что должен умереть молодым. Поэтому он так упорно работает и старается успеть сделать в жизни как можно больше. Он знал, что его срок скоро наступит. И хотел все сделать, как говорится, вчера.

В одной из газет написали, что Бобби Дарин был у Ларри Кинга в Pumpernik’s. А вскоре ко мне зашел Джимми Хоффа²³. Когда беседуешь с сантехниками, заводишь друзей и среди водителей грузовиков. В это время их профсоюз проводил в городе собрание. И вот мои знакомые из профсоюза привели ко мне в гости Хоффу. Едва он начал говорить, как ресторан стал заполняться людьми. Это был особенный человек. Именно таких называют людьми с железным характером.

Я спросил Хоффу о его работе водителем, но оказалось, что он вообще никогда не был водителем. Он был грузчиком. Вот поэтому-то, сказал он, когда он собирается заключать с кем-то контракт, то первым делом выясняет, будут ли подогреваться погрузочные платформы. Работая грузчиком в Детройте, он достаточно поморозил задницу на ночных работах.

«Если у вас погрузочные площадки без подогрева, – говорил он, – мы с вами дел иметь не будем».

Вот что можно узнать, когда у тебя нет времени на подготовку к разговору.

Хоффа сказал, что он никогда не мечтал ездить на заднем сиденье лимузина. Он считал, что те профсоюзные лидеры, которые только ходят вокруг да около и дергают за веревочки, ничем не лучше тех, кто управляет корпорациями. А вот он, например, всегда ездит на переднем сиденье «Шевроле». У него была забавная привычка говорить о себе в третьем лице. Это звучало так: «Хоффа говорит». И я отвечал ему: «Кинг понимает». У него было превосходное чувство юмора. Когда шоу закончилось, я обратил внимание, что Pumpernik’s забит народом.

Вскоре между десятью и одиннадцатью к нам стали захаживать знаменитости, в их числе был и Дэнни Томас²⁴. Суббота была детским днем. Люди специально приводили детей, чтобы я говорил с ними.

Pumpernik’s стал модным местечком, а я превратился в Мистера Майами. Я не рассчитывал на это. У меня не было агента. Я просто нравился людям. Ко мне на шоу любили заходить Ленни Брюс²⁵ и Дон Риклс²⁶. Как-то Ленни заявился в униформе заключенного тюрьмы штата.

Майами было одним из немногих мест, где у Ленни не было неприятностей с полицией. Я спросил:

«Ленни, зачем ты это надел?»

Он ответил:

«Мне нравится ходить в тюремной одежде».

«Почему?»

«Мне интересно подходить к полицейским на улице и спрашивать у них дорогу».

«Зачем?»

«Чтобы поглядеть на их реакцию. Потому что понятно, что происходит у них в голове. Первое, о чем они думают: “Может быть, этот тип – сбежавший зэк?” Но потом им приходит в голову, что этого не может быть. Ну не стал бы сбежавший зэк спрашивать у них дорогу. А потом: “А вдруг это такой хитрый зэк, который решил, что я не подумаю, что он такое придумал специально?”»

А Риклс заметил:

«Ну, Ленни, нашел ты себе работу».

Часовое шоу в Pumpernik’s было веселым и свободным, и такое же настроение начало проникать и в мое утреннее шоу, которое шло с шести до девяти. Если бы я продолжал в том же духе, то в конце концов стал бы знаменитым утренним диджеем, как Аймас²⁷.

Однажды в своем утреннем шоу я слушал сообщение о пробках на дорогах. Парень, передававший сообщение, советовал водителям избегать трассы I-95, а вместо этого воспользоваться Седьмой авеню. Я подумал: ну допустим, благодаря этому сообщению I-95 освободится, но зато будет пробка на Седьмой авеню. И тут же придумал нового персонажа, капитана Вейнрайта, чтобы прояснить ситуацию.

Для этого персонажа я использовал специальный фильтр, чтобы голос звучал смешно. Капитан Вейнрайт вступал в разговор и начинал:

«Ларри, я только что прослушал сообщение о пробках. Уважаемые слушатели, я хочу сказать вам, что I-95 свободно. Возвращайтесь на него спокойно».

И хихикал.

Спустя пять минут он снова возвращался в эфир с тем же хихиканьем и говорил:

«Ну вот, я заставил их пятиться задним ходом до округа Броуард».

Капитан Вейнрайт был моим альтер эго и воплощением того, чего не должно быть в полицейском. Когда открылся ипподром в Гольфстрим-парке, капитан Вейнрайт заявил:

«Не надо ездить в Гольфcтрим. Лучше побейтесь об заклад с любым полицейским округа Дейд. Они с удовольствием примут ваши ставки. Оставляйте свои денежки там, где вы живете».

Когда мне звонил в эфир прокурор Майами Дик Герштейн, капитан Вейнрайт мог сказать что-нибудь вроде:

«Дики, душка, ну куда ты пропал? Сегодня день зарплаты, и, если ты не появишься в конторе через пять минут, я призову парней к забастовке».

Каждый раз когда я проезжал мимо знака объезда там, где велись дорожные работы, у меня появлялся свежий материал для капитана Вейнрайта.

«Если вы едете по I-95 и поворачиваете на Майами-Бич, вы увидите знак объезда, – заявлял капитан Вейнрайт. – Не обращайте на него внимания. Мы как раз собираемся убрать его».

Как-то мне позвонил кто-то из городских чиновников и сказал:

«Ларри, если бы мы тебя так не любили, мы бы тебя прикончили».

Теперь я понимаю, что, наверное, мной руководило то же чувство, что и в те времена, когда мы с Гербом устроили затор перед школой. Только меня за это теперь не вызывали к директору. Теперь по городу ездили автомобили с наклейками на бамперах: «Не останавливайте меня, я знаком с капитаном Вейнрайтом».

Мне предложили выступить в Ротари-клубе²⁸. Я был диджеем на открытии каждого нового кинотеатра. Небольшая телекомпания выделила мне время для еженедельного ток-шоу, а Miami Herald – колонку. Теперь я мог зайти в Joe’s Stone Crab и встать у конца стойки в толпе посетителей, будто давно жду очереди на столик. Обычно приходилось ждать часа два с половиной. Но не проходило и пяти минут, как я слышал: «Это мистер Кинг. Ларри Кинг».

Но на следующий уровень я вышел благодаря водителю автобуса.