Read the book: «Лекарство (#1)»

Трилогия "Грани исцеления": часть 1

Иногда лекарство опаснее болезни, что мы пытаемся излечить.

Плейлист

Tommee Profitt feat Fleurie - In my blood

Klergy - World on fire

SYML - Fear of water

Tommee Profitt feat Fleurie - Mad world

Klergy - Hide and seek

Skylar Grey – Words

The neighborhood – Afraid

Hilary Woods – Kith

Hidden Citizens & Ruelle - Nothing is as it seams

Placebo - In the cold light of morning

Steelfeather - This is only the beginning

X-Ray Dog - The day has come

Steelfeather - Long way down

Isamar - Secret groud

Hidden Citizens & Keeley Bumford – Immortilized

Lyrix - Nothing's ever what it seams

Unsecret feat Katie Herzig – Buried

SYML -The war

Tommee Profitt feat Fleurie - Onward & Upward

Ruelle - Fire mearts fate

Olafur Arnalds & Arnon Dan - Take my leave of you

Ruelle – Genesis

Olafur Arnalds & Arnon Dan - So close

Tommee Profitt & fleurie – Tragic

Ruelle - The storm is coming

Iko - Heart of stone

Olafur Arnalds - A slutter

Ruelle - Waves of grey

Olafur Arnalds - Out to Sea

Tommee Profitt & Fleurie – Undone

Svrcina – Astronomical

Tommee Profitt & Fleurie - The sound of war

Ruelle - Game of survival

Tommee Profitt - In the end

Muted – Staring

SYML - Where is my love

Klergy - Caught in the fire

Steelfeather - Heart of darkness

X-ambassadors – unsteady

Ruelle – Monster

Steelfeather - With the devil I'm going down

Gracie and Rachel – Stranger

Ruelle - The world we made

Olafur Arnalds & Arnon Dan - So far

Klergy - The end

Глава 1. Внутри кокона

Мой дядя пытался меня убить. Мысль, с которой я закрываю глаза в машине, а просыпаюсь в гостиной, съедаю подгорелый ужин и принимаю душ. Мысль, с которой теперь не смогу расстаться никогда. До сих пор она казалась мне нереальной, но сейчас, сидя на диване и глядя на свои изодранные руки, я наконец-то начинаю понимать ее смысл.

– Зачем ты свернул? До Уинтер Парка прямо.

– Дорога перекрыта из-за снегопада. Нужно ехать в объезд.

Странно. Не помню, чтобы мы с Эми когда-нибудь сворачивали в эту сторону. Даже когда зимой выпадало рекордное количество снега, главную дорогу Фрейзера всегда очищали, а если возникали сложности, мы объезжали по трассе Олд Милл Роуд. Но не через лес. Чувствую, как внутри вырастает напряжение. Никак не могу от него избавиться, как и от дрожи в пальцах. От старого обогревателя нет толку, разве что его глухое потрескивание отвлекает от озноба. Правда, толку от него мало, ведь тепло в этой старой посудине не держится: сырость тянет в салон холодным дыханием, пробираясь под одежду, но дядю, кажется, это не волнует. Он ни разу даже не поежился, хотя на нем нет куртки.

Обычно молчание не вызывало у меня особого дискомфорта. В нем хотя бы не нужно было угадывать чужой тон, подбирать правильное выражение лица и отвечать быстрее, чем мысль успеет собраться в слова. Но сегодня тишина давила на нервы. Почему? Потому что после того, как дверь кадиллака захлопнулась, дядя не проронил ни звука. Это как-то… неестественно. У нас никогда не возникало сложностей в общении. С Эми – да (у кого не было проблем со старшей сестрой). С Изи – да, даже с Майклом бывают разногласия, но не с дядей. Он – единственный, кто понимает меня если не с полуслова, то, по крайней мере, с целого. Он, как добропорядочный служитель церкви, всегда был добр к окружающим, в том числе и ко мне. Всегда с радостью подвозил, когда я задерживалась допоздна в академии, появлялся у ворот именно в те вечера, когда я забывала зонт или слишком долго стояла на остановке, и оказывался рядом раньше, чем я успевала попросить. Но сегодня явно не один из таких дней.

– Что-то случилось? – наконец не выдерживаю я.

– С чего ты взяла?

– Ты какой-то молчаливый сегодня. Все нормально?

– Да.

Правда, прозвучало это так холодно, что перечит самому смыслу этого слова. Еще и эта дорожка через лес, по которой мы никогда раньше не ездили. Не нравится мне все это.

– Если я чем-то могу помо…

– Нет.

Мой дядя, такой знакомый и родной, заботливый, любящий. Ни разу в жизни он не подводил меня, не отчитывал, не наказывал и после смерти родителей воспитывал как родную дочь. Тогда почему мне так некомфортно находиться с ним в одной машине? Будто с чужим человеком. Из-за освещения в церкви я не сразу заметила излишнюю бледность его лица, темные прожилки на шее, красные пятна на белках. Можно было бы подумать, что это усталость, если бы не трясущиеся руки на руле и синева под глазами. Словно он не спал трое суток. Но внешний вид – полбеды. Больше всего настораживает то, что на его шее нет крестика. Сложно не заметить массивное серебряное распятие с золотой инкрустацией. Дядя никогда его не снимал, даже в бассейне. Когда я была маленькой, он рассказывал, что это фамильная ценность, которая передавалась из поколения в поколение. Сегодня эта реликвия валяется между ручным тормозом и переключателями скоростей.

– Ты не надел крестик. Я думала, ты никогда его не снимаешь.

– Да, но, как оказалось, он бесполезен.

По коже невольно пробежали мурашки. Вдруг ловлю себя на том, что мысленно подбираю цвет его голоса: серый, почти металлический, с каплей мертвенно-синего. И это явно не тот оттенок, который может звучать из уст родного человека. От крутого поворота меня качнуло в сторону. Машина резко набирает скорость и, вздыбив снег, сильнее углубляется в чащу. Теперь мое беспокойство перерастает во вполне осязаемую тревогу.

– Куда мы едем?

– Домой.

– Но здесь нет дороги! Уинтер Парк в другой стороне!

Уголки губ дяди еле заметно дрожат. Сердце сжимается от понимания происходящего. Он везет меня не домой, а в… лес. Специально.

– Останови машину.

Вместо скрипа тормозов взвизг газа. Машина прыгает по снежным дюнам, как корабль по волнам.

– Пожалуйста! Отвези меня домой!

На его лице не дергается ни один мускул. Пальцы судорожно вжимаются в обшивку руля.

– Он ждет тебя.

– Кто?

– Он рядом! Теперь его ничего не держит. Граница падет!

– О чем ты? Какая граница?

Треск снега, поворот колес – машина уходит влево так резко, что едва не задевает дерево. Страх сильнее вжимает меня в сидение. Дядя не в себе. Он сошел с ума и не собирается останавливаться! Нужно что-то придумать, иначе он убьет нас обоих!

– Особая кровь... Особый состав... Ты ключ ко всему. Он уже рядом, дышит тебе в спину.

– О ком ты говоришь?!

– Он станет твоим другом, врагом, станет всем для тебя и одновременно никем. Добьется твоего доверия, пока не подступит достаточно близко. Он – твоя смерть и конец человечества.

– Кто?!

– Вейн.

Безысходность толкает меня на отчаянный шаг. Хватаюсь за руль и выворачиваю его в сторону. Старый металл взвизгивает, авто летит в чащу. Картинки, звуки, ощущения, мысли – все смешивается в сплошной снежный ком. Что-то трещит, грузнет, разбивается, что-то проносится возле моей головы. Ремень безопасности впивается в грудь, придавливая меня к спинке так, что на секунду перехватывает дыхание. На долю секунды я слышу только собственное дыхание. Машину продолжает трясти, и каждый рывок отдается в ребра, словно кто‑то дергает меня за невидимую нить. Вспышка света, гул, затем сплошная белая полоса, сливающаяся с тишиной. Пока я не теряю связь с происходящим.

Я открываю глаза, сделав глубокий вдох. В гостиной витает аромат тлеющего дерева и лимонного масла. На коленях умостился черный клубочек, мирно мурлыкая. Я смотрю на него, но в голове все еще мелькают картины произошедшего. Облегчение накрыло, как только моя нога переступила порог, но волнение зудящей раной ноет под кожей, все еще не отпуская. После того, что произошло, я в полном ступоре. Не могу пошевелиться, хотя каким-то образом оказываюсь на диване. Не понимаю, что произошло, хотя не перестаю об этом думать. Что мне делать? Обратиться в полицию? Позвонить в службу доверия или дождаться Изи? Она должна скоро прийти.

Чувствую, как кровь болезненно пульсирует в висках. Пытаюсь усмирить ее большими пальцами. Не помогает. К черту полицию. Сомневаюсь, что в такой ситуации от нее будет толк. Единственный человек, которому я могу рассказать о случившемся, – это Эми. Но ее нет, как и всегда. И вряд ли в ближайшие двадцать четыре часа она вспомнит о моем существовании. Работа превыше всего. Обязанности на втором месте, друзья и коллеги на третьем, дом на четвертом. Ну, а я где-то в конце списка, между пометкой оплатить счета и напоминанием вынести мусор. Когда-то мы были близки, но это было так давно, что воспоминания почти стерлись из памяти. Будто прошла целая жизнь. Но нет, всего девять лет. Девять коротких и непосильно долгих лет. Я больше не доверяю ей как прежде. Поэтому все, что мне остается, – это сидеть и ждать Изи. Она обещала заскочить вечером, но так и не перезвонила. Правда, не уверена, что смогу поведать ей обо всех деталях произошедшего. Если честно, я уже ни в чем не уверена. Я даже не понимаю, было ли это на самом деле.

Стоит закрыть глаза – и воспоминания вспыхивают сигнальной ракетой, так ярко, словно я до сих пор там, в салоне машины, которая слетела на обочину. До сих пор чувствую, как ноет спина, как тянет ключицу, а в голове стоит монотонный гул. Вижу расплющенный капот, осколки лобового стекла, свои исцарапанные руки. Понимаю, что в сознании, но не могу пошевелиться. Все расплывается перед глазами, но больнее всего накрывает само понимание случившегося. Авария! Дядя, Уинтер Парк. Он пытался завезти меня в лес. Мы слетели с дороги. Мне до сих пор сложно сориентироваться в пространстве. Никак не могу понять, где низ, а где верх. Где мы? Где дядя? Все ли с ним нормально? Смотрю на водительское место и чувствую, как к горлу подступает тошнота. Нет. Должно быть, я сплю. Сейчас я ущипну свою руку и проснусь. Один щипок, второй. Ну же! Щипаю ладонь, бью ею о сидение, но озарение не приходит. Глаза закрыты, висок разбит, щека залита кровью. Он не двигается, а я никак не могу проснуться. Ветка пробила лобовое стекло, прошла между сидениями, дядю даже не поцарапала, но то, как безжизненно лежит его голова на плече, обрушивается на меня сильнее самого столкновения.

– Очнись, пожалуйста?

Ремень безопасности заело. Пытаюсь его отсоединить, но замок будто заклинило. Неожиданно замечаю движение сбоку и резко поворачиваюсь.

– Дядя?

Он приходит в себя, обхватывает повисшую голову и вправляет ее на место. Звук такой, будто сухая ветка переломилась. Ужас от увиденного стягивает мое горло так сильно, словно на него накинули петлю. Это нереально… Его голова медленно поворачивается в мою сторону. Нет. Наверное, у меня сотрясение. Его рука поднимается и тянется ко мне. Сердце стучит в груди чугунным молотом, будто пытается пробить себе путь сквозь ребра. Пальцы… Я почти ощущаю исходящий от них холод.

– Ты нужна ему. Ты… ключ ко всему.

Рука скользит по моей щеке. Галлюцинации не могут к тебе прикоснуться! Ты не ощущаешь их на коже. Но я-то чувствую! А значит, это реа…

– Не пытайся от него уйти. – Он цепляется за мое запястье. – Он все равно тебя найдет. Он уже нашел.

В висках трещит. Еще немного, и сознание отключится. Больше не могу сдерживать крик. Нет! Не трогай меня! Не смей! Пытаюсь нащупать что-то в машине, но под руку попадаются одни ветки. Наконец мне удается ухватить что-то холодное. И этим «чем-то» оказывается тот самый фамильный крест. Я сжимаю его покрепче и замахиваюсь со всей силы. Удар приходится по лицу. Хруст был таким сильным, что мне показалось, будто я сломала дяде нос. На самом деле хрустнули не кости, а металл. Но дядю это не ослабляет, а лишь подталкивает вперед. Его пальцы уже тянутся к моему лицу – слишком близко, почти касаются воздуха передо мной. Ветка – единственное, что не дает ему вцепиться в мои щеки, еще чуть-чуть – и она не выдержит. Нужно выбираться! Дергаю за ремень безопасности. Ну же, давай! Дядя выхватывает у меня крест так резко, будто тот сейчас расплющится, но вместо того чтоб отшвырнуть его, он вдруг замирает. Глаза фиксируются на металле.

– Нет… – хрипит он, – я не могу. Должен… сопротивляться.

Я откидываюсь назад, прижимаясь к стеклу. Не знаю, что делать. Поговорить с ним или бежать.

– Силь… – спина прогибается, шея выкручивается, – львер…

– Дядя Ник?

– Ты должна бежать. Не доверяй никому, не верь тому, что говорят. Будь сильной. – Он протягивает мне что-то в ладони. – Возьми. Он должен быть у тебя. Он защитит тебя и откроет путь туда, куда не ведет ни одна дорога. Никому его не отдавай. Никому, слышишь?!

Он вкладывает мне в руку крошечный, холодный предмет и тотчас отстраняется.

– А теперь беги. Беги и ни за что… не… останавливай… ся.

Момент просветления продлился меньше минуты, и его тело снова скручивают конвульсии. Снова слышится хруст костей. Плечи вздымаются, мышцы напрягаются так, что на шее выступают прожилки, как у зверя, готовящегося к прыжку.

– Беги…

Цепляюсь за ремень, дергая со всей силы. Ну давай! Руки дяди взметаются вперед, прямо ко мне, но я успеваю отшатнуться. Треск ветки эхом разносится в голове. Защелка ремня издает глухой треск. Почти поддалась. Дядя тянется вперед, но ремень безопасности удерживает его на месте. Он резко ломает ветку, выдирая ее вместе с крошевом лобового стекла, которое осыпается внутрь. На голову сыплются осколки. Последний рывок и ремень с резким щелчком открывается. Есть!

– Беги!

Я выбираюсь из машины и бросаюсь прочь. Вперед, только вперед. Не оборачивайся! Иначе он догонит тебя. Почти стемнело. Ничего не видно. Только белеющие дюны снега и кобальтово-серое небо над головой. Ужасно болят ребра. Дыхание отдается свистящим хрипом в ушах, горло пылает, но я не перестаю бежать. Каждое движение – новая вспышка боли. Каждый вдох – очередная пытка. Я бегу целую вечность, но вокруг все та же чернота, медленно обволакивающая меня за плечи. Пытаюсь успокоиться, но чувствую, как самообладание трескается, не выдержав напряжения. Как быть, ведь я посреди леса?! До ближайшего города десятки километров! Я больше не могу бежать, но и остановиться не могу. Если остановлюсь, он догонит меня. Что же делать?!

Нога цепляется о корень, и я лечу вниз по склону. Сдираю корку дерева щекой, ударяюсь о камень грудью, качусь по выступу, пока не натыкаюсь на что-то твердое. В плече вспыхивает болевая вспышка. Пытаюсь вдохнуть, но морозный воздух словно кислотой прожигает горло. Нельзя оставаться здесь. Нужно... вставать. Но, несмотря на усилия, не могу заставить себя пошевелиться. Так и будешь лежать, пока он тебя не найдет? Нужно подниматься. Сейчас же! Внезапно в глаза бросается светлое пятнышко – спасительная вспышка посреди мертвой черноты. Приподнимаюсь на локтях и не верю своим глазам. Это же дорога! Всего в паре метров. Это мой шанс. Нельзя его упустить! С трудом поднявшись на ноги, бросаюсь навстречу сиянию. В боку колет сотней иголок, словно все внутри стягивается в тугой узел, но это не имеет значения. Все, что важно, – не упустить свет. Он уже близок. Еще чуть-чуть. Пару шагов... Вот он! Я выбегаю на дорогу и машу руками, и в тот же момент тишину разрывает резкий визг. Свист колес больно врезается в уши. Скрежет тормозов – как камнем по вискам. Я замираю, едва в силах перевести дыхание, когда световой шар отпрыгивает в сторону и застывает на обочине.

– Сильвер? Все в порядке?

Слышу, что ко мне приближается низкий мужской голос, но не вижу его обладателя.

– Ради бога, прости, я тебя не заметил! Ты выскочила из ниоткуда! Еще секунда, и я бы…

Наконец перед глазами плавно вырисовывается лицо мистера Моррисона, нашего соседа по улице. За спиной виднеется его старенький пикап.

– Я отвлекся всего на минуту…

– Уезжаем.

На подкошенных ногах бреду к машине.

– Поехали, пожалуйста.

Мистер Моррисон обеспокоенно следует за мной.

– Ты замерзла. Тебе нужно в больни…

– Все нормально.

– Ты уверена? Может…

Я забираюсь в салон и пристегиваюсь дрожащей рукой.

– Пожалуйста, отвезите меня домой!

Дверца водительского места захлопывается. Мистер Моррисон садится за руль и поворачивает ключ в замке зажигания. Скрежет, кашель, скрип металла. Мотор пикапа барахлит, как дряхлая стиральная машинка, но все же заводится. Автомобиль двигается с места, унося меня подальше от леса, но не от моих страхов. Сейчас, сидя в гостиной с чашкой чая и котом, лениво растянувшимся у меня на коленях, все произошедшее кажется таким далеким, фантастическим, если не сумасшедшим. Настолько простым и одновременно сложным, что мое сознание отказывается это принимать. И если бы не боль в плече и ссадины на руках, я бы точно засомневалась в собственной адекватности. Но они есть, а значит, вывод только один.

Мой дядя пытался меня убить. Этого не может быть. Перед глазами так и мелькают осколки болезненных воспоминаний: вздутые вены, вывернутая шея… Невозможно. Все произошедшее – сплошной клубок противоречий. Дядя любит меня. Разве нет? Чем дольше я об этом размышляю, тем больше трещин пускают эти вспышки памяти по вырисованной с детства картине моей жизни. Звук трескающегося металла – прогулки в парке рассыпаются песочной крошкой. Треск лобового стекла – подарок в руках дяди тает, как иней под теплым дыханием. Сказки на ночь, уроки, оладьи на завтрак, улыбки – все вмиг становится таким ненастоящим, будто привычный мир оказался тонкой оболочкой, с которой постепенно осыпалась вся позолота. Что это было? Или, вернее, кто? Бледная кожа, темные вздувшиеся вены, багровые пятна на белках… Детали, словно из нескончаемого кошмара. Вот только это не сон. И тому есть доказательства. Чего стоит перепуганное лицо мистера Моррисона. Он был сам не свой. Хорошо, что мне удалось отговорить его увозить меня в больницу. Только не это. Со мной все нормально! Ничего не сломано, только синяки да царапины. А вот дядя... Мысль вспарывает сознание так резко, что я проливаю чай на диван. Я оставила его там, в разбитой машине, посреди леса. Он сам сказал бежать. Сказал, не останавливаться. Но разве это оправдание? Что, если в тот момент он снова стал собой? Что, если я могла привести помощь? Вернуться с мистером Моррисоном, позвонить в полицию, сделать хоть что-нибудь, кроме того, чтобы хлопнуть дверцей пикапа и сбежать домой, как трусиха.

А теперь я сижу здесь... Я жива, дышу, думаю, по крайней мере пытаюсь, но все, что прорывается сквозь бушующие волны воспоминаний, – это его слова. Что он говорил? Что-то о границе, ключе и обо мне. Он сказал, что за мной придут. Было что-то еще. Он назвал имя. Какое? Не могу вспомнить. Он был не в себе. У него паранойя, расстройство, истерия. Да он с ума сошел! Бог знает, какое насекомое забралось ему в голову! Теперь, когда за окном сгустилась ночная тьма, а мгла затянула улицу до последнего фонаря, становится ясно: Изи не придет, а значит, сегодняшняя ночь будет очень долгой.

***

Ночные кошмары изрешетили сегодняшнюю ночь, оставив меня в липком поту. Волосы промокли, рубашка прилипла к спине. И даже проснувшись, я все еще чувствую на шее давление холодных пальцев. От этого ощущения не избавляет даже горячий душ. Я бы предпочла, чтобы это оказалось лишь ночным кошмаром, но следы ногтей на руках говорят об обратном.

Подхожу к зеркалу и откидываю длинную темную прядь назад. Волосы снова выглядят так, будто я расчесывала их не щеткой, а собственными нервами. Лицо после бессонной ночи кажется бледным и помятым, как лист бумаги, который слишком долго держали в кулаке. Открываю кран и умываюсь холодной водой. Что ж, могло быть и хуже, если бы еще уставшие глаза не выдавали всю тревожность этой ночи. Большие, серые, как у мамы. Наверное, поэтому она назвала меня Сильвер1¹. Пытаюсь привести себя в порядок, когда замечаю багровые отметины на шее. Как бы мне хотелось, чтоб все это было лишь видением. Вкус страха на языке, звук ломающихся костей, боль в боку, странный предмет в его ладони…

Точно! Бросаюсь к вешалке, ныряю рукой в карман парки. Этот предмет все еще здесь. Это медальон. На вид обычная безделушка. Блестящий овальный корпус, переплетающаяся цепочка, выпуклая гравировка с распускающимся цветком, опутанным извивающимися листьями. Похоже на геральдическую лилию. В нижней части корпуса замечаю странное углубление – крошечная дырочка, словно предназначенная для чего-то. Не могу разобрать, что это за металл. Серебро? Нет. Его бы я узнала. Да и неважно. Хватит уже об этом. Ты должна выбросить это из головы и вернуться к нормальной жизни. Поняла? А сейчас собирайся. Занятия через час.

Кофе с солью вместо сахара, свитер наизнанку, старый след от графита на манжете – день не задался с самого утра; не менее странным было и его продолжение. Первая пара – лекция по истории искусств в амфитеатре, на которую я, кстати говоря, опаздываю. Я распахиваю входную дверь академии и бегу по коридору, сжимая кожаную сумку. Мало мне ночных кошмаров, так еще и опоздать на занятие мистера Вольтмана, у которого я и так изрядно отстала. За это он меня по головке не погладит. Заворачиваю за угол и вдруг застываю. Снова эта свора разукрашенных гиен к кому-то прицепилась. К какой-то студентке с тугим пучком темных волос. Кажется, я ее знаю. Это Эшли Питерсон, девчонка из параллельной группы. Отличница, насколько мне известно, и мастерский пейзажист. Мы незнакомы, но мне нравится, как она рисует, как робко опускает глаза всякий раз, когда кто-то смотрит в ее сторону. Так, словно прячет какой-то страшный секрет, а какой, никто никогда не узнает. Но сейчас эти покрасневшие глаза мечутся в поисках спасения, готовы выдать любую тайну, если только их оставят в покое. Компания полоумных блондинок прижала ее к шкафчикам. Стейси вытаскивает из красной сумочки на цепочке помаду, но вдруг замечает меня.

– Ты чего глаза вылупила? Давай, иди куда шла.

Эшли тотчас поворачивается ко мне в поисках спасения, но я не могу ей помочь. Что могу я одна против четырех старшекурсниц? Правильно, ничего. Поэтому просто прохожу мимо, стараясь не думать об увиденном.

– Давай проваливай.

Последнее, что вижу, – как наманикюренные пальцы Стейси размазывают помаду по лицу Эшли вместе с последними остатками моей смелости, которые рассыпаются в пыль. Первый этаж, зал амфитеатра. Изи уже ждет меня в аудитории. При виде меня она так и застывает с карандашом в зубах.

– Тобой что, снег расчищали? Что с волосами?

– Неудачная прогулка в лесу. Долго рассказывать. – Присаживаюсь на место и наматываю волосы на карандаш, закручивая их в небрежный пучок.

– Судя по мешкам под глазами, ночевала ты тоже в лесу?

Не хочу отвечать, поэтому просто отмахиваюсь в надежде, что тема больше не будет поднята. На всякий случай натягиваю рукава пониже. Царапины на лице еще можно списать на падение, а следы на запястьях вызовут слишком много вопросов. Зал заполняет гул голосов. Крик, звук плевков, шепот и шуршание бумажек, словно какой-то хаотичный оркестр неукротимой молодости. Как громко. Над головой пролетает ручка. Очевидно, она предназначалась кому-то в передних рядах, но туда ей долететь не суждено. Удар пластика об пол отдается в висках, будто раскалывая голову изнутри.

– Ты в порядке? Ты какая-то дерганая.

– Все нормально.

И правда, чего это я? Сижу в аудитории перед тетрадью, слышу голос Изи рядом. Все хорошо. Если не смотреть на подранные запястья и не вспоминать запах бензина в лесу. Не думай об этом. С дядей все нормально.

Появление мистера Вольтмана сродни божественному явлению, которое приглушает сверлящий мозг шум: аудитория наконец стихает. Вдох, выдох. Монотонный голос преподавателя, шорох ручек, скрип мела по доске и… стук шагов на ступеньках?

Поворачиваю голову и замечаю на верхней площадке между рядами фигуру. Парень. Высокий, худощавый, в длинном черном пальто. Откуда он взялся? Еще секунду назад там никого не было. Теперь он медленно спускается между рядами, будто опоздание касается всех, кроме него.

– Видимо, понятие пунктуальности для вас – тайна за семью печатями, или вы считаете, что врываться на мое занятие вполне допус… – Профессор поворачивается и тут же осекается, удивленно уставившись на новенького студента. Губы стиснуты, взгляд напряжен, брови опущены на переносицу. Судя по виду, он всерьез решает, стоит ли устроить сцену посреди лекции или же подобная театральность – ниже его достоинства. Но незнакомца его недовольство нисколько не смущает. Он неторопливо переступает со ступеньки на ступеньку, словно то, что занятие уже началось, и вовсе не является для него проблемой. Черное пальто с высоким воротником, темная водолазка, кожаные ботинки и перчатки без пальцев: он выглядит как персонаж видеоигры. Волосы почти сливаются с одеждой, пара прядей спадает на глаза. Только блеклый свет между рядами мешает им слиться в одну сплошную тень.

По залу проносится волна шепота. Несколько студентов коротко оглядываются. Другие продолжают вести записи, будто опоздавший парень в траурном пальто не заслуживает даже пары секунд их внимания. Новенький неспешно осматривает зал, скорее по привычке, чем из интереса, пока его взгляд вдруг не останавливается на одной точке в толпе. На мне. По коже пробегает дрожь. Пытаюсь избавиться от нее, крепко сжав пальцы. Не действует. Опускаю голову, чтобы хоть как-то сгладить неловкость, но и это не работает, потому что он до сих пор смотрит. Почему он не отворачивается? Во мне вдруг поднимается неловкое смятение, словно это я сейчас спускаюсь по ступенькам под десятками взглядов, причем почти без одежды.

Наконец он садится на лавку в первом ряду и отворачивается.

– Что ж. – Профессор поправляет очки, окидывая незнакомца недовольным взглядом. – Раз все наконец в сборе, вернемся к теме нашего занятия. Итак, способна ли внешность отражать душу? Художники веками пытались передать истинную природу человека. Безупречное лицо могло лгать, но тень у губ, напряжение пальцев или холод во взгляде выдавали то, что модель хотела скрыть.

– Как у Дориана Грея? – фыркает блондин в последнем ряду.

– Именно. Хотя пример Уайльда относится скорее к литературе, он точно отражает одну из главных идей искусства XIX века: внешность способна обмануть, изображение же иногда оказывается правдивее самого человека.

Чувствую легкое движение возле плеча.

– И что это было? – шепчет Изи, не спуская глаз с новенького.

– Хотела бы я знать.

***

В кафе «Три ложки» сегодня яблоку негде упасть. Пришлось изрядно попотеть, чтоб найти свободный столик. С самого порога в ноздри ударяет тягучий аромат кофе и корицы с приторно-горькой примесью, словно расплавленный пластик полили кленовым сиропом. Может, кексы пригорели? В любом случае сегодня лучше их не брать. Стук тарелок, звон металла, шуршание салфеток – обеденный перерыв в самом разгаре. Сотни голосов окружают нас звенящим куполом, заваривая густое месиво из разговоров и сплетен, почти в каждом из которых звучат слова «мрачный» и «из ниоткуда». Несложно догадаться, кто сегодня на повестке дня.

Новенький пробыл в академии меньше двух часов, но уже успел стать «персоной вальде грата2²». Что ж, хоть у кого-то выдался удачный день. К сожалению, не могу похвастаться тем же. Единственная хорошая вещь за сегодня – этот кофе с пенкой, да и тот успел остыть, пока я стояла в очереди за пончиками. Откусываю кусочек и даже не чувствую вкуса карамельной глазури. Без аппетита верчу в руках чайную ложку, следя, как свет отражается от темного экрана мобильного. Может, стоит позвонить дяде, узнать новости о церкви, самочувствии? Да просто жив ли он! Мы ведь на полной скорости врезались в дерево! Машину разнесло стволом! Если есть хоть капля вероятности, что мне это не привиделось, то не разумнее ли проверить? Я ведь помню дорогу: старый указатель, просвет между елями, склон у шоссе. Если постараться, смогу найти то место и убедиться, что дядя жив. Или хотя бы… что его там нет. От этой мысли ладони покрываются холодным потом. Нет, не смогу. Только не обратно в лес, где дядя смотрел на меня чужими глазами и тянул к моей шее руки...

– …не было лица.

– Что?

– Я о мистере Вольтмане. – Улыбается Изи. – Я уж было подумала, что его инфаркт схватит! Новенький серьезно ударил по его старому сердечку.

– Точно, выражение… Очень странное.

Рука вздрагивает. Палец нащупывает засохшую краску у ногтя и скребет ее, пока кожа не начинает саднить. Все, лишь бы не разблокировать телефон и не набрать знакомый с детства номер.

– Ты в порядке? Выглядишь бледноватой. Тебе бы подрумянить щечки.

– Все нормально. – Отодвигаю телефон. – Так что ты хотела рассказать?

– О вчерашней тусовке, конечно! Это был конкретный отпад. Вчера вечером мы…

Вчера вечером. Все случившееся до сих пор не укладывается в голове. Я ведь головой ударилась. Галлюцинация – единственное логичное объяснение: люди не вправляют себе сломанную шею и не кидаются на родственников с раскрытой пастью. Такое бывает разве что в фильмах, бреднях умалишенных или тех, кто вскоре к ним присоединится. А глаза и вены… Это наверняка мне привиделось.

– … просто душка. Даже Ральф Лорен3³ оценил бы его стиль. Этот пиджак с кожаными налокотниками и шелковый галстук. Ну просто кексик в глазури!

– Прости?

– Дерек из параллельной группы. – Изи кивает в сторону шатена за соседним столиком. – Он просил передать тебе привет. Ты явно в его вкусе.

– Передавай обратно.

– Вот сама и передашь. День памяти не за горами, дорогуша. Нам с тобой еще много предстоит сде…

Что, если авария все-таки была реальной? Дядя один в разбитой машине, и никто не знает, где его искать. Ему ведь нужна помощь. А я просто сбежала и бросила его там…