Read the book: «Покаяние», page 5

– Ты уже вспомнила, как все было?

Нора колеблется, потом качает головой.

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Кисточка запинается, вместо зига выходит заг, и Нора еле уловимо кивает, движение ее головы едва заметно – как и очертания появляющихся на бумаге гор.

Мартина пробегает глазами список вопросов о ночи, когда был застрелен Нико: вдруг какая-нибудь деталь расшевелит Норину память? Все эти вопросы она уже задавала: как Нора звонила в службу спасения, где и как она достала пистолет, помнит ли она, как оказалась в спальне Нико, а затем – в камере, но в ответ на каждый из них можно разве что пожать плечами или покачать головой. Мартина возвращается назад во времени, чтобы понять, с какого момента у Норы начинаются провалы в памяти: помнит ли она, как тем вечером ужинала и готовилась ко сну, что было в тот день в школе? Помнит ли, как накануне ездила проведать бабушку?

Когда Мартина спрашивает о бабушке, Нора колеблется, но качает головой и набирает на кисточку зеленый.

И есть еще главный вопрос, тот, которым снова и снова задается пресса, вопрос, вертящийся у всех на языке, на который может и не найтись исчерпывающего ответа: почему? Все произошло случайно? Или это было намеренно? Она злилась на Нико? Ответ на этот вопрос обеспечил бы окружному прокурору мотив. Если он найдет мотив, то найдет и намерение, и, возможно, умысел. Если у него будет намерение и умысел, значит, будут и признаки убийства первой степени, и аргументы, чтобы убедить судью передать дело в федеральный окружной суд и судить Нору как совершеннолетнюю. Аргументы, чтобы демонизировать Нору и убедить присяжных отправить ребенка в тюрьму на всю жизнь. А Мартине ответ на этот вопрос нужен, чтобы сразиться с прокурором.

Но Нора не помнит, что произошло, и до сих пор молчит. Как она тогда может объяснить почему? Она перестала отвечать на вопросы Мартины, больше не качает головой и не пожимает плечами, потому что не может вспомнить или не хочет вспоминать, как, почему и даже когда. Кисть намазывает на бумагу месяц уродливого горчично-желтого цвета, который спорит и диссонирует с зеленым и черным. Наверное, Нора помнит только то, что рассказала ей Мартина, или, возможно, то, о чем шепчутся здесь остальные дети. Возможно, она не знает даже, сколько дней здесь провела.

Когда Мартина выложила краски, в глазах Норы мелькнуло оживление, но после вопроса «почему?» тут же погасло, и она перевела взгляд на бумагу. Странный рисунок нарисован не мазками, а длинными полосами, почти как у Ван Гога. Горные хребты сияют в свете гнилостного месяца, без которого были бы едва видны. Горы вроде бы правильного цвета, но темное небо Нора сделала неестественного хвойного оттенка, какой обычно предназначается деревьям, цепляющимся за склоны этих крутых гор.

Нора поднимает взгляд и взмахивает перед лицом рукой с зажатой в ней кистью, а затем снова бьет себя по лбу, оставляя над глазом горчично-желтое пятно.

На следующий день Мартина делает то, что должна была сделать с самого начала: проглатывает собственную гордость и звонит Джулиану. После злополучного обсуждения расходов Дэвид позвонил ей и заставил привлечь Джулиана (и узнать, согласится ли он работать бесплатно) – это не так уж сложно, как она думала, в конце-то концов. Джулиану больше нет резона избегать Лоджпол, а она перестанет тревожиться, что придется вести дело в одиночку, – идеальное решение. У Норы, возможно, психическое расстройство: она сидит в ступоре, пытается прихлопнуть несуществующих мух или что там ей примерещилось, и, если Мартина провалит защиту, Нору могут приговорить к пожизненному сроку, пусть ей и всего тринадцать. В две тысячи двенадцатом году Верховный суд постановил, что после отбытия сорока лет несовершеннолетним должна быть предоставлена возможность условно-досрочного освобождения, но вряд ли тринадцатилетку это утешит. Ошибка в таком деле фатальна. Мартина вращается в теперь уже потертом кожаном офисном кресле, которое Сайрус купил ей, когда она заняла офис на втором этаже в этом кирпичном здании на Главной улице. По другую сторону ее рабочего стола – два пустых стула и столик, и она делает пол-оборота, чтобы посмотреть из окна на улицу. Сезон низкий, лето давно прошло, листья тополей, на которые все стекаются сюда посмотреть, потемнели или лежат на земле, сдутые ветром, в котором уже чувствуется зима, а горнолыжные курорты откроются только через несколько недель. В городе только местные жители: идут по делам в строительный магазин «Эйс хардвер» или поесть в кафе «У Фионы» салат с курицей в обеденный перерыв.

Она звонит Джулиану не в офис, а на мобильный. Ей не так часто приходилось пользоваться этим номером, но она машинально набирает его так, будто делает это каждый день, будто с их последнего разговора не прошло несколько месяцев. Когда она была новоиспеченным юристом и за гроши составляла завещания и доверенности, то часто размышляла об отдалившихся друг от друга родственниках, которые говорили, что не разговаривают с сестрой или отцом уже пять, десять, двадцать лет. Таких пауз в общении у них с Джулианом пока не было, но она не раз и не два подумывала, не к тому ли все идет.

– Привет, мам, – говорит он так же естественно и просто, как она набрала его номер.

– Джулиан… – Мартина заранее продумала, что скажет о деле, но не продумала, как начать.

– Давно мы не разговаривали.

– Да, – соглашается она. – Давно.

Она не знает, кто из них должен извиняться – она или он. Он сам решил не звонить ей первым и не перезванивать неделями, а потом не перезванивать вообще, но оставить всякие попытки решила она, просто сдалась, когда он мало-помалу выпал из ее жизни. Новости она получала от Грегори: Джулиан получил награду Ассоциации адвокатов штата Нью-Йорк, пробежал марафон, поехал с Маюми в отпуск… Но в последние месяцы и Грегори звонил нечасто: уехал в очередную командировку освещать конфликт в Южном Судане. Тишина между ними тянется, и наконец Мартина прокашливается. Может, они минуют извинения и просто перейдут к делу. Трубку он взял – должно быть, видел новости и знает, зачем она звонит. И наверняка Энджи до сих пор ему не безразлична, хоть она и замужем за Дэвидом, а сам Джулиан теперь женат на Маюми.

– Мне нужна твоя помощь.

– Удивительно, что ты звонишь только сейчас. – На заднем плане воет сирена: похоже, он не дома.

– То же самое можно сказать о тебе, – говорит Мартина.

– Не надо было тебе брать это дело. О нем во всех новостях говорят. Общественность уже осудила дочь Энджи, а у тебя не хватит квалификации защищать убийцу.

– Я знаю. Думаешь, я не знаю? Но что мне было делать? Я же вела то дело, той девушки, которая бросила ребенка. – Она больше не вращается в кресле: слишком устала, чтобы продолжать.

– Это другое, мам. – Он говорит не зло и не резко, скорее буднично, и Мартина знает, что он прав.

– Я уже слишком стара, Джулиан. Я через пару месяцев выхожу на пенсию.

– Грегори говорил.

– Куда мне было деваться? Дэвид меня практически шантажировал, сказал, что я должна взяться из-за Дианы.

– В смысле Дэвид? Это он тебя попросил, не Энджи?

Голос Джулиана звучит более обеспокоенно, чем она ожидала. Со смерти Дианы прошло уже столько лет, и Мартина думала, что он оставил это далеко в прошлом.

– Да, но я не знаю почему, – говорит она. – Я их не совсем понимаю. Они, кажется, не слишком счастливы.

Джулиан молчит так долго, что Мартина гадает, не сказала ли что-то не то, но наконец он ровным голосом отвечает:

– Энджи ни за что не рассказала бы ему, что тогда случилось на самом деле. И он ни за что бы на ней не женился, если бы знал. Он для такого слишком правильный.

– Неважно, что он знает, а что нет. Это было давно. Дело в том, что они не могут позволить себе другого адвоката, и мне показалось, что я должна взять это дело. Иначе им бы назначили государственного защитника, и, хотя среди них есть и хорошие, кто знает, кто бы ей достался? Нора всего лишь ребенок. Она заслуживает справедливого суда.

Джулиан вздыхает.

– Все его заслуживают, мам. – Между ними снова тянется тишина. – Ты консультировалась с кем-нибудь, у кого есть опыт в делах об убийстве?

– Этот процесс их разорит. Они не могут себе позволить практически ничего. Поэтому я и звоню тебе.

– Это ведь ты хотела, чтобы я больше никогда не виделся с Энджи, – огрызается Джулиан.

Он, конечно, прав, поэтому она сохраняет в голосе невозмутимость.

– Роберто умер, а у Ливии Альцгеймер. Я волновалась только потому, что они могут обвинить в смерти Дианы тебя, но теперь об этом можно не беспокоиться. И позвонить тебе попросил Дэвид. Если ты будешь защищать их дочь по их же просьбе, не думаю, что они станут ворошить прошлое.

Джулиан на секунду замолкает, и Мартина слышит только шум города, но потом он говорит:

– Мам… В новостях передавали, что сын Энджи болел. Ты знала? Почему ты не сказала?

Учитывая, как в Лоджполе распространяются слухи, Мартина не могла не знать о болезни Нико. К тому же Энджи часто выводила учеников в город: иногда они рисовали на Главной улице вершину Сан-Морено, иногда – кафе или городские виды, и казалось, что всякий раз, когда Мартина поворачивалась в кресле, чтобы взглянуть в окно, Энджи стояла внизу на тротуаре. Или была с Нико и Норой на детской площадке, или бегала с Дэвидом по тем же горным тропам, по которым ходила Мартина. Год назад Мартина перестала встречать ее в городе и услышала, что у Нико диагностировали хорею Гентингтона и что Энджи бросила преподавать.

– Знала, конечно. Но у нее здесь своя жизнь, у тебя – своя. К чему было рассказывать?

На другом конце провода снова ревут сирены. Наконец Джулиан говорит:

– Мне пора. У меня через несколько минут встреча. Я помогу, чем только смогу. Ты ведь наверняка знала, что я соглашусь. Я могу прилетать на слушания и делать кое-какую работу на месте, а остальным заниматься отсюда. Пришли мне документы, и я придумаю, как действовать.

Попрощавшись, Мартина чувствует сначала прилив благодарности, а потом вдруг – раздражения. Он так легко согласился помочь Энджи, а на похороны Сайруса едва заскочил. Он готов закрыть глаза на все, что произошло, ради школьной любви, но не ради отца? Она снова поворачивается к столу, открывает сумочку и достает еще одну таблетку. Непонятно, от чего больнее: от обиды или изжоги.

6. Октябрь 2016 г

Чаще всего по утрам Дэвид уходит, не прощаясь с Энджи. Она знает, куда он идет, потому что все записано мелкими печатными буквами на календаре, в котором отмечены слушания Норы, и потому что, обняв ее перед сном, он сам ей напоминает, особенно если едет на свидание к Норе. Он ездит к ней дважды в неделю – три часа туда и три обратно. Его будильник звонит в четыре тридцать утра, он идет в душ и в четыре сорок пять спускается. Кофеварку Дэвид подготавливает накануне, и, когда он открывает и закрывает дверь в спальню, запах свежесваренного кофе проникает туда и успокаивает еще дремлющую Энджи, пока она не проснется. Дэвид не разговаривает, и эта игра в молчанку расползается по всему дому, словно крадущаяся мышь. В остальные дни он едет прямо на работу, хотя его перевели на административную должность, пока Служба национальных парков проводит собственное расследование. Гил Стаки отказался подвергать Дэвида уголовному преследованию, придя к заключению, что с его стороны преступной халатности не было, ведь он хранил пистолет как положено, но у Службы национальных парков свой протокол. По крайней мере ему продолжают платить зарплату: они начали получать предварительные расчеты гонораров экспертам, которых хочет привлечь Мартина, и значки доллара – большие, отчетливые, издающие непрерывный звон – светятся и мигают, как в детской компьютерной игре.

Они ужинают в тишине: никакого радио и телевизора и никаких смартфонов, потому что никто из них не хочет случайно услышать в новостях о деле Норы. Им приходится разговаривать друг с другом во время встреч с Мартиной, но не за ужином, поэтому они молчат. Энджи не говорит, что дважды отправляла свое резюме (первый раз – в начальную школу Уэринга, где с января открывается вакансия учителя рисования, второй – в лыжную сборную Лоджпола на позицию детского тренера), потому что ей быстро ответили, что сотрудники уже найдены.

Раз она не может работать, и детей, за которыми нужно было бы смотреть, у нее теперь тоже нет, однажды утром она выходит на пробежку, чтобы снять напряжение. К тому времени, как она добирается до водопадов на тропе «Волчий ручей», ее грудь вздымается, хотя раньше она легко преодолевала этот маршрут. Вода, стаявшая с заснеженных пиков, низвергается с двух массивных скал. В декабре водопад превратится в ледяной монолит и сход воды замрет во времени, но сейчас самое начало сезона, и кристаллики льда, которые уже начали намерзать на скалах, не замедляют течения потока. Пешеходная тропа длиной три с лишним километра почти полностью находится в тени сосен и елей, но Энджи все равно вспотела и наклоняется над озерцом у подножия водопада, чтобы умыться. В свое время она могла пробежать весь этот маршрут быстрее Дэвида, дотронуться до потрепанного непогодой знака, гласившего «Водопады Волчьего ручья, высота 3,265 метра», развернуться и побежать ему навстречу, пока он только пересекал луг в низине. Сегодня же ей казалось, что легкие сейчас разорвутся, и она пять раз переходила на шаг, наверное, потому что несколько лет не бегала. Раньше Дэвид от случая к случаю навещал по утрам Ливию или отвозил Нико к врачу, но Энджи всегда проводила это время с Норой, а не на пробежках. Они с Норой ходили к ней в школу на выставки рисунков, или в кино, или Энджи болела за нее на лыжных соревнованиях. Такие моменты давали ей передышку от необходимости ухаживать за Ливией и Нико, но не от материнства. Она скучала по бегу больше, чем ей казалось, хоть и потеряла форму.

Здесь, на высоте, небо чистое и пустое, только две птицы веселятся в воздушных потоках: одна зависла повыше, а другая снует вверх и вниз, наслаждаясь согласованностью движений крыльев и воздуха. Может, это ястребы. Нико бы им обрадовался, она практически слышит, как он поправляет ее своим подростковым голосом, более глубокие интонации в котором слышатся, только когда он надламывается и расщепляется на хриплые звуки помельче, не характерные ни для ребенка, ни для взрослого мужчины.

«Мам, это орлан. Белоголовый орлан. Видишь белое, когда он ныряет вниз? Это его голова».

«Точно, вижу».

«А ты знаешь… – Его голос с хрипотцой снова становится выше. – …что, когда в кино показывают белоголовых орланов, голоса там не их? А краснохвостых сарычей?»

«Никогда не слышала! И зачем так делают?»

«Потому что у белоголового орлана голос такой же, как у миллиона других птиц. Он, по сути, просто чирикает. А чириканье, видимо, не соответствует его брутальному образу».

– Прекрати, – приказывает себе Энджи вслух. – Хватит.

Ее разум гневно выгибается и корчится, пытаясь вернуться к разговору, который на самом деле невозможен, но усилием воли она заставляет мысли течь в другом направлении и вспоминает, что в книге о проживании горя советуют дышать и сосредоточиваться на настоящем. Дышите, пишут авторы. Вдох, выдох. Такой же совет ей обычно давал Роберто. Рассвет поблескивает над седловиной между двумя обрамляющими водопад горами, Майнерс-пик и Ла-Росой, и Энджи представляет, каково это – скользить по двум этим воздушным потокам, каждый день наблюдать, как встает и садится солнце, быть настолько свободной. Правда, дышать и сосредоточиваться на настоящем сложнее, чем кажется, и она долго успокаивает колотящееся сердце, которое стучит и от раздающегося в голове голоса Нико, и от быстрого бега. И, прежде чем сердце замедляется, она понимает, что чувствовать жжение в легких приятно; от этого мир вокруг становится четче.

Как раз четкость ей и нужна. Вчера она ходила по периметру забора, но не во дворе, а со стороны улицы. На четвертом круге она увидела его: на покрытом мхом камне в дальнем углу двора лежал сырой, наполовину скуренный косяк.

Удивляться тут было особенно нечему. Соседи, переехавшие сюда пару лет назад, посадили на заднем дворе большой куст марихуаны, такой высокий, что его видно из-за забора, и, если они долго его не стригут, ветки иногда проникают между досок. Марихуана хорошо растет на высоте, и их соседи наверняка не единственные в городе выращивают собственную траву. Но зачем бы им выбрасывать косяк за забор? А если его кто-то уронил, то почему не подобрал? Здесь все привыкли, что люди курят траву, так что никто бы не постеснялся попросить разрешения зайти и подобрать косячок. Но потом голову поднимает тревога из-за дела Норы, грызущая ее каждый день, как бы она ни злилась. Ее разум размотало и засосало в головокружительную воронку, и она точно знала, что это паника, но не могла ее контролировать. Может, это не соседский косяк? Может, Дэвида? Точно не ее, потому что она в последний раз курила, когда жила в Нью-Йорке. И точно не Нико. Все время до его смерти она была с ним. Остается Нора. Энджи спрашивает себя, как она, мать, могла не заметить, что ее тринадцатилетняя дочь накуривается, но тут под ложечкой у нее засосало, и она с сожалением и ужасом вспомнила, что сама была немногим старше, когда впервые попробовала траву, и как плачевно это закончилось.

Мог ли косяк действительно принадлежать Норе? Если да, то дело плохо. Она где-то читала, что от марихуаны сходят с ума. Но только если курить много. Очень много, а Энджи ни разу не видела, чтобы Нора была под кайфом. Она бы заметила.

Мысли крутились в голове, пока она вертела в пальцах косяк, который почти разложился от того, что долго пролежал под снегом. У Норы была депрессия. Поэтому она курила? Если курила. Решила таким образом сама себя вылечить? В тринадцать лет? Если антидепрессанты не действовали, ей следовало бы сказать. Может, это все же не Норы, а Дэвида?

Хотя, наверное, неважно, чей он. Если Гил Стаки узнает о косяке и решит, что курила Нора, он использует это против нее. Изобразит ее наркоманкой. А если решит, что курил Дэвид, то изобразит наркоманом его. Да, марихуана разрешена законом, но ему это не помешает. Он найдет способ выставить их семью в дурном свете и настроить присяжных против них. Она завернула косяк в туалетную бумагу и смыла его – незачем кому-то знать о ее находке, но теперь ее не оставляло беспокойство.

Четкость. Чтобы справиться, нужно действовать четко.

* * *

В конце концов она разворачивается, чтобы сбежать с горы, но вдруг останавливается. Бегать приятно, но спешить ей некуда. Дома ее никто не ждет. Остаток пути она идет пешком, слушая, как под кроссовками шуршат опавшие листья и хрустят сухие ветки. Авторы книги о проживании горя одобрили бы. Но, вернувшись домой, она застает Дэвида, который расхаживает туда-сюда по кухне. Утром она ушла еще до того, как он проснулся, натянув старые беговые кроссовки в свете едва занявшейся зари, который пробивался из-под ставен. Вчера после ужина они снова поругались и потом всю ночь лежали в постели, как два бревна, жесткие и неподатливые. Они с Дэвидом рассыхаются, хоть Энджи и знает, что сейчас им нужно поддерживать друг друга, помогать друг другу нести этот невыносимый груз. Но теперь между ними черная трещина, зияющая пустота, по одну сторону которой – отсутствие Нико, а по другую – вина Норы. Непонятно, хочет ли Дэвид преодолеть эту пустоту и дотронуться до Энджи, но всякий раз, когда ей кажется, что хочет, она будто деревенеет. Утром она собиралась как можно тише, потому что не хотела, чтобы он пошел на пробежку с ней, не хотела давать ему возможность извиниться или вынужденно извиняться самой.

Он поворачивается, и Энджи ждет, что он сейчас рявкнет на нее, но он сует ей в лицо телефон.

– Где ты была?

– На пробежке, – говорит она. – Что это?

– Письмо от Мартины. Ты знала? Про душевное состояние Норы?

Энджи пробегает глазами текст.

«Пишу вам небольшое письмо, чтобы сообщить две новости. Во-первых, поговорив с Дэвидом, я решила, что он отлично придумал, и позвонила Джулиану. Он согласился приехать в Лоджпол и помочь с делом Норы. Как мы и говорили, у меня мало опыта в делах об убийствах и, чтобы обеспечить максимально справедливое рассмотрение дела, мне нужен консультант. Я знаю, что с финансами у вас непросто, и, поскольку Джулиан согласен работать безвозмездно, это лучший вариант. Во-вторых, я заказала для Норы психиатрическую экспертизу, потому что меня беспокоит ее душевное состояние. Я надеюсь, что результаты пригодятся для защиты, стратегию можем обсудить на следующей встрече».

– Это ты придумал? Привлечь Джулиана? – медленно спрашивает Энджи, пытаясь понять, что бы это могло значить.

– Ты меня слышала? Экспертиза нужна, чтобы ей выписали рецепт на антидепрессанты или зачем-то еще? Если Мартина считает, что у Норы более серьезное психическое расстройство, это может помочь ей избежать тюремного срока. Это может пойти ей на пользу. – Дэвид ускорил шаг, лихорадочно перемещаясь по небольшому помещению то в одном, то в другом направлении.

Энджи останавливает его, схватив за руки.

– Зачем ты это сделал? Попросил позвонить Джулиану. Я не хочу, чтобы он вмешивался.

– Норе нужны лучшие юристы из возможных, а Джулиан может помочь. Я его погуглил. Он как раз занимается уголовными делами, и у него большой опыт защиты подростков, обвиняемых в убийстве, потому что он сотрудничает с организацией, которая называется «Нью-Йоркское объединение защиты несовершеннолетних». Он нам идеально подходит.

– Нет, – отрезает Энджи. – Обойдемся без него. Есть и другие специалисты. Можно найти кого-нибудь в Денвере. Не обязательно обращаться к парню, с которым я встречалась в школе. Это идиотизм.

Дэвид смотрит на Энджи, его лицо вдруг становится бесстрастным, и Энджи удивляется его готовности вовлечь в их жизнь Джулиана, который ему никогда не нравился.

– Это лучший вариант, – без всякого выражения говорит он. – Мартина сказала, что не сможет работать в одиночку, а на консультанта у нас нет денег. Джулиан согласился помочь бесплатно.

– Деньги можно найти, – отвечает Энджи уже не так уверенно. Можно ли?

– Где? – спрашивает Дэвид.

Она отводит взгляд, прежде чем он успевать сказать то, что говорит всегда: нужно продать дом, пока цены еще высокие, обналичить деньги и переехать вниз в долину, где учительница рисования и парковый рейнджер могут позволить себе купить недвижимость и платить налоги, – они уже не раз ругались из-за этого. Здесь выросла Энджи. Здесь выросли Нико и Нора. Однажды, когда-то давно, она уже пробовала уезжать, но это была ошибка. Ее место в Лоджполе, и если они уедут из дома ее родителей, за который полностью выплачен кредит, то не смогут позволить себе никакое другое жилье в городе. Энджи кажется, что ее легкие опять раздуваются, будто она снова оказалась у водопадов Волчьего ручья и не может унять громко колотящееся сердце. Проклятье.

– Ответь мне про Нору. Мартина имеет в виду, что Нора это сделала, потому что у нее психическое расстройство? Могут ли ее отправить не в тюрьму, а на лечение? – Дэвид снова ходит по кухне, останавливается у окна и бормочет, обращаясь скорее к своему отражению в стекле, чем к Энджи: – Я так и знал, что с ней что-то не то, еще с прошлого раза. Так и знал.

– Я не знаю, – говорит Энджи. – О том, что у нее депрессия, мы знали и раньше. И ее не должны отправлять в психиатрическую больницу. Ее вообще не должны никуда отправлять. Она выстрелила случайно. Они наверняка баловались с пистолетом. Иначе и быть не может.

Подбородок Энджи выступает вперед, и она прикусывает щеку, чтобы вернуть его на место. На нее вдруг нахлынуло воспоминание, которое она все пыталась подавить. Это было за две недели до того, как Нора застрелила Нико, нет, за неделю. Время было послеобеденное, и Нико сидел за кухонным столом, заново собирая старое лего – звездный истребитель из «Звездных войн». Нора тоже хотела, но Энджи ей не дала, потому что взаимодействие с мелкими предметами – это физиотерапия при гиперкинезах рук, которые стали проявляться у Нико в последнее время. Нора стала канючить, докучая и Энджи, и Нико. Нико справлялся с трудом, руки и пальцы его не слушались, из-за нарастающего раздражения щеки заливала краска. Нора стояла у него за спиной, указывая сначала на одну деталь, затем – на другую, словно это пазл, который у Нико не получалось сложить, а не конструктор, который его руки не могли собрать. Нико отпихнул стул от стола, вскочил и стал кричать на Нору, а она – на него. Вдруг Нико схватил наполовину собранный истребитель и изо всех сил бросил в Нору. Та пригнулась, и он разбился о стену и разлетелся на сотню кусочков. К тому времени, как вернулся Дэвид, Энджи уже об этом забыла, списав отчасти на обычную детскую ссору, отчасти – на слабый из-за болезни самоконтроль Нико. Но теперь… Теперь об этой ссоре упоминать нельзя. Что, если она что-то значит?

– Энджи, она убила Нико, – говорит Дэвид. – Я не знаю, случайность это или нет. И не уверен, что судья посчитает это случайностью. Но Мартина думает, что у Норы, возможно, не просто депрессия, и я хочу знать, что ты видела и что ты можешь сказать о ее поведении до всего случившегося.

– Что я видела? А ты что видел? Ты ее отец в той же мере, что я – ее мать. Если мы чего-то не заметили, значит, мы оба виноваты. – Энджи тяжело дышит, теперь ей это точно не кажется.

– Я все время работал, забыла? Пытался зарабатывать, чтобы оплачивать лечение Нико.

– Я знаю столько же, сколько и ты. Она просто ребенок, обычный подросток. В таком возрасте дети, что ли, бывают счастливыми?

Это Нико был несчастлив, Нико, который из компанейского мальчишки с неуемной энергией и неизменной улыбкой превратился в раздраженного, угрюмого подростка. Прошлым летом он начал то и дело падать и как раз тогда понял то, что Энджи уже знала, но боялась ему сказать: он больше не сможет кататься на лыжах. С тех пор его улыбка была будто бы погребена под грузом неизбежного. Энджи все свое время посвящала тому, чтобы раскопать эту улыбку, но как это возможно? Ведь он знал, что с ним сделает болезнь – уже делала.

– И вообще, – добавляет Энджи, – как Нора могла быть счастлива, зная, какой у Нико диагноз?

Глаза Дэвида снова сверкают, прежнего спокойствия как не бывало.

– Люди не стреляют в других только потому, что несчастны. Мартина говорит, дело не только в этом. Мы чего-то не заметили. Ты не заметила.

– А знаешь, почему еще люди не стреляют в других? Потому что у них дома нет пистолета, а если и есть, то хранится он по всем правилам! – Последние слова Энджи выкрикивает, а затем поворачивается и с топотом мчится наверх, чтобы спрятаться в ду́ше. С того дня, как Мартина сказала, что прокурор не станет предъявлять Дэвиду обвинения, он ведет себя так, будто его оправдали, будто уже заранее ясно, что он ничего плохого не сделал. Но его уверенность в собственной правоте, должно быть, деланая, потому что он ни разу не сетовал на то, что Служба национальных парков все никак не вернет ему доброе имя и не восстановит на работе. Он знает, что виноват, и Энджи надеется, что ее слова попали Дэвиду прямо по больному.

Она рыдает, стоя под струями горячей воды. Не может расцепить зубы, как ни старается. Она не понимает, из-за чего именно плачет: из-за стресса после ссоры, из-за беспокойства о Нориной психиатрической экспертизе или из-за предстоящего приезда Джулиана.

Может, дело не в марихуане и не в мести за ссору из-за лего. Может, она как мать сделала что-то не так. Совершила ошибку, значительную или не очень. Прав ли Дэвид, что она любила Нико больше? Да, она любила его по-другому. Она это знает. Это было неизбежно. Но по-другому – это не обязательно больше или меньше. Может, в тот вечер она приготовила на ужин не ту еду? Сходила не на все футбольные матчи? Редко водила Нико и Нору на детскую площадку или слишком часто ругала?

Оба выходят из лилового дома с облупившейся краской злыми. Дэвид хлопает дверью, дом сотрясается, и мотор пикапа с ревом оживает. Энджи, у которой с волос еще капает после душа, забирается в свой минивэн, понятия не имея, куда поедет. Ключ они, как и многие в Лоджполе, прячут под искусственным камнем, который лежит на выступе над светильником на крыльце, но Энджи не прикасается к камню и забывает не только запереть дверь, но и хотя бы прикрыть.

Дурацкий пистолет. Дэвид начинал как рейнджер-популяризатор, но вскоре ему надоело рассказывать о природе и ее охране туристам, которым, как он говорил, на все это плевать, и решил пройти курс охраны правопорядка, чтобы попробовать что-нибудь новое. Ему всегда нравилось охотиться, свое оружие он держал в камере хранения за городом, но, став рейнджером охраны правопорядка, купил специальный сейф, чтобы хранить служебный огнестрел дома. Так он его называл: огнестрел. Правда, это всего лишь вычурное словечко для оружия, неодушевленного предмета, с помощью которого можно убить одушевленное существо. Раньше Энджи восхищалась страстью Дэвида к дикой природе, его связью с ней, но теперь она его за это ненавидит. Ей надо было воспротивиться, заставить его хранить пистолет вместе с охотничьими ружьями, пусть это и означало, что ему придется каждый вечер делать по пути домой дополнительный крюк. Надо было заставить его придумать более сложную комбинацию для сейфа. Но стоит Энджи об этом подумать, как в ней поднимается гнев, ведь это была его ответственность, от которой он увильнул.

Это все Дэвид. Это все Нора. Это все Энджи. Это все Нора.

Вены на шее у Энджи пульсируют, кажется, что удары пульса отдаются во всем теле и гремят басами в ушах. «Дыши», – говорит она себе. Вдох через нос. Выдох через рот. Считай вдохи. От одного до ста. От ста до одного. Снова до ста.

Три часа спустя датчик уровня топлива замигал красным и настойчиво запищал, и этот звук вывел ее из ступора как раз на подъезде к заправке. Теперь она знает, куда едет, знает, что пора. Слишком долго она откладывала поездку к Норе. Рано или поздно ей придется увидеть ее, высказать ей все, или утешить, или что там матери должны делать в таких случаях. Она заезжает на заправку и заливает полный бак, руки автоматически вставляют пистолет в бензобак, будто принадлежат роботу. Перед ней молодая женщина в легинсах, пуховике и оранжевой бейсболке с логотипом футбольного клуба «Денвер бронкос» заправляет раздолбанный пикап. Слева пронзительно и требовательно лает высунувшая голову в приоткрытое окно собака. Справа мужчина чистит резиновым скребком лобовое стекло и треплется по телефону, пока двое его детей дерутся на заднем сиденье и ребенок помладше плачет. Все эти люди, думает Энджи, живут себе, будто ничего не случилось. Возвращаются домой с работы, гуляют с собакой и ездят с детьми в супермаркет, как будто все нормально. Их неведение разжигает в ней злобу, и она представляет, что бензоколонка искрится и их всех разрывает на кусочки или что собака выскакивает из машины и кусает детей или нападает на нее, но потом Энджи встряхивает головой, чтобы прогнать эти хаотичные мысли, как собака в машине отряхивается, получив удар от хозяина.