Read the book: «Песня окраин. Городская лирика», page 4

Глухие времена

 
Ночь одета на янтарный
Бусиной на столб фонарный,
А в округе тишина
Жжёт глухие времена.
 
 
Глаз луны глядит понуро,
Смута здесь и нищета.
Лес растянут тёмной шкурой
У равнинного хребта.
 
 
Неба лоб роняет звёзды
На размахи плеч земли,
По морщинам – по бороздам
Туч проводит корабли.
 
 
Альбиносовая кожа —
Даль раскинулась в полях,
Аж топтать её негоже,
Вся в дрожащих соболях.
 

Беспризорна душа

 
Беспризорна душа —
Несмеяна, весталка.
Мир не стоит гроша,
Но терять его жалко.
 
 
Хоть себя изорви,
По себе же тоскуя.
Мир не стоит любви.
Не любить не могу я.
 
 
Не любить не могу,
Как иначе – не знаю.
Словно бусы судьбу
На себя нанизаю:
 
 
И печаль янтарём,
И сомненья подвеской.
В подсознанье своём
На сознание леску.
 
 
Изумрудом беду.
Перед зеркала морем
Любоваться пойду,
Как сокровищем горем.
 

Ты умер. Мир не замер, не погиб

 
Ты умер. Мир не замер, не погиб
И даже почему-то не качнулся.
Дороги не сменили свой изгиб,
Петлёй проспект смурной не затянулся.
 
 
И почему-то белый цвет свой крыл
На чёрный не сменили невелички.
И то, что ты вообще когда-то был,
Кресты лишь подтверждают и таблички.
 
 
И даже больше: город в праздный цвет,
Украшенный гирляндами в уборе.
И даже капли грусти в этом нет
В огромном лиц и ликований море.
 
 
Одно лишь объясненье, почему
Сей мир о своих детях не заплачет:
Душа не умирает по сему,
Наш ум печалью голову дурачит.
 
 
Мир не скорбит, не надо то и нам,
Он музыкою говорит, цветами
Всем дочерям и всем своим сынам,
Что что-то есть за вечными вратами.
 

Царство белое

 
Царство белое в тумане,
Вяжет в сети снег.
Просыпаюсь на диване
От тяжёлых нег.
 
 
Царство белое в окошке,
Выворот степи,
Говорит: ещё немножко,
Милая, поспи.
 
 
Вся природа спит подснежно,
Словно спать ей век.
Отчего не спит небрежно,
Бродит человек?
 
 
Оттого не сплю, что гостья
В мире, посему.
Спит любимый на погосте
У тебя в дому.
 
 
Спит любимый без просвета
Под ветровий вой.
По весне проснётся цветом,
Порастёт травой.
 

Ночь. Дорога

 
Покатилась с крыши края
Лунность бела и кругла.
Ночь хрущёвки укрывает,
Точно ангела крыла.
 
 
Дотянулась до заставы,
Дышит мраком на вокзал,
Где с вагонов и с составов
Город кружев навязал.
 
 
Узелки затянет улиц,
Сад наклонит на ночлег.
И на язвы всех распутиц
Бинт положит белый снег.
 
 
Света лунного настойку
На платформу вдруг прольёт.
Тереблю в кармане тройку,
На часов гляжу отсчёт.
 
 
Ночь, ты небом черноока,
Ты ветрами можешь дуть,
Покажи звездой далёкой
Путеводной добрый путь!
 

Вся жизнь прошла на чемоданах

 
Сегодня просыпаюсь рано,
Столица в километрах ста.
Вся жизнь прошла на чемоданах,
Вся жизнь в дрожащих поездах.
 
 
Как за окном верста носима,
Не остановишь сей мираж,
Так дни, они промчались мимо:
Весной затронутый пейзаж.
 
 
Колёсным стоном отшумели,
Дверями тамбура зашлись.
Котомок много не имели,
Багаж – лишь прожитая жизнь.
 
 
На полку – прожитое лето,
Воспоминанья на крючок.
И не в куда-то и не где-то,
А в годы новые скачок.
 
 
А в годы новые вольёмся,
Нам быль отпетая тесна.
Станица: Мартовского Солнца!
Платформа: Новая Весна!
 

Вечер – конь вороногривый

 
Вечер – конь вороногривый —
Проскакал по кочкам звёзд.
Снега буйные порывы
Вдоль дорожных мчат борозд.
 
 
Заметёт – не видно следа
Неуверенной ходьбы.
Так и нас с тобой отседа…
Заметёт печать судьбы.
 
 
Что нам, горестным скитальцам,
Искрой вспыхнуть по весне.
Сохраниться бы, остаться —
Хоть в бумагах, хоть во сне.
 

Хоть в молитве, хоть в печали

 
Хоть в молитве, хоть в печали,
Отменяя слёзность тризн,
Хоть частушкой, хоть речами.
В слове сила, в слове жизнь.
 
 
Ничего не радует, не ранит,
Ни к чему не тянется душа.
Как на этой, на прозрачной грани
Тишина рассудка хороша.
 
 
Тишина кристальна, точно льдинка,
Никогда не ждавшая весны.
И молчит заевшая пластинка:
Старые стенания и сны,
 
 
Песни о любви, надежды трели —
Отболела сладостная боль.
Далеки горячие апрели,
Дальше только юности юдоль.
 
 
Сколько пережёг сердечной силы
В унисоны неустанный бой.
Бог с тобою, непутёвый милый.
Чёрт с тобой.
 

Ум блуждает

 
Нет ничего и никого —
Лишь серый гул в полатях мира.
И ум блуждает оттого,
Как пыль поднятая в квартире.
 
 
Он серебрится в свете дня,
Он как ошпаренный кружится
И взглядом поперёк меня
На стол заваленный ложится.
 
 
В быту пустом, глухонемом
На листик белый, как начало,
Он хочет выстрадать письмо,
Но лишь косится одичало.
 
 
И грустен разум от того,
Что сотворил себе кумира.
Когда на деле никого
И ничего в полатях мира.
 

Побудь со мной ещё немного

 
Побудь со мной ещё немного,
С плеча уходом не рубя.
Как не достроен мир без Бога,
Так я нецельна без тебя.
 
 
Не надевай от мира латы,
Ведь я не назначала бой.
Быть одинокой – это плата
За то, чтоб быть самой собой.
 
 
Но не сейчас. Сквозь обаянье
Я не хочу в глубины нор.
Сейчас мне время быть в слиянье
В вечерний призрачный минор.
 
 
Ещё успею быть изгоем
И встать в ряды, а ты смотри,
Как за окном в озябшей хвое
Двоятся мёдом фонари.
 
 
В стекле двоится, оттеняя
На крышах снежный палантин.
Как будто так соединяя
Два взгляда-космоса в один.
 

Мой зверь

 
В вагонных окнах – снега трель,
В вагонных окнах – лесовьюга.
И где-то там бежит мой зверь,
Мой зверь без правды и испуга.
 
 
Он не выходит к людям, нет.
Он где-то чащи слышит вирши.
Пушит хвостом свой дикий след,
Чтоб не узнал двуногий хищник.
 
 
Он к солнцу бросился вдогон,
Он раны жаром рыжим лижет.
А я гляжу через вагон,
Быть может вдруг его увижу.
 
 
И я скажу ему вполне
Движеньем губ, несясь покуда:
Не доверяй сердечно мне,
Не доверяй сердечно люду.
 
 
В лесах далёких сохранись,
Не подходи как по привычке,
Беспечно взгляд роняя вниз
К красноголовой электричке.
 
 
Мы верим в разные миры.
Мой милый, это без сомненья,
Моей любви к тебе дары
Сокрыты в нежном отдаленье.
 

Везде снега, снега повсюду!

 
Везде снега, снега повсюду!
Белят затылки городов.
Перрон – заснеженная груда,
На спинах снег у поездов.
 
 
И вьюга выпадала зыбко
На крыши и на кирпичи,
Как белоснежная посыпка
В весенний день на куличи.
 
 
Тонули в ней немые дали,
И было так вокруг бело,
Что сумерки не наступали —
Им небо мрака не дало.
 
 
Лишь фонари зажглись, охочи
Сиять как жизнь и как мечта.
Не петербургской белой ночи
Ждала над лесом пустота.
 

Шепталась ночь со взмахами-садами

 
Шепталась ночь со взмахами-садами,
Со всполохами тёмными вдали,
Швырялась, как дано капризной даме,
Алмазами-снегами в тишь земли.
 
 
И снег летел фатой, платьёв полами
На дальний лес, витая в кураже.
На чёрное оттлеевшее пламя,
Не погасить которое уже.
 
 
Чумной пожар метаний, чёрный, поздний,
Теперь царит стернёй глухой везде.
Фонарь с насмешкой вглядывался в звёзды,
Горел, не позавидовав звезде,
 
 
Небесной не завидовав трясине,
Земельную трясину полюбя.
Рассвет как вор прокрался по низине,
Идиллию мерцания губя.
 

Читаю жизнь до нового абзаца

 
Читаю жизнь до нового абзаца,
Листы-дороги комкая дугой.
Свобода есть уменье расставаться,
И я свободна как никто другой.
 
 
Чижей из клеток распускаю – сила!
Любимых, нежных – праздная гульба.
Я и себя, конечно, отпустила:
Палить мосты на вольные хлеба.
 
 
Я и себе развязывала путы,
Травила душу, вытравя концы.
Мимо меня носили почему-то
И горечь чаш, и колкие венцы.
 
 
Будь впредь без терний, горе-Одиссея,
Ваяй мне дом на разных адресах.
Пускай, надежду по ветру просея,
Сомненья ветр не дует в парусах.
 

Стихами заслужить любовь?

 
Стихами заслужить любовь?
Всё это бред, побойтесь бога.
В заката холодность и кровь
Макает голову дорога.
 
 
Чащобы ловят облака,
Глотая их немыми ртами.
А мне б пристать куда слегка,
Причалить к пристани бортами.
 
 
Куда б дыхнуть, куда б завыть
И где бы годы подытожить.
Иссякла я, мне негде быть.
И возрождаться негде тоже.
 
 
Лишь только путь мне близок впредь
В бумагою измятый вечер.
Шагами можно лишь стереть
Былых дорог песок увечий.
 
 
Сквозь землю, без вестей – и вновь
Пропасть, как даль во время смога.
Стихами заслужить любовь?
Смешно, друг мой, побойтесь бога.
 

День прожит

 
Когда темнеет – горы с плеч!
Гляжу на снежную дорогу:
День прожит вновь – и слава богу,
Без лишних дум и лишних встреч.
Когда темнеет – горы с плеч.
 
 
Когда темнеет, блеск огней
Фонарных – тающие свечи,
Ночь как дитя качает вечер
И говорит мне быть светлей.
Как переливы у огней.
 
 
Всё прощено, и всё прошло,
С тем днём, что угасает тихо,
Всё позади – печаль и лихо,
Мир выбрил судьбы наголо.
Всё прощено, и всё прошло.
 
 
Костьми как будто бы скребя,
В порыве свежем ждут дубравы.
И каждый вновь имеет право
Ваять, вытачивать себя.
Костьми как будто бы скребя.
 

Я принимаю серость

 
Подобно небо – пеплу, земь – углю.
За серостью туманов преют башни.
Я принимаю серость и люблю,
За ней кристальный мир совсем не страшен.
 
 
За серостью садов, как за бронёй,
Всяк угол мягок, лезвие пространно,
Где дымка укрывает простынёй,
Не точно расставанье, а туманно.
 
 
Не точна смерть, не точна жизнь и дно
Её не точно, может даже глухо.
Не точно то, что выбрано одно,
Не точны годы и печаль для духа.
 
 
Идёшь в туман за далью городской,
И не поймёшь – там ад иль веет раем?
Там чудеса поборются с тоской,
Всё измениться может вдруг за краем.
 
 
Ведь за туманом тайну декабрю
Дарует мир волшебно и миражно.
Я принимаю серость и люблю.
За ней свершённость бренна и не страшна.
 

Старуха ночь, навьюченная снами

 
С тюками звёзд, с надлунными кульками,
От площадей и всех вокзалов от,
Старуха ночь, навьюченная снами,
Согнувши спину медленно бредёт.
 
 
Сама строга, луной беловолоса,
Подставит лик фонарному лучу,
И из тюка вдруг выкатится грёза,
А я её возьму и подхвачу.
 
 
Волшебный свёрток с пеленой златою
В своём кармане тихо утаю.
Приду домой, ту пелену раскрою
И грёзу эту выпущу свою.
 
 
Пусть снится вновь мне тёмными часами,
Как площадей и всех вокзалов от,
Старуха ночь, навьюченная снами,
Согнувши спину медленно бредёт.
 

Молчанье

 
Молчанье слов на ветер бережёт,
Болтая вдоволь, если его слушать.
Я слушаю его который год,
Не ухо подставляя в тишь, а душу.
 
 
Молчание твоё далёких звёзд,
Иголка льдов и жарких прерий жало.
Молчание – июль и певчий дрозд,
Оно вселенной вечность содержало.
 
 
В нём всё и все, и нету ничего,
И всё же то молчание всеядно,
Что в печь не кинь горения его,
Всё прогорит, растает безвозвратно.
 
 
Молчанье – стол, и я пойду к столу,
Молчанье – лист, и я его сминаю.
До слова что? До слова – бог во мглу.
Молчанье – бог и прихоть неземная.
 
 
Вот и молчишь, как ангел на крестах,
Без слов оковы и без клятв скопа.
И я в ответ с молчаньем на устах
С такой же мудрой вечностью без трёпа.
 

Рыба-ночь

 
Оттерзался закат-полынья,
Заплыла необъятная глыба:
Ночь – огромная чёрная рыба
В сети быта и зимнего дня.
 
 
Море жизни не знало о том,
Но силки не наполнятся эти.
Тут же рыба вильнула хвостом,
Порвала непутёвые сети.
 
 
Рыба-ночь поплыла за дома,
За больницы, за банки, озимки,
Раскидала себя – полутьма,
Звёзд над миром златые икринки.
 
 
Чешуёй бесконечной луной
Осветила свой морок над миром.
И тот маленький косм надо мной,
То болотце в забытой квартире.
 

Увидеть бога – значит умереть

 
Увидеть бога – значит умереть,
И потому я б не хотела встречи,
Мой бог печали, золотая медь
Пшеном волос спадёт тебе на плечи,
 
 
Я в мыслях эти реки октября
Задумчиво кручу себе на пальчик.
Горишь незнамо где, моя заря,
Мой дикий бес, лесной лилейный мальчик.
 
 
Увидеть солнце, не отвесть глаза:
Ослепнуть значит от такого света,
И потому письмо моё назад
Ты отошлёшь, не подарив ответа,
 
 
Не подарив луча и искры впредь.
И если вдруг в толпе тебя увижу
(Увидеть Бога – значит умереть),
Я в этот миг не пожелаю выжить.
 

Первое декабря

 
Утра приход шифруется под вечер,
Снежок лежит по улице-дуге,
И фонари стоят на нём – как свечи
На именинном белом пироге.
 
 
В приход зимы хорошая примета
Свечам шептать желанья о судьбе,
Но скоро их задует день и ветер,
Не загадав желание себе.
 
 
И с торжеством декабрь пройдёт садами,
В асфальта пыль кладя свою фату.
Подолом – город, башни – рукавами,
Всю льдом покроет грязи теплоту.
 
 
И станет именинник править балом,
И мудростью снежинок холодеть:
За каждым чудом трепетным и малым
Огромный праздник можно разглядеть.
 

Мне жизнь дана, чтоб встретиться с тобой

 
Мне жизнь дана, чтоб встретиться с тобой,
Учитель строгий мой, учитель нежный,
Спадает снег на город голубой,
На городок безвестный и безбрежный.
 
 
Где я иду на луг, на бугорок,
Пушу ногой песок, а с ним и время,
Я прогулять хотела тот урок,
Где расставанья объяснялось бремя.
 
 
С волос сняла свой школьный белый бант
И побрела туда, где волн вещанье.
Я неуд получила за диктант,
Где нужно было выписать прощанье.
 
 
Я руки опустила в кудри вод,
Я в пену Волги окунула ноги.
Я на второй ещё останусь год.
Учитель мой, не будьте крайне строги.
 
 
Я докажу все правды теорем
О двух углах, двух душах локоть к локтю.
Я напишу эссе Carpe diem,
Я напишу балладу Carpe noctem.
 

Деревьев мётлы словно чистят небо

 
Деревьев мётлы словно чистят небо,
Ночное небо от звезды и света.
Впиваясь в облака как будто пыли,
И лун на горизонте ночи нету.
 
 
Ночной фонарь стыдится реять ярче,
Священный мрак пощупывав украдкой.
Далёкий город мается горячий,
Далёкий город плавится лампадкой.
 
 
За лесом, за горою дней и вёсен,
И провода воздушными путями
Жуют не мысли – вольты среди сосен
И не протянут нити между нами.
 
 
Молитвы не дотянут, боги где бы
Ни ждали наши службы и ответы.
Деревьев мётлы словно чистят небо,
Ночное небо от звезды и света.
 

В стране холодной и солёной

 
Ноябрьский вихрь обозлённый
Срывает царство янтарей
В стране холодной и солёной
От слёз сестёр и матерей.
 
 
Он до окопов долетает,
Промёрзший разворочав ад,
И где заря встаёт златая,
Не будит стихнувших солдат.
 
 
Лишь пролепечет песнь о ночи
Снегам и льдинкам-хрусталям,
О длинной ночи, длинной очень,
Псалмом растая по полям.
 
 
Я зиму чествую за то,
Что день, скукожившись от хлада,
Быстрее гаснет над плато
И над оборванностью сада.
 
 
Быт удалялся на покой,
Свистела ветреная сутра,
И все тревоги над рекой
Не подтверждали тяжесть утра.
 
 
Былого меркла тишина,
И не свербит печали рана,
Когда гляжу в глазок окна,
Где всё стемнело крайне рано.
 
 
Все грусти победила ночь!
Жизнь отодвинула беспечно.
Припадки ностальгии – прочь.
Всё в зиму крайне скоротечно.
 

Декабрь песцом на белых лапах

 
Декабрь песцом на белых лапах
Вползает в сад, из пасти пар.
Машины в белых снежных шляпах
Разрежут ночь свеченьем фар.
 
 
Идёт, вагонами буравит
Состав вчерашний колкий мрак.
Декабрь над городом не правит,
Он влез на ветки кое-как.
 
 
Он знать не знал, что зябнут люди,
Он пузом шлёпнул поперёк,
Он в этой косма беспробуде
Всего лишь маленький зверёк
 
 
И вот – уснул под вихрей пенье
И дрогнул шёрсткой невпопад,
И из-за серого сопенья
Пошёл над людом снегопад.
 

Тоска

 
Донимает, донимает
Боль из серого виска.
Дожимает, дожимает
Кости лютая тоска.
 
 
Кто же знал, что в настоящий
Морок руки окуну,
Перед взлётом что протащит
По заиленному дну.
 
 
Кто же знал, что мимоходом
Выть горнисту и трубе,
Что займёт проехать годы
Шаг один ходьбы к себе.
 
 
Только некогда учиться,
Когда нужно просто жить.
Только некогда у птицы
Крылья новые растить.
 

За три версты

 
Снег ссыпает на кресты
Неба лист потёртый.
Я хожу за три версты.
Примеряюсь к мёртвым.
 
 
Мир живых истлел вдали,
Близко увяданье.
Дней кривые костыли,
Хромота молчанья.
 
 
Смотришь в небо из-под век,
Боже, – шепчет разум, —
Разве правда человек
В мире одноразов?
 
 
Эпитафии тетрадь,
Птицы – пятна сажи.
Ходишь что-то поминать,
Что не вспомнить даже.
 
 
Мира два лишь: быт и смерть,
Негде разгуляться.
Цвета два лишь: бель и медь —
Ноябрёво царство.
 

Поминки

 
И дом не мой и мир не мой,
Неглубоки глубинки.
День каждый – сгусток метаной
И по себе поминки.
 
 
Огонь свечи не чистит дом —
Бросает отблеск сальный.
Мне каждый стол (и что на нём)
Стал горько поминальный.
 
 
О мёртвой или литию,
Или молчанье просто.
Закуской нехотя жую
День горестный и постный.
 
 
Сажусь за стол, вино вины
Всё пью за смерть, не веря.
Кутья и сладкие блины,
Как сладкий мёд потери.
 
 
И слышу птичью тризну-трель.
Ты не узнаешь, милый,
Что тело мне – и колыбель,
И тёмная могила.
 

Расставания

 
Слагая слово как молитву,
Я вызов сделаю уму.
Я расставания как битву
Со всем достоинством приму.
 
 
Кусает змей шестиголовый,
А я играю, я юлю,
Две головы взрастают снова,
Когда одну главу срублю.
 
 
Одна глава – печаль, другая —
Досады изрекает глас.
Одна глава меня ругает,
Другая слёзы льёт из глаз.
 
 
И я от этого пьянею,
Но вдруг в отчаянной борьбе
Гляжу – рублю главу не змею,
Рублю главу самой себе.
 
 
И нет чудовищ и кого-то,
С кем расставалась и клялась.
И нет печального оплота,
И не с печалью сердца связь.
 
 
Нет ни чистилища, ни рая,
Я отбиваюсь, я смеюсь,
Сама с собой в себя играю,
Себе в любви не сознаюсь.
 

О Волге

 
Я в Волгу – точно в трепет первозданный,
Ладони в волны пенные тяну,
Как будто бы персты влагаю в раны,
В божественный прилив и в тишину.
 
 
С тоской в улыбке старого паяца,
Безумного солдата над рекой,
С такой тоской не следует справляться,
А продолжать сживаться с той тоской.
 
 
Как с волновым соединяясь клиром,
Свой охлаждая каждодневный бунт,
Сплавляю скорбь свою со скорбью мира:
Предвечное с конечностью секунд.
 
 
Моя печаль журчала как награда,
Шептались вишни маем у ротонд.
Свои ушли, чужих теперь не надо.
Не надо туч, лишь чистый горизонт.
 

Серость

 
Во льдах проспект. Какая смелость
Сегодня выйти во дворы.
Неподражаемая серость
Неподражаемой поры.
 
 
Холодный вихрь желает власти
Над всеми щелями вокруг.
День распадается на части,
Летящим снегом в чашу рук.
 
 
В пучинах луж истлели чащи,
Ноябрь расхлябан, крайне тих.
Плюётся в спины уходящих
И не печалится о них.
 
 
Учиться впору у погоды,
Из всех людских капризных сил.
Как ни вздыхают пешеходы,
Она не сменит хладный пыл.
 

Ночевье города

 
Ночевье города пестро:
Москве велели освещаться.
Ночные парочки в метро
Никак не могут распрощаться.
 
 
Быстрее ходят поезда,
Спешат закончить день и смену.
Неинтересна череда
Пьянчуг ночному полисмену.
 
 
Он доживает поздний час,
Как станций выкрики и тени.
Покой с колоннами увяз
В ночном московском политене.
 
 
Покой на лавочки прилёг
К бродяге спящему валетом.
Учуяв в воздухе хмелёк,
Укрылся прожитой газетой.
 
 
Но не оставлен будет он
Под фреской древней и ажурной,
Тот сладкий и недолгий сон
Идёт развеивать дежурный.
 

Нагатинский затон. Окраины

 
Окраины конечно же темны,
И фонари конечно же в полтона.
Прожжённая проплешина луны
Вползает в небо терпкого затона.
 
 
Излучина реки и бережок
Слились в объятьях городского гама.
Щепотками идёт, летит снежок
На бедноту и кривость панорамы.
 
 
В волне растают прожитые дни,
Где улицы – реликтовые глыбы.
Чешуйки окон – белые огни,
Дома – доисторические рыбы.
 
 
И ты – песчинка, что горою мнит
Себя, царём бетонности природы,
Застывший в переулке аммонит,
Ушедший в будни, словно бы под воды.
 

Темнолицая дикарка

 
Ночь в огнях плясала ярких
Танго до зари.
Темнолицая дикарка.
Бусы-фонари.
 
 
Брякнет яркая браслетка
Дворовых огней.
Веток жёлтых платье в сетку
Хорошо на ней.
 
 
Завтра белая невеста
В снежной бахроме,
А сегодня все проезды
В чёрной полутьме.
 
 
Вьюги в ветре наготове,
Парка завиток
Вяжет небо – словно вдовий
Осени платок.
 

Сложилась жизнь, а как сложилась

 
Сложилась жизнь, а как сложилась…
Как стопка книжек вразнобой,
Как незаслуженная милость
И вверх тормашками судьбой.
 
 
Как домик карточный, топорщась,
Вальтов и дам не скрывши черт.
Как неотправленная почта
И незаклеенный конверт.
 
 
Передрожала передрягой,
Как полевой плыла раздол.
Сложилась скомканной бумагой,
Как черновик летя под стол.
 
 
Не в божьих пальцах оригами,
А в парке замкнутом пустом
Кленовым серым под ногами
Упавшим (выпавшим) листом.
 

Истерзалась, потрепалась

 
Истерзалась, потрепалась
Жизни ниточка моя.
Не сложилась, не связалась
В прочный свитер бытия.
 
 
Танцевала с ветром польку,
Не плела ажур цепей.
Нацепляла пыль и только
Придорожности репей.
 
 
Наплела словесность строчек
И петлёй тяжёлость строк.
Только ты мой узелочек,
Судьбоносный узелок.
 
 
Не развяжется, не станет
Снова ниточка прямой.
Узелок тяжёл как камень,
Невзаимный милый мой.
 

Зверьё

 
Я сплю, иль это крутит мысли?
Я выхожу, иду в народ.
И вижу в лицах рожи лисьи,
Где лисья пасть сменяет рот.
 
 
Хоть африканец, хоть китаец —
Везде зверьё, табун зверья.
Но кто же я? Вдруг только заяц?
Гляжу в витрины спешно я.
 
 
Но нету, нету отраженья,
Как будто мной играет бес,
Зайду в вагон без промедленья —
В вагоне снег, в вагоне лес.
 
 
Сиденья – белые сугробы,
На каждом лис сидящий есть.
А морды хитры узколобы,
Скрипят зубами, хочут есть.
 
 
Идут менты – охрана века,
И контролёр рычит смурно:
Мы рыщем, ищем человека!
Быть людом здесь запрещено!
 
 
В военном мире в новой эре,
Где нет пощады никому.
Мы все здесь хищники и звери
По сердцу, духу и уму!
 
 
Я испугалась: надо драпать!
Я не такая, я же люд.
Гляжу в их руки – вижу лапы.
Сейчас же схватят, изобьют.
 
 
Идут всё ближе псы закона,
Я зажимаюсь в уголке,
Глядят в меня, в снегах вагона,
Проходят мимо налегке.
 
 
Не верю, что всё это вижу!
Касаюсь уха своего,
Клочок нащупываю рыжий
И просыпаюсь от того.
 

Ноябрь не может быть самим собой

 
Ноябрь не может быть самим собой.
Всё где-то между он и где-то мимо,
То снег его притягивает в зиму,
То теплотой октябрь голубой.
 
 
То встанешь: за окном белит сугроб,
То августа восторженная радость,
То увяданье, то казалось – младость.
И много перемен и много проб.
 
 
Сегодня вьюжит,
завтра палый лист,
Сегодня кружит,
завтра птичий свист.
 
 
Вот так и я не разберусь сама,
Кто я теперь, янтарность мне по воле?
Всё не моё, всё словно наносное,
Ну а потом же всё равно зима.