Read the book: «Песня окраин. Городская лирика», page 3

О бабушка, разлуки

 
О бабушка, разлуки
Не знали мы скорбей.
Твои сухие руки
Я тронула своей.
 
 
Больничный холод вздрогнул,
И ручка под рукой.
В твоих глазах я помню
Неведомый покой.
 
 
Холодный и послушный,
О божия раба,
Читалась равнодушно
В них целая судьба.
 
 
И я тогда не знала,
Поправя платьицо,
Что смерть уже дышала
Тебе и мне в лицо.
 
 
Что смерть уже ходила
Кругами у окна,
Что смерть уже удила
Туман полей, бледна.
 
 
Тебе свивала саван
Из нитей февраля.
И каждый был бесправен
Пред ней – и ты, и я.
 

Ушла во сне

 
Ушла во сне в своей постели,
Был рядом нежный ангелок.
Закончен гнёт больного тела,
Тюрьмы закончен тяжкий срок.
 
 
Как кокон, груз, душа девчонки,
Телесность сбросила на век.
И полетела хрупкой тонкой
Туда, где волен человек.
 
 
Она летела еле-еле,
Где снега утренность полна.
Она летела… пели, пели
Чижи, что ждёт её весна.
 
 
А где-то там скорбели внуки,
И дети ждали литию,
Чтоб небеса, расправив руки,
Дитя приветили свою.
 

Юноше

 
Молодой шиповник без шипов
Ничего не знает о судьбе,
Средь травы нескошенных снопов
Видит сон о летней ворожбе
 
 
Ивняка зелёного наспех,
Где вьюнком пространство поросло,
Ничего не знает он про грех,
Ничего не ведает про зло.
 
 
Молодой шиповник, ото всех
Мне в садочке прятаться светло.
Я сама не ведала про грех,
Я сама не ведала про зло.
 
 
От того и шрамы на руках,
От того и горько мне цвести.
Поскорее, отбросив всякий страх,
Молодой шиповник, подрасти.
 

Когда же нечего терять

 
Когда же нечего терять,
Тогда есть смысл потеряться.
Висит оранжевая гладь,
И звёзды в смоге золотятся.
 
 
А ты идёшь, но не домой,
Во тьму со станции лужайкой.
Ну хорошо же, боже мой,
Не быть любовной попрошайкой.
 
 
И никому не опалять
Души разверзнувшимся бредом.
Как хорошо в сердцах опять
Не быть кому-то надоедой.
 
 
Не быть сгущённою смолой,
Не лезть в глаза, не литься в уши.
Пусть смогом городок былой
Вечерне улицы задушит.
 
 
Дороги скомкана тесьма,
Но вот бы дать себе отсрочку
И в этот май не ждать письма,
Тепла ни скобочки, ни строчки.
 

Масляная краска на рубашке

 
Масляная краска на рубашке,
Дырочка от гвоздика в стене,
Краешек загнутый на бумажке,
Ямочка от шага в целине,
 
 
Слово, начерчённое с ошибкой, —
Всяко ты судьбу мою клеймишь,
Слово опрометчивое шибко,
Слово, размыкающее тишь.
 
 
От него не спрячешься, и сила
У меня для битвы не годна.
И какое драмы нужно мыло
От разлуки едкого пятна?
 
 
Где возьму я времени иголку,
Кружевами дней сплетая нить,
Если прямо по сердцу наколка,
Как второе сердце отрастить?
 

Когда ты исчерпаешь пыл огня

 
Когда ты исчерпаешь пыл огня,
Состарясь, красоту теряя в датах,
Ты вспомнишь всё же дурочку меня,
Что я была, такая вот, когда-то.
 
 
Не вспомнишь глаз, но взгляд вдруг упадёт,
Как жизнь в квадрате скомкана на фото.
И день закатом горьким промелькнёт,
И молодость навеет отчего-то.
 
 
Изрядно подурнев и поседев,
У смерти непреклонного порога,
В грехах и в грусти всяк поднаторев,
Ты вспомнишь вдруг про истину и Бога.
 
 
Не вспомнишь слов молитв, но упадёт
На образа взгляд в старом ветхом доме.
Ушли друзья, любовницы – и вот:
Душа. А есть её ли что-то кроме?
 

Ветер хладом лижет рамы

 
Ветер хладом лижет рамы
Ночью у окон.
Гаснет свечкой месяц ранний
У полей-икон.
 
 
Травы шепчут, тьмою маясь:
Надоело цвесть.
Кот-туман, в траве катаясь,
Вздыбил дымкой шерсть.
 
 
Лес ежом насупил ёлки,
Тропы свил в клубок.
Тучи белой втихомолку
Взвился голубок.
 
 
Мне не спится, не лежится,
Сном среди былья,
Словно зверь ночной иль птица —
Поброжу и я.
 

Остаться чем-то между

 
Я не хочу ни жить, ни умереть…
Остаться чем-то между, с жизнью сжиться?
Пока в садах оранжевая медь
Ещё неутешительно кружится.
 
 
Я словно загостилась на пиру,
И от хмеля стою я еле-еле.
Меня здесь не уложат на полу
И в комнатах ночевья не постелют.
 
 
Нежданный гость, нежданные слова.
Я занимаю место жадновато.
За всё, за всё, за то, что я жива,
Я перед всеми буду виновата.
 
 
Но речью я собью свою вину,
Я не хочу, товарищи, поверьте,
Сама здесь гнить и выбирать одну
Лишь только жизнь, забыв давно о смерти.
 
 
И меж миров я призрак, я волна
В чистилище от ада и до рая,
И всё же здесь, и всё же я одна,
Из двух миров ничто не выбирая.
 

Печаль завещана весне

 
Луна укроет ночь шальную.
Печаль завещана весне.
Когда ты руки мне целуешь,
Ты плачешь, но не обо мне.
 
 
И я, страдая втихомолку,
Коснусь щеки твоей рябой,
Увы, безрадостно и колко
Другого вижу пред собой.
 
 
Твой взгляд его таит ухмылку,
Чужой огонь висок таит.
О дальних рощах нежно пылко
Он словно вспомнить мне велит.
 
 
И я к далёкому, к лесному,
К нему тянусь в твоей судьбе.
Когда же «нет» скажу я снова,
То это будет лишь тебе.
 

Письмо к тебе

 
Как урну погребу внутри стола,
Письмо к тебе натужно и келейно.
Как хоронильщик тел не весела,
И как могильщик дней первостатейный.
 
 
Ни слова не нашёл, ни буквы, чтоб
Никто в письме, ни доли ликованья.
Вмещу себя я в тот же ящик-гроб
И буду ждать от утра отпеванья.
 
 
Стол отверну от мира и себя
Укрою в саван штор и пыли снова.
А смерть, она не мрака толщея,
А в большей мере невозможность слова.
 
 
А смерть, она, ты знаешь, – тишина.
Отсутствие сердечных ирритаций.
И невозможность, стоя у окна,
За всё, за всё, что было, оправдаться.
 

Раненый птенец страшится мук

 
Раненый птенец страшится мук,
Ведь вокруг отъявленные звери.
Раненый птенец страшится рук,
Зная, что бывает за доверье.
 
 
Раненому дай, да в небеса,
Но не может выбраться из мрака.
Милый, я не хищная лиса.
Я скорее верная собака.
 
 
Я скорее лунность на краю,
Далеко заснеженная замять,
Я тебе ладошки не даю,
Я могу плечо тебе подставить.
 
 
Только если хочешь, милый мой,
Покажу, каким бывает солнце.
Ну а что, апрелем ли, зимой
Вдруг оно возьмёт, да и срастётся?
 

О музе

 
Как для художника Лира
Сердцу мила.
Ты с одного нас кормила
Чудо-котла.
 
 
Ты как птенцов миловала,
Зная, спасёшь,
Как беднякам подавала
Милости грош.
 
 
В мире материй лазейка,
Шёпот твой тих.
Рифмы звенела копейка,
Золотом стих.
 
 
Режешь Оккамовой бритвой,
Зелен осот.
Ты за какие молитвы
С вешних высот?
 
 
Лира, ты муза, весенне
Веешь точь-в-точь.
Ты моя дочь ли, спасенье,
Я ль твоя дочь?
 

Я дарю тебе

 
Любимый, я дарю тебе весь мир!
С барханами, лесами и морями.
Пусть время, наш незримый конвоир,
В минуты счастья от тебя отпрянет.
 
 
Отпрянет, хоть немного отойдёт,
Не тронув твою молодость и ярость,
А как вернётся в жизни натюрморт,
Пусть мудрость принесёт, а не усталость.
 
 
Весь мир тебе, весь-весь с его ничто
И что, с великодушными дарами,
В весенний морок надевай пальто
И растворяйся в синей панораме.
 
 
И растворяй в себе холодный лес,
С ним ручейка изгибистое устье.
Весь мир дарю, однако только без,
Без глаз моих, а значит и без грусти.
 

Ты ладонь мне сожмёшь аккуратно

 
Ты ладонь мне сожмёшь аккуратно:
Так касается холодом смерть,
А касанья – родимые пятна,
Что не смыть и никак не стереть.
 
 
Но зато самолюбие стёрто,
Вместе с гордостью стёрто как хлам.
Я бы выжгла те пятна бы к чёрту,
Но ведь так мне останется шрам.
 
 
Но ведь так мне останется больше,
Чем весна и заплаканность крыш,
Когда ты, от апреля замёрзший,
Не дождавшись тепла, улетишь.
 
 
И дождям перевитости станций,
И платформам глухой суховей.
Так что пусть мне клеймённой остаться
Каторжанкой, беглянкой твоей.
 

Весенний «чир» приносит птица

 
Весенний «чир» приносит птица
В панельность грусти февраля.
Вот-вот и солнце заискрится,
Лучами улицу пыля.
 
 
А мне б и дальше только зиму,
И зимний морок и покой.
Когда в морозец нелюдимы
Бульвары с серою тоской.
 
 
Когда в садке осиротелом
Во льды одета гать и муть.
Когда снежок проложит белый
Среди развалин к небу путь.
 

Лицедеять я профи

 
Лицедеять я профи,
Вешать на душу грех.
У него же твой профиль,
У него же твой смех.
Знаю, знаю – воровка
У другой от того.
Так печально, неловко
Я гляжу на него.
Я в глаза гляжу эти
Зеленее змеи.
У меня будут дети,
И как будто твои.
Дым глотая истому,
Вновь проглатывал день.
Как он ходит по дому:
Полуты, полутень.
И весна на поруки
Ночь берёт, не тая.
Как тяну к нему руки,
Полусмерть, полуя.
 

Я говорю

 
Тишь ночи громом разорял
Часов в столовой бой,
Всё чаще с Богом говоря,
Я говорю с тобой.
Как будто ты, ты рядом с ним,
Как ангелок точь-в-точь.
Как будто ты конечно сын,
А я отнюдь не дочь.
А я отродье, я бастард,
Не мне озорничать.
Умерить страсть, тушить азарт
И о любви молчать.
И я молчу, весной горя,
Под сердца гордый бой,
И только с Богом говоря,
Я говорю с тобой.
 

Как ты живёшь, я не знаю

 
Как ты живёшь, я не знаю.
Куталась ночь в паранджу.
В сад наш неслышно ступаю,
Там до рассвета брожу.
 
 
Звёзды ль небесная сажа
Знают в гаданиях толк?
Листик ли правду расскажет?
Иль подзовёт лепесток?
 
 
Речки изгиб ли нашепчет,
Где ты, гонимый судьбой?
Ландыш ли знал белозвёздчат,
Лютик ли знал голубой?
 
 
Розана нежная алость,
Клонит головку скорбя.
Значит вся жизнь мне осталась,
Где увядать без тебя.
 

Свежесть утра

 
Свежесть утра, морок пыльный,
Мир играет новый лад.
Хлад напротив не могильный,
Жизни требующий хлад!
 
 
Свежесть утра воздух точит,
Точно червь упавший плод.
Кто остался после ночи,
Кто проснулся в завтра – тот
 
 
Будет благий солнцеликий,
Обнимая мира сень,
Будет жить ещё великий:
Универсум, вечность – день.
 

Про ночь

 
Ночь – идиллия колдовская,
Дама в порванной фате.
Ночь вдыхает, выдыхая
Тени мира в темноте.
 
 
На руке колечком вертит
Месяц тонкий золотой.
Серьги – звёзды в неба тверди,
Брошь – созвездья под фатой.
 
 
Платьем лес, опушка – юбка,
Сосен шлейф – воротничок.
Снег как белая голубка
Прилетает на плечо.
 
 
Бус агатовых дорога,
Отблеск веток вороной.
Ночь, побудь ещё немного,
Посиди в шелках со мной.
 

Свидание

 
Только нетленное важно,
Всё остальное – вода!
«Вечность», – ты скажешь отважно.
«Звёзды», «любовь», «навсегда».
 
 
Словом бросайся, мальчишка,
Точно костями в собак,
Точно в бродяг мелочишкой,
Точно событьем в зевак.
 
 
Скажешь «душа», скажешь «небо»,
Что ещё вымолвить мог
В страстном признанье любовном?
«Судьбы», «забвенье» и «Бог».
 
 
В кучу все святости смолвил,
Молодость, ярость и пыл.
Только про «правду» не вспомнил,
Только про «верность» забыл.
 

Печаль

 
Печаль – то дама в чёрном,
то вдруг в белом,
Когда она наивна и светла.
Входи, садись, блистательная дева,
Что хочешь мне сказать ты, раз пришла?
 
 
Сегодня платье белое ты носишь.
И так же, как и платье, ты бледна.
Memento mori, ну а carpe noctem —
Стоишь и тихо шепчешь у окна.
 
 
А что ещё помимо истин в душу
Ты семенем заронишь, не достать?
Ты обнимаешь шею, даже душишь
В объятьях как сестра, подруга, мать.
 
 
Ты мне близка как ангел, в этом роде,
Скажи, печаль, всю правду не тая:
С тобой любовь рука об руку ходит?
И смерть, и жизнь? Теперь хожу и я.
 

Мастер по потерям

 
Кто что: кто в бизнес верит,
Кто жнец, кто скалолаз.
Я ж мастер по потерям —
Гроссмейстер, профи, ас.
 
 
Я по потерям дока,
В потери мой уклон.
Вот вы проснулись только,
Я ж потеряла сон.
 
 
Вот вы на завтрак вяло
Идёте в неглиже,
Я голод потеряла
И жажду всю уже.
 
 
Идёте на работу,
Закрывши дверь рукой.
Теряю я зевоту,
Теряю я покой.
 
 
Теряю в ссоре друга,
Любимого в судьбе,
Не заберёшь в потугах
Здесь ничего себе.
 
 
Богов не умоляю,
Мне некому помочь.
Теряю и теряю
Я день за днём и ночь.
 
 
Но всё, что я теряю,
Я как за слоем слой
От плевел отделяю
Остаток быта свой.
 
 
Я отделяю, братцы,
И чаясь, и любя,
В желании добраться
Однажды до себя.
 

Птичка плачет по волку

 
Что от горести толку?
Что б исправила месть?
Птичка плачет по волку,
Что хотел её съесть.
 
 
Птичка плачет по зверю
И не спит в облаках,
Помня, как были крылья
В его острых клыках.
 
 
Как она повредила
Об оскалье крыло.
И как чудо ветрами
От беды унесло.
 
 
Звёзды рвутся с насеста,
Шепчет ветер в лесах,
Что убийцам нет места
В голубых небесах.
 
 
Что податься лишь в черти
Той душе, что грязна.
Что убийц после смерти
Не встречает весна.
 
 
Не встречает отрада,
Лишь печаль нелегка.
И от божьего сада
Их пустынь далека.
 
 
Как прискорбно однако
Птичке ведать дрожа,
Что ещё одна мраку
Отдаётся душа.
 
 
Что от горести толку?
Что б исправила месть?
Птичка плачет по волку,
Что хотел её съесть.
 

Почтовый ящик пуст и старомоден

 
Почтовый ящик пуст и старомоден.
Как зверя пасть, он жалок и фатален.
Как гроб дыряв и ни на что не годен,
Ни для кого теперь неактуален.
 
 
Кто в наши дни почитывал газеты?
Живой мертвец из траурного века?
Я от тебя хочу, ты знаешь это…
Хочу письма, как дух от человека.
 
 
Хочу письма с самим горящим маем,
Запечатленье буквы или звука.
А я хочу мирок, что осязаем,
А я хочу твой почерк, раз не руку.
 
 
Раз не руки коснусь твоей далёкой,
Что пиксель мне под пальцами экрана?
Раз не руки коснусь твоей широкой,
Коснусь слогов твоей весенней раны.
 

Забудь меня, пожалуйста, забудь

 
Забудь меня, пожалуйста, забудь.
Нет памяти страшнее в мире этом.
Как голову клала тебе на грудь,
Считай лишь сна диковинным сюжетом.
 
 
Забудь и на себя же не пеняй.
Будь далеко: звездой, дорогой млечной.
И мыслями того не оскверняй,
Что было мне божественным и вечным.
 
 
Стань мигом пуст и словом тоже пуст.
Не очерняй и звуком милость божью,
Ведь названое из болтливых уст
Становится всегда большою ложью.
 
 
Не подзывай пустышкой воробья.
Нет памяти страшнее в мире этом.
И если на земле бывала я,
То только сна диковинным сюжетом.
 

Я ночь творю

 
Я ночь творю. Ночь жизни у окна:
Дорога, лес – штрихами отсебятин.
Ночь долгая доподлинно черна,
Хоть много в ней незнанья белых пятен.
 
 
Клокочет ветр сомненья моего,
Вдыхаю привидения былого.
Богоискатель-дух как естество,
Делириум небес же как основа.
 
 
Завял фонарь, как старые цветы,
Он дует в полуправды перелесиц.
На нерве обречённой красоты:
На проводах висит забвенья месяц.
 
 
Увязли коготки, носы, хвосты
Той памяти, что тени обеляет.
Но блеск ума, как блеск ночной звезды,
Над всем ещё уверенно сияет.
 

Женихам

 
Не подходи, вопросы засучивши,
Не трать запалы своего огня.
Я всем бедна шутиха-арлекинша —
Ни взять, ни дать, ни выкрасть у меня.
 
 
Есть только смех – и то сквозь слёзы марта,
А нрав гудит, как вьюги январей.
Душа побита подкидною в карты,
И нет любви, как нету козырей.
 
 
Я дол пустой, безлюдность сна и леса,
И в ранах дней нет никого за мной,
И бог, и чёрт, и ангелы, и бесы —
Все за моей распущены спиной.
 
 
Не человек уже, а дух разумный,
Витающий один среди полей.
Ни зёрен правды, ни неправды гумна,
Ни нежности не нужно мне твоей.
 

Ночь. И строчка жмётся смыслом к строчке

 
И строчка жмётся смыслом к строчке
И буквой что-то говорит.
Фонарь у леса одиночка
О чём-то горестно горит.
 
 
Роняет слёзы – смолы света,
А ночь наденет чёрный фрак
И вольнодумство света это
Заманит тенями во мрак.
 
 
И ветер ей на побегушках
Метель ночную гонит, рад,
Заговорит берёз опушку
И пустит сильный снегопад.
 
 
Заговорит погаснуть дали
И в этот частый вьюговей
Дороги спутает, рыдая
Переплетеньями ветвей.
 
 
Уснуть бы тотчас же и разом
И не глядеть в немую хмарь.
Но вот не спит над строчкой разум,
Не гаснет и лесной фонарь.
 

Как сотни ангелов глядел в мои глаза

 
Как сотни ангелов глядел в мои глаза,
Как светом поцелованный на муки,
И праведником клялся в образа,
И под объятья протянулись руки,
Как под распятье, как под небо лес,
Как под дожди июльская прохлада,
А оказалось – как под пламя бес,
И мук чужих тебе лишь было надо.
Не каждый в люде люд, и жизнь строга,
Порой от нас вся истина сокрыта
И не видны нам корысти рога,
И не видны предательства копыта.
Но так огромен ли у мрака вес?
Иль недостаток, недостача это?
Ведь слово «бес» – всего лишь слово «без»,
Без Бога значит, значит лишь без света.
 

И отждало, и отгорело

 
И отждало, и отгорело,
Всё так банально и смешно.
Душа старела, позже тело,
Смотря в открытое окно.
 
 
А за окном завязли зимы
В дорогах грязных и косых.
И воздух стал непроходим,
Густы минуты и часы,
 
 
Что не хватало сил для вдоха,
И не хватало, милый, вас.
Я отпадала от эпохи
И от сегодня и сейчас.
 
 
Я мыслей пленница из пленниц,
Их тёмный лес, их бурелом!
И я от мира отщепенец —
Одна барахтаюсь в былом.
 
 
А солнца всхлипнет вдруг искринка
Во мраке сосен за спиной,
И всё мерещится тропинка —
Из чащи выход из больной.
 

Не откровенье – упоенье

 
Не откровенье – упоенье,
Что я с собой теперь честна.
Сама себе успокоенье,
И полумгла, и тишина.
 
 
Такая вот провозглашённость.
Из зол ничто не выбрав двух,
От мира тела отрешённость
И обращённость в вечный дух.
 
 
Я убываю к лучшей доле,
За мною сказов едких нет.
Отнюдь не выжженное поле,
А мёрзлый наст и белый снег.
 
 
И одиночество чертога —
Освобожденье для идей.
Чем лучше стану я для бога,
Тем хуже буду для людей.
 

Не ваша звёздочка, не ваша

 
Не ваша звездочка, не ваша
Осталась в блёклой полутьме.
Ночную хладность ошараша
В ночной свободе и тюрьме.
 
 
Не ваша кроха с тьмою бьётся,
Не ваша дальняя тоска.
Вы не её зовёте Солнце,
Она и тенью не близка.
 
 
Не ваша исторгает млечность
И греет вечер без труда.
Не вы собрали слово «вечность»
Из переломанного льда.
 
 
Не вам теперь подранок светел,
Не вам её касаться влас.
Вы лишь собрали слово «ветер»,
А «вечность» – это не про вас.
 

Вокзал. Полусветло-полутемно

 
Вокзал. Полусветло-полутемно.
Плывёт туман как будто бы по зале,
Вползает вечер томный сквозь окно,
Тоска через проём дверей вползает.
 
 
Старинных люстр невесомый дым,
Настенные смущённые камеи.
Часы и стрелки – маленькие змеи.
Я время так ценить и не умею
И потому швыряюсь снова им.
 
 
Спит редкий пассажир, сейчас сурок,
За окнами фонарь в огне по шею,
И старый сторож дико одинок
Вышагивает снежную траншею.
 
 
Мне скоро в путь, мне надо уходить,
Кульки собрав и жизнь свою в манатки.
О времени лазоревая нить,
Не рвись, твои минуты едко сладки.
 
 
Оставь меня печальной от того,
От слёз свеченья фонарей не зрящей,
Оставь меня такою от него —
Не вышедшей, а вечно уходящей.
 

Повседневность

 
Шагом взбивши повседневность,
В улиц выбегу вдовство.
Всюду хтонь и всюду древность,
Зим и хлада торжество.
 
 
Снега грязные сугробы,
Как весна далёк протест.
И глядит опрично, строго
На часовне старый крест.
 
 
Как живой мертвец мерцает,
Отражая злато в лёд,
О холопстве восклицает,
Рабства эру воспоёт,
 
 
И бесхозны, и нелепы:
Страх, печаль, апофеоз.
Что гудите, склепы, скрепы,
Ленин нужен иль Христос?
 

Вот почему люблю вагонов трель

 
Вот почему люблю вагонов трель,
И то, когда о рельсы в дали рвутся,
Вагон напоминает колыбель,
А я хочу к истоку дней вернуться.
 
 
А я хочу понять и рассудить:
Откуда дух и что тому причиной.
Дороги обвивающая нить
Была моей с рожденья пуповиной.
 
 
Как повитуха даль, и медсестра
Полынями горчащими вскормила,
Поля и запах дикого костра —
Огня в полях, огня в сознанье сила.
 

Ночь. Новогоднее метро

 
Ночь. Новогоднее метро.
Подростков пьяная отара.
Как будто из тоннельных недр
Несло парами перегара.
 
 
Хлопушек, блёсток бисер, сор.
Пред кем и для кого метали?
Ночь поцелуев, криков, ссор —
Всего перроны повидали.
 
 
И над сиденьями и под
Лежало, ехало, вплывало.
Вошёл ли в город Новый год?
Меня конкретно волновало.
 
 
Иль та же всё была среда,
И продолжался морок прежний?
И та же всё была беда,
И тот же восклик неизбежный?
 
 
Кто скажет мне, какой исход,
Круговорот, венок терновый.
Вошёл ли в город Новый год?
Вошёл ли год, вошёл ли Новый?
 

Ночь – холодная рыба

 
Ночь – холодная рыба
В море сумрачных дней.
Сада чёрная глыба
За террасой моей.
 
 
Сада глыба нагая,
Скинет снег – белый мех.
Я молитву слагаю
О себе и о всех.
 
 
Ангел нежный услышит,
И Иисус и Аллах,
В небо вынесет выше
На блестящих крылах
 
 
Все слова, белооко
Улыбнётся луна.
Оставайся далёкой
И кончайся, война.
 

Колокол-вечер над чадом оконным

 
Колокол-вечер над чадом оконным,
Небом качается он.
Колокол-вечер над городом сонным
Тихий настраивал звон.
 
 
Что же звучит в его тающей дрожи:
Будущность, горечь иль страх?
Отзвук по паркам бежал, по прохожим,
Отзвук клубился в садах.
 
 
Звёзды достать своей песней охочий,
Месяц подыгрывал, брат.
Вскорь зазвучит наступающей ночи
Чёрный истошный набат…
 

Я думала, ты солнце и весна

 
Я думала, ты солнце и весна,
Я думала, ты молодость и юность.
А ты одна холодная Луна,
А ты одна затерянная лунность.
 
 
Я думала, ты белоснежный май.
Ты памятник тяжёлый из латуни.
Ты, оказалось, камень или Кай,
Который был во власти у колдуньи.
 
 
И вот, когда ты вырастешь, Луна,
И перестанешь быть горяч и молод,
На медь волос придёт не седина,
А обнажится то сердечный холод.
 
 
Усохнут словно ниточки уста,
И жадная душа твоя без доли
Останется нетронута, пуста,
Как пустоцветье пред зимою в поле.
 

Забралом шарф, войду в пальто как в латы

 
Забралом шарф, войду в пальто как в латы,
Зонт будет мне подобием меча.
И в день ворвусь несносный и крылатый
С любовью жить, а значит сгоряча.
 
 
С кем воевать, себя же одолея,
Былую память ворошить чутка,
Как труп врага, с него снимать
трофеи,
Трофеи рифм, и пишется строка.
 
 
О, этот обыск памяти священен,
Как и её святые образа.
Трофей печаль – он более всех ценен:
Катись строка, катись за ней слеза.
 

Уехал цирк

 
Уехал цирк, афиши поразвеся.
Не навсегда, не вечно, крайне слёзно.
Зачем звезда да с неба клоунeссе,
Она сама не знает, где серьёзна.
 
 
Смеяться плача можно арлекине.
Идёт весенний гул, гремит по роще.
Весь мир к ногам твоим как фантик кину:
Люби других поярче и попроще.
 
 
Весь мир тебе от ада и до рая,
От понедельника до воскресенья.
А мне лишь хватит скомканного края,
Насильно обречённой на спасенье.
 
 
И в том краю шутихи ли паяца
Я не зайдусь в отчаянном укоре
И буду арлекинить и смеяться,
Когда хочу, а не когда от горя.
 

Спать пора, но вот не спится

 
Пью небрежно света реки:
Фонарей ситро.
Ночь втекает через веки
Темнотой в нутро.
 
 
Тараканом, даль утюжа,
Тишина юлит,
Глубоко вползает в уши,
Душу шевелит.
 
 
Леса щётка тычет в выси
Хвоею легка,
Словно мех щекотит лисий,
Звёзды, облака.
 
 
Спать пора, но вот не спится,
Думаю о том,
Что всё небо – это птица
С веером-хвостом.