Read the book: «Песня окраин. Городская лирика», page 2

Старая колокольня

 
Не городской, а бутафорский вид,
Кирпич бордовый выложен продольно.
Стоит три века, новый век стоит
Фасад разбитой старой колокольни.
 
 
Среди домов заброшена она,
Среди всего изменчивого мира.
Не изменилась, кажется, одна
Барочным сном помпезного ампира.
 
 
Стоит высокой статной госпожой,
Что от ветров и ветхости нищает,
Я бесполезной также и чужой
Себя в минувшем веке ощущаю.
 
 
Она теперь молчит который год,
Колоколов забытое журчанье.
Вот так и я, мне кажется, вот-вот
Приму монаший постриг на молчанье.
 
 
Слова есть ложь, молчанье – благодать,
И потому умолкнет моя лира,
Я буду тоже с немотой стоять
И нависать судьбой своей над миром.
 

Свежесть серая клубится

 
Свежесть серая клубится,
Утро приводя,
Умывается столица
Опосля дождя.
 
 
Блеск окутал морок древний,
Улиц зеркала.
Распаляются сирени
В омуты двора.
 
 
Больше в свежем аромата,
Как на белый лист,
Тоном, божия, объята,
Опускалась кисть.
 
 
И душистость в миг выводит:
Клякса, полоса.
Ветви тянет, верховодит —
Прямо в небеса.
 

Проплыв туманом вдоль окон

 
Проплыв туманом вдоль окон,
Вдыхая хлад оконной рамы,
Пытаюсь вынуть рифмы сон
Из неуснувшей панорамы.
 
 
Кусает темень вновь фонарь,
Берёзы бредят кривоножки,
В пейзаж запрятаны, в янтарь
Дома и улицы, как мошки.
 
 
Шумит сентябрь глухой в трубе.
Деревья в ветре огрубели.
Качает месяц на себе
Пятно небес как в колыбели.
 
 
Качает звёздочку в ночи
Бубенчик, вверенный вселенной,
И по забытому звучит
Покой над лесом неизменный.
 

К печали сердце не готово

 
К печали сердце не готово.
Ветра лютуют под луной.
Мой ангел, о, скажи хоть слово,
Поговори в ночи со мной.
 
 
Спустись ко мне в окно сторожки,
Лесную оставляя высь,
По лунной блещущей дорожке
Ко мне в обитель постучись.
 
 
И расскажи мне небосвода
Законы, мудр и вдохновен,
Что невзаимность – то свобода,
Очарованье – страшный плен.
 
 
И я поверю, я поверю
И ничего не попрошу.
Как дар снесу свою потерю.
Как мёд разлуку я вкушу.
 

Закат свечою канул в темень

 
Закат свечою канул в темень,
Не смог предвечность превозмочь.
Ветров над полем свист надменен,
Лакает ил в озёрах ночь.
 
 
Клубок луны запутав дали,
Погряз в бездонных облаках.
Листва молитвы и печали
В ветвях качала, как в руках.
 
 
Всё позабыто, всё былое,
Гуляй ундиной до утра!
Прошло ли время удалое?
Прошла ли юности пора?
 
 
Нет-нет, такое не проходит.
Пусть тело дрябнет и болит,
Но дух играет, любит, шкодит,
Мечтает в ночь и день велит.
 

Любимый мой безрадостный апрель

 
Любимый мой безрадостный апрель,
Ты холоден душевно, словно зимы.
И вот – летит расколотая бель
На травы на мои, вдоль крыш и мимо.
 
 
Как можно больше льдом своим задень
Мои цветы, всю нежность урожая.
Твой снег, летящий на мою сирень,
Невинное с невинным сопряжает.
 
 
Невинна нежность, и невинен хлад.
Ты так боишься теплоты и мая,
Моим ты песням зяблика не рад,
И поросль чужда тебе немая.
 
 
Я выстилаю крокусом свой брег,
Я для тебя ручей пускаю прыткий.
Я принимаю твой небесный снег
Прикосновеньем эго к маргаритке.
 

Распалила черёмуха гроздья

 
Распалила черёмуха гроздья,
Удушь веток, цветов аромат.
Неземная весенняя гостья
Переливчатых ветра сонат.
 
 
Нежный цвет – лепестковая вата,
Белых звёзд лепесткова вуаль.
Ароматом своим горьковатым
Раствори всю людскую печаль.
 
 
Пусть из горечи отцвет твой только
К небесам нежным саваном льнёт.
А живётся на свете не горько,
И судьба за судьбу не клянёт.
 
 
А живётся пусть словом и делом,
И для каждого жившего пусть
Как цветок твой божественно белый
В белый трепет окрасится грусть.
 

Черёмуха переплелась с сиренью

 
Черёмуха переплелась с сиренью,
И издали сращён их аромат.
О, городское тихое цветенье,
Среди бетонных бешеных громад
 
 
Ты оправданье всей моей печали,
Свежеющей как ты после дождя.
В тебя весну как в нежность облачали,
Цветы как звёзды в небо громоздя.
 
 
Ты оправданье всей вселенской грусти,
Тобой когда осыпаны пути.
Ты только будь уверенно и густо.
Цвети земною правдою, цвети!
 
 
Цвети земною верой и надеждой,
Горчащую эпохой и такой,
Безвременностью божию, а прежде —
Цвети моей небрежною тоской.
 

Скатилась ночка как слезинка

 
Скатилась ночка как слезинка
Топлёным мраком мне в ладонь.
В окошке птичка-сиротинка
Взлетит – чуть раму тихо тронь.
 
 
И я такая же трусиха,
Чуть тронь: и нет меня, взлечу.
Как будто знала много лиха,
И вот – любовь не по плечу.
 
 
Прикосновенья птицам чужды,
Не кошка гладиться, мурчать.
Издалека своею песней
Я буду радостно звучать.
 
 
И о тебе слагать с лихвою
Миноры, ладя птичий крик.
Люблю, люблю. Качнутся хвои.
Люблю, люблю. Чирик-чирик.
 

Майская Дубна

 
Ты помнишь, милый, или же едва ли,
Тот трепет волн, что веял до темна?
По набережной мы с тобой блуждали,
И нас венчала майская Дубна.
 
 
Ротонды где ловили крышей тени,
И ветер сеял запах естества.
Где наши горизонт хранил сплетенья,
И нежные сплетались дерева.
 
 
И в Волге таял яблонь цвет летучий,
И белым ароматом рисовал
Закат в волнах, как лодочка плавучий,
Небесных красок яркий карнавал.
 
 
Ты говорил, что вечны тени эти,
Но даже выси бренен лазурит.
Разлука после в яблоневом цвете
Черёмухой в груди ль переболит?
 

Душа как будто бы собачья

 
Душа как будто бы собачья
Бежит за солнцем – за мячом,
Душа как будто бы ребячья,
Но уже знает – что почём,
 
 
Летит за поездом, вагоны,
Душа подобна миражу,
И я за нею полусонно
В чертоги тамбура вхожу.
 
 
Душа как временная искра,
Коптит цигарка в темноте.
В окошках Дедовск, позже Истра:
Трущобы области и те
 
 
Ещё стоят, скрипят с Советов,
Смеясь разрухе-палачу,
И я ещё на этом свете
Совсем немного попыхчу.
 
 
Пока душа летит, не тает,
Не толп желая, а безлюдств.
Пока она подобна стае
Не перелётных – верных чувств.
 

Фонарь стучится светом в окна

 
Фонарь стучится светом в окна.
Не сплю, апрелями больна.
Как сердце птица где-то ёкнет —
И воцарится тишина.
 
 
Приснился ты, а лучше б строчка
Иль даже рифма наконец.
В окне всё так же тлеет ночка,
И месяц как её венец
 
 
На лоб ей давит звёздной кручей,
Галактик выкрутя юлу,
Как у Булгакова, что мучил
Так Маргариту на балу.
 
 
Как чаша, что не миновала,
Вот так быть проклятой луной.
И также образ твой немало
Довлеет прямо надо мной.
 
 
Он лоб саднит, висков стенанье,
И я никак не разберу:
Красно ли это испытанье,
Как угасанье на миру?
 

Не надо больше глубины

 
Не надо больше глубины,
Я погибаю с глубиною.
Пойдём со мной на свет луны,
О звёздах говорить со мною.
 
 
И без усилий называть
Всё, что сложнее единицы,
И пред рассветом белым ждать,
Как запоют о тайном птицы.
 
 
Не надо больше глубины —
За ней вещей больших не видно,
Мои мечты покорены,
Когда ты говоришь наивно.
 
 
Большое малым назовя,
Без слова сложного нахлёста.
Как хорошо любить тебя
И говорить об этом просто.
 

Память

 
Память, память, что ты ноешь?
На погоду ли болишь?
На весну волчонком воешь,
На апрель скребёшься, мышь?
 
 
Всё прошло, тебе не знать ли?
Всё повяло, замерло.
Не тебе ли убирать ли
То, чем разум замело?
 
 
Не тебе ли брать метёлку,
Ты с каких халтуришь пор?
Не тебе ль былое с толком
Заметать, как праздный сор?
 
 
Под скамейки и в подстолья
Все седины и года,
Словоблудья, слововолья,
Память взмолится тогда:
 
 
Я с того болю и плачу,
Я мету, сметаю быль,
Только сердце, совесть пряча,
Поднимает всё как пыль.
 

Забыть теперь, нельзя запомнить

 
Забыть теперь, нельзя запомнить.
Куда поставить нужный знак?
Исповедимы ли Господни
Пути, иль я шагаю так?
Должна в себе с тобой проститься,
Чтобы хоть как-то сохраниться.
Сначала песней, позже камнем.
И быть сегодняшним и давним,
Приливом смысла тихим томным,
Для Бога может, для Мадонны.
И нрав мой тихий и овечий
Не для общины человечьей.
И нрав мой будничный и пряный
Не для мужичины, для поляны.
И мысль моя, за нею точка —
Нет, не для сцены, для кусточка.
А рифма точная, и взгляды
Для птиц и для речной наяды.
Судьба – она и мим, и комик.
Судьба у леса справить домик.
Судьба у леса примоститься,
Чтобы хоть как-то сохраниться
И быть сегодняшним и давним,
Сначала песней, позже камнем.
 

Домов лавина набежала…

 
Домов лавина набежала
Волной на выщербленный двор.
Насадит башенное жало
Небес ненастия в упор.
 
 
И небо чёрное порвётся,
И разорвётся чёрный век
И на балконы, на оконца
Посыпет белый-белый снег.
 
 
И на дороги хватит снега,
И на макушки горожан,
Во снов твоих немую негу
Снег как спектакль будет дан.
 
 
Тоннели улиц, дайте мрака,
Фонарный свет, на парки брызнь.
И смерть придёт в партер без фрака,
Её во фраке встретит жизнь.
 

Печаль

 
Хмельная ночь так очумело
Фонарным светом зрит в окно.
Печаль – подруга самых смелых,
Кому понять её дано,
 
 
Плывёт во тьме, крадётся кошкой.
На мрак минором отвечать,
Дарить раздумия немножко
И рифмы звонкие мурчать,
 
 
Вползает в разум мягкой лапой.
Лес словно воет на луну.
Он тянет ветви тихой сапой,
Небес цепляя рыжину.
 
 
А без печали кто я буду?
А без печали я слепа!
Качает ветер беспробуду,
И к речке тянется тропа.
 
 
Я вижу ясно грани мира,
Хоть предо мною ночь и мгла.
Печаль, тебе в моей квартире
Не пожалею я угла.
 

Весна, опасная как финка

 
Травинка жёлтая к травинке,
Сошедший снег теперь вода.
Весна, опасная как финка,
Вошла как в тело в города.
 
 
Тепло вонзая ножевое
В заснувший улиц хоровод,
Казалось, даже неживое —
О майской живости поёт.
 
 
Бандитка ты, сады взлохматя,
Зазеленея впереди,
Буди весь мир во всех полатях,
Но моё сердце не буди.
 
 
Ручьёв пускай по лесу пресность
И листья с почек распусти.
Я с ними не хочу воскреснуть,
Я не хочу теперь цвести.
 
 
Ты не тревожь душевья спячку,
Храня за пазухой тепло.
О, не сковыривай болячку,
Зимой лишь только зажило.
 

В апреле снег. Метель бушует

 
В апреле снег. Метель бушует.
Весна отброшена назад.
А у меня душа ликует,
Ликует хладная за хлад.
 
 
И сердце радуется вою
Снегов остылой бахромой,
И сердце радуется бою
Зимы с весенней кутерьмой.
 
 
Хотя я знаю, что ты, что ты,
Весны предвечен глас, мотив,
И – да, с зимою мы в пролетё,
Весны зелёной супротив.
 
 
Но пусть ещё немного – чтобы
Снежинок закружилась власть,
Немного царствуют сугробы,
Из леса холод дует всласть.
 
 
Ещё чуть-чуть зимы одиозной
Для тех, кто верует в весну,
Пуши, метель, стальные сосны,
И длиться вдоволь сердца сну.
 

Всё растворится, растворится

 
Всё растворится, растворится —
Не возродится оным вновь.
Всё раз творится, раз творится:
И мир, и солнце, и любовь.
 
 
И Бог рукой своею может,
Перелистнув пучину лет,
В мои страницы жизни вложит
Моей любови сухоцвет.
 
 
И я, дошедши до границы,
Концу отдавшись своему,
Не отлистну назад страницы
И цветик в руки не возьму.
 
 
Не потому, что он не важен,
А потому что тот цветок
Среди всех выцветших бумажек
Своею былью так жесток.
 

Вечер тенью слепой надломился

 
Вечер тенью слепой надломился,
В парк разлился креплёным вином.
Город светом фонарным умылся
И обтёрся садов полотном.
 
 
Завтра бродит как пьяный бродяга,
По дворам не находит покой,
Ждёт бардового звёздного стяга
Над рассветной немою рекой.
 
 
Подрастает луна-одиночка,
Все мы луны на этой земле,
Эпитафии краткая строчка
Да лампадка слепая во мгле.
 
 
Все мы луны, но более солнца
Среди быта заядлого туч:
Ты припомни, как милый смеётся,
То ль не майский нечаянный луч?
 

Ночь омертвелым представала склепом

 
Ночь омертвелым представала склепом,
И свет луны горчичный неживой.
Придавленность под серо-синим небом,
И деревов толпы торчавших вой.
 
 
То дикая, больная голосина,
Мир-болоть замешал звезду во мрак,
Какая-то неясная трясина,
Неясен мой по ней нетвёрдый шаг.
 
 
Неясен день, что «завтра» называют,
И ангелы, как будто в тишине,
С душою вместе ветром обвывают
Тот путь, что приготовил морок мне.
 

Где ночь души, рассветность не близка

 
Где ночь души, рассветность не близка.
Там снов дневных мешается трясина.
За каждой дверью лается тоска,
Как злая, но привязанная псина.
 
 
И воет из-за каждого угла
Она, осознавая свою гласность,
Жила я без неё иль не жила:
Одновремённость и однообразность.
 
 
Здесь затхлый воздух, не открыть окна.
Мне светлячком поймали душу в банку.
Где свежесть дней? В меня заключена
Надетая улыбка наизнанку.
 
 
А может, вся игра не стоит свеч,
И мир как неуютный колкий свитер.
И падает с небес «Дамоклов меч»
На цепь тоски, предвечный избавитель.
 

Соловей и роза

 
Персидских дум, восточности кровей.
Про нас была написана та проза…
И я была в той сказке – соловей,
А ты – ты неприкаянная роза.
 
 
Тебя, мой нежный, вижу я цветком,
Среди благоуханья мая-бала.
Ты был колюч и дикостью влеком,
А я из терниий к звёздам не летала
 
 
(Тогда ещё). О, как же ты был ал!
Как будто всей планеты эта алость.
В саду своём, о, как же ты был мал.
И между нами оставалась малость.
 
 
Один лишь шип, как птичий коготок.
Начало означало окончанье.
Подумать только: птица и цветок —
Такое же нелепое слиянье.
 
 
О, как хотела розу я воспеть,
Топя сердец февралевость и наледь.
О, как хотела розу я воспеть,
А роза же хотела только жалить.
 
 
А роза же хотела прорасти
Сквозь тело птицы сорною ковылью.
А роза же хотела процвести
Шипом своим безрадостным сквозь крылья.
 
 
Но крылья птице для того даны,
Чтобы она искала в небе Бога.
Не розам отнимать среди весны
К отцу благому птичью дорогу.
 
 
И рано ты, как водится, увял.
Такое у цветов оно бессилье.
Воспела я твой, роза, идеал,
Но и свои не потеряла крылья.
 

Ночь в фонарях стоит как в пятнах света

 
Ночь в фонарях стоит как в пятнах света,
Как будто кто прожёг её бычком.
Небесная рука и сигарета.
Бульвары чёрным скомканы клочком.
 
 
Эх, развернуть бы тот клочок мне кабы,
Шагами мир подлунности пыля.
Иду: одни ухабы да ухабы,
А лучше бы поля, одни поля.
 
 
Какое-то нехитрое убранство,
Лакает свет как кошка-темнота.
А лучше бы – открытое пространство,
А лучше бы – открытая мечта.
 

Лес зарёванный усталый

 
Лес зарёванный усталый
После бури утихал.
Выси крыло одеяло
Перепуганный квартал.
 
 
Первых гроз раскаты гасли,
Дней цветение бело.
А раскатами не нас ли
Небо издали звало?
 
 
И не нас ли привечала
Капель тихая роса,
Нам ли молния рычала —
Поглядеть на небеса?
 
 
В небеса, где ангел сонный
На житьё благословит.
В небеса, где тучек сомны.
Всё о вечном говорит.
 

Весенность – мартовский обман

 
Весенность – мартовский обман.
Вдоль елей холод хороводит.
Бродячей кошкою туман
На мягких лапах в лес заходит.
 
 
Тоска. Тоскливая тоска.
Никак не хочет веселиться
Ни дол, ни роща. Лишь дерзка
Кричит о чём-то живо птица.
 
 
Всё серо, голо и скучно,
И снег на части режет ловко
Полей грубелое сукно,
Травинок серые головки.
 
 
О, как же хочется уже,
Чтоб встрепенулась морось эта.
Иль вьюги власть на рубеже,
Иль мир давно тепла и света.
 

Постоянство в изменном, не так ли?

 
Постоянство в изменном, не так ли?
Старый сад перед ветром продрог,
И берёзы в объятьях обмякли
Вечеров и коптящих дорог.
 
 
Были серые – стали с цветами
Вишни белые, день зеленя.
Что же будет с отцветшими нами
После почек и мая огня?
 
 
Постоянство во временном тает,
Долго птицам о вечности петь.
Только каждая стая взлетает,
Где кружит мимолётная цветь.
 

Сносно утро, терпима весна

 
Сносно утро, терпима весна,
Келью-мир предо мной раскрывая.
Далеко до помпезного мая.
Далеко до апрельского сна.
 
 
Снег идёт никуда не спеша,
Старый домик от снега продрог.
Как серебряный крестик, душа
Почернела от дальних дорог.
 
 
Эта патина – всё, что я есть?
Близоруко лишь видеть могу,
Сколько мне пустоцветом процвесть,
Как былинка на божьем лугу?
 

Идёт весна. Я прячусь от весны

 
Идёт весна. Я прячусь от весны
В холодных чащах голубого леса,
Где снег ещё пушит стопу сосны,
Где декабря гудит ветрами месса.
 
 
Я ненавижу март. Я не шучу.
Душа моя совсем не хочет греться.
Я жара глаз и улиц не хочу,
Что заразят доверчивое сердце.
 
 
Пьянящий воздух не хочу вдыхать
И обнажать пред солнцем свои плечи.
Что мозг и душу будет колыхать,
Останься от меня теперь далече.
 
 
И приструни, апрель, свой ярый май,
Пусть снег ещё спадает на ресницы.
Чёрт знает что под мая шум и лай
Мне про былое верится и снится.
 

Долина брег как пальчик обожгла

 
Долина брег как пальчик обожгла
О фонари, что загорались ниже.
Кобыла высь кусала удила
Тумана, где пролесок был недвижим
 
 
И гол листом, лишь в ветер был одет
И в травы как в обувку, мимоходом,
Лес точно речка слов и море лет,
А рощица пусть назовётся бродом.
 
 
Бреду к тебе, но след не нахожу
Твой лисий, запетляющий свободу.
Ты волю дашь гагарке и чижу,
Я волю дам отринувшему броду.
 
 
Как будто ты шумишь на том конце
Вселенной мне о чём-то горемычном.
И узь дорог на мировом лице
Скукожит пасть проходкою столичной.
 
 
Окраин свет та скомкает как лист
Бумаги, предъявляя полномочья.
Но птичий лязг, скорее птичий свист
Прорвётся как живое, споря с ночью.
 
 
Прорвётся как осмысленность разлук,
Озвученность страданий в белом поле.
Что если клёст – и тот, рождая звук,
Рождает песнь, как и поэт, от боли?
 

Фотоальбом

 
Старый дом, как забытое слово,
Отзвучало в немой правоте,
И часы не ударят в столовой
По ноябрьской ночной пустоте.
 
 
Вновь тащу я из тумбочки прытко
И обложку уже узнаю —
То ль альбом, то ли может калитку
В захудавшую юность мою
 
 
Открываю я сердцу в угоду,
Открываю, шагнув не спеша,
И скрипят позабытые годы,
Словно петли, и лязгнет душа.
 
 
Я шагаю, кино вспоминаю,
Зная всё то, что было в конце,
И себя я уже не узнаю
В бледнолицем поджаром юнце.
 
 
Фотокарточки девочек в пёстром…
Нам живым ли по вам горевать?
Привечайте на небе как сёстры
Вы мою опочившую мать.
 
 
Жили-были, а нажили ль что-то,
Уходили то все налегке.
Голубая в окошке зевота
В небеса пронеслась вдалеке.
 
 
Эти подписи, старые даты,
Кто писал вас, цедя маету?
Как и я, кто-то тоже когда-то
Перелистывал жизнь и мечту.
 
 
И когда-то в ноябрьскую замять
На обратной листка стороне
Кто-то чиркнул: «на долгую память»
И как будто заплакал по мне.
 

Стихотворения 2024 года

Прощанье

 
Прощанье – колыханье мерзлоты.
Затишие недавно певшей птицы.
О, то, как хладно отвернулся ты, —
Затяжка в сердце, как на рукавице.
 
 
Прощанье – беглость духа, но не ног.
По лестнице шаги, они гремели,
Вопили: одинока, одинок,
Но этот вопль пусть по крайней мере
Проделан лишь одним (одним из двух),
Драконя или заполняя слух.
 
 
Прощанье – это ветреный оскал.
Он слово сжал в губах, отрезал куце.
Когда в себе ты силы отыскал
Уйти – и мыслью нет, не обернуться.
 
 
Как «рыба» в пресловутом домино.
В какой-то мере тягостная милость:
Кристальное прозрачнейшее дно,
Куда сознание тихо приводнилось.
 
 
Прощанье – то молчанья длинный след,
Как хвост, который ящер грусти носит,
И лишь как стихнет гулкой муки бред,
Его однажды в памяти отбросит.
 

Державы, жизни, мир гудений

 
Державы, жизни, мир гудений,
А я, о нежности трубя,
Я в веке сломов и падений
Потоком падаю в себя.
 
 
Потоп сознания трепещет,
Я в лодке рифм дрейфую в нём,
Смотрю свой сон печали вещий
И вижу: всё горит огнём.
 
 
Век сломов тлеет, яро тает,
Финал – на дно уходит глыбь.
Смотрю что вместо наступает:
Один виток ещё и зыбь.
 
 
Слова – то оторопь печали,
(Как из письма изъяли ять),
То, что давно обозначали,
Вдруг перестали означать.
 
 
И всё вверх дном, без совпадений,
Все смыслы, правды загубя.
А я в век сломов и падений
Потоком падаю в себя.
 

День пьян капелью как вином

 
День пьян капелью как вином,
Он мартом празднично искрится,
Лучами солнца, как зерном,
Весны приманивает птицу.
 
 
Тиха же птица и скромна,
Пугливо щиплет лучик нежный,
Отступит: снег пойдёт, зима,
Вперёд шагнёт: тепло забрезжит.
 
 
Неся цветенье на крыле,
Она то рядом, то отпрянет,
Привыкнет вскоре на земле —
Вот-вот и жизнь в сады нагрянет!
 
 
И перьев будет белизна
Не холод чествовать грубелый.
Где приручённая весна —
Там яблонь цвет приручен белый.
 

Когда не пишутся стихи

 
Когда не пишутся стихи,
Влагаешь ручку в стол как в ножны,
Когда все музы так глухи,
Что далеки и невозможны,
 
 
Берёшь пальтишко и рюкзак,
Превозмогая в сердце дрёму,
Идёшь куда-то просто так,
Идёшь куда-то к водоёму.
 
 
Садишься рядом у волны.
Ты – нерв, симфония, броженье.
Там станут все растворены
Твои немые раздраженья.
 
 
Коснись воды, коснись песка,
Гаси о волны горя пламень.
Представь, как тёплая тоска
Идёт из пальцев в хладный камень.
 
 
Возьми тот камень и плашмя
Пусти, пусть взмахом волны точит.
(Как в детстве, помнишь, ребятня)
И сколько раз от волн отскочит,
 
 
И сколько прыгнет он на глаз,
Скакавши, как живая рыба,
Ты, глядя в небо столько раз,
Скажи за этот день спасибо.
 

Зачем весна отвергнутым

 
Зачем весна отвергнутым,
Отверженным весна?
Зачем грачовым стрекотом
Приходит ночь без сна?
 
 
Зачем мечтает рощица
Зелёный лист плодить?
Зачем мне снова хочется
Вдоль улицы бродить?
 
 
Идти как будто к милому,
Не пряча в шараф лица.
Зачем птенцу бескрылому
Небесность утреца?
 

Сколько жизни отнято любовью

 
Сколько жизни отнято любовью —
Бесполезной, давящей и жадной.
Сколько пыла отдано зимовью,
Вьюге безраздельной, беспощадной.
 
 
Гнётся ива чёрным силуэтом,
Ломится от холода, порыва.
Принимать учусь судьбу, как эта
Ива над обгрызенным обрывом.
 
 
Выхожу больным зверёнком в люди,
Выхожу подбитой тихой ланью.
Разве место выстрадано будет?
Место мне у края мирозданья?
 
 
Или быть лишь только серой тенью,
Ветер укрощать осатанелый.
Я хочу успеть ещё к забвенью,
Чтоб из слов опавших вышло дело.
 

Отпеванье

 
Жгло солнце взгляды. Мирозданье
Февральским силилось огнём.
Гроб привезли на отпеванье,
И ангел светлый крылся в нём.
 
 
Размах всех крыльев уместился
В дубовом тяжком сундуке,
И чёрной тучею клубился
Народ у церкви весь в тоске.
 
 
Зажглись в притворе храма свечи,
И, крышку гроба отворя,
«Лети, мой ангел, ну, до встречи», —
Сказала тихо-тихо я.
 
 
Метель овеяла дорогу,
И сумрак сад сковал немой,
И был давно уже у Бога
Мой ангел тихий, ангел мой.