Read the book: «Покаяние»
Моим родителям Беа и Берни
Мы все – больше, чем наш самый худший поступок.
Брайан Стивенсон
Пролог
Нора Шихан сидит в тюрьме в Лоджполе, в штате Колорадо, вокруг – три стены из шлакоблока и серая холодная решетка, какую она раньше видела только по телевизору. Норе тринадцать – она уже готова отринуть детство, но пока это все еще только тень женщины, в которую она, вероятно, однажды превратится. Особенно сильно Нора тоскует по плюшевому пингвину, которого на четырехлетие ей подарил старший брат Нико, и она не может понять почему и обхватывает плечи худенькими руками – бесперая птичка, пытающаяся согреть себя голыми крыльями. По ней и не скажешь, что она только что застрелила брата.
В соседнем помещении двое полицейских так заняты спором о том, что делать дальше, что им даже в голову не приходит, что Нора, возможно, замерзла. Лоджпол, от которого до города три часа езды, не приспособлен к тому, чтобы здесь разбирались с убийством или убийцей, и в принципе не приспособлен к содержанию тринадцатилетних преступников. Полицейский постарше думает о своей спящей дома под пуховым одеялом в горошек четырнадцатилетней дочери и о ее предстоящей кинсеаньере1, после которой, по ее мнению, она станет женщиной. Полицейский помоложе думает о том, как быстро жизнь вытекла из трех ран в теле мальчика, как быстро человек бледнеет, лишаясь крови. Оба нервно теребят пальцы, подчас стискивая их так сильно, что белеют кончики. Такого в их городке не случается. Такое показывают только в новостях. Такого просто не может быть.
На Сосновой улице, в своем лиловом доме с облупившейся краской, Энджи Шихан смотрит на желтую сигнальную ленту на двери в комнату сына. Такая же лента и на двери в комнату дочери. Кровать Нико пуста, и Энджи хотелось бы погрузиться в неглубокий отпечаток, оставленный на матрасе его телом, вдохнуть запах сладковатого мужского дезодоранта, который он выпросил, чтобы маскировать пробивающийся запах подросткового пота. Энджи дрожит, но не от шока или страха, а потому, что ее муж Дэвид, уходя к адвокату, не до конца закрыл входную дверь и во всем доме тянет сквозняком. «Надо пойти закрыть дверь, – думает она. – У нас нет лишних денег на коммуналку, особенно сейчас». Она осталась наедине со звуками опустевшего дома, звуками, которые будут дребезжать в нем до конца ее жизни. Она закрывает глаза, чтобы исчезли ленты, холод и сочащийся из окна в конце коридора свинцовый рассвет.
На другом конце города Дэвид колотит в дверь Мартины Дюмон. Он пришел, потому что Мартина не взяла трубку – с чего бы, в 5:25 утра? – и уже нажал на кнопку звонка один, второй, третий раз. Вчера он стоял за Мартиной в очереди в «Беас маркет», чтобы купить любимое печенье Нико – имбирное с патокой, – так что он знает, что Мартина дома. Дэвид всегда относился к Мартине с некоторой неприязнью, потому что она занимается неприглядными разводами и представляет в суде всяких преступников, например ту девушку, живущую в паре округов от них, которая оставила новорожденного младенца в мусорном баке за школой. И потому, что она мать Джулиана. Когда на пресс-конференции Мартина, спокойная и собранная, отвечала на вопросы о процессе той девушки, его неприязнь трансформировалась в отвращение, от которого к горлу подкатила желчь. Как может мать выбросить своего ребенка и как может Мартина такую мать защищать? Но сейчас она нужна им. Им нужен кто-то спокойный и собранный. Дэвид колотит в дверь еще сильнее.
Мартина пока пребывает в блаженном сне и, еще не участвуя в разворачивающейся трагедии, лежит на левой стороне кровати, хотя ее мужа Сайруса не стало уже больше года назад. Она заснула под уханье виргинского филина, эхом отдававшееся в металлическом дымоходе, его «у-у-ху-у» накатывали одно на другое приглушенными отголосками, которые она скорее чувствовала, чем слышала, и эта синестезия ее убаюкала. Наконец стук будит ее, и она резко дергается. Должно быть, кто-то умер, иначе в дверь не ломились бы в такой час. «Джулиан», – проносится у нее в голове, но лишь на мгновение. Он не стал бы указывать ее контактным лицом для связи в экстренной ситуации, только не теперь, когда прошло столько времени и он живет в Нью-Йорке. Может, кто-то хочет предупредить о пожаре? Но уже не сезон. Город уже окутало снегом, унылым слоем вязкой белой каши, которую принесло с северо-запада два дня назад и которая застала снегоуборочные машины врасплох. Этот снег обрадовал ранних лыжников и вогнал в уныние всех остальных. Что до стука, то это, наверное, просто медведь перевернул мусорный бак: ищет еду, чтобы нагулять перед спячкой побольше жира. Мартина надевает треники, подпрыгивает, чтобы натянуть левую штанину, и ударяется ногой о прикроватный столик. Кричит: «Сука!» – и, потирая ногу, чтобы унять боль, опирается на край кровати, а ее некогда живой муж, молодая она и маленькие Джулиан с Грегори смотрят на нее из серебряной фоторамки на прикроватном столике с двухмерным упреком.
Джулиан, который не помнит, когда последний раз разговаривал с матерью, находится от нее в двух часовых поясах и уже на рабочем месте. Он адвокат по уголовным делам и работает на Манхэттене, не подозревая, какими последствиями расцветают его давние поступки: таких бутонов он и представить себе не мог. Сегодня вечером Мартину покажут в новостях, ее скупой комментарий о новой подзащитной будут крутить, разбирая по косточкам, снова и снова, чтобы привлечь падкую на злорадство общественность. Когда в полночь по пути домой он, сидя на заднем сиденье такси, увидит заголовок, то перестанет скроллить ленту и пробежит глазами статью, отчасти потому, что убийство произошло в Колорадо, отчасти потому, что похожие дела он иногда ведет pro bono. Увидит имя Мартины, сосредоточится и станет читать внимательнее. А когда увидит название родного города и имя матери убийцы – Энджи Шихан, – то перевернет телефон экраном вниз и взглянет в окно такси, не видя и не слыша гудящих машин, которые скапливаются на загруженном перекрестке.
А Нико? Нико лежит в морге.
1. Октябрь 2016 г
К тому времени как Дэвид заканчивает объяснять, что произошло – или что, по его мнению, могло произойти, – Мартина уже полностью проснулась. Не потому, что он рассказывал долго и за это время она успела сварить утренний кофе, но потому, что он выплюнул весь рассказ на одном дыхании и шок от услышанного затмил боль от ушибленного секунды назад пальца. Мартина не может осмыслить случившееся как убийство, это скорее удар, очередной удар для бедной Энджи, которая до этого и так разрывалась между заботами о матери с Альцгеймером и заботами о больном сыне: Нико, которому только четырнадцать, диагностировали хорею Гентингтона. Энджи сносила тяготы с достоинством, но Мартина уже давно не видела, чтобы она улыбалась.
Они стоят в прихожей, студеный воздух пробирается через дверь, которую Дэвид не до конца закрыл, снег с его ботинок стаивает на теплый пол. Он в шортах и футболке, хотя погода на улице уже зимняя, и Мартина, смущенная интимностью вида жестких волос на его икрах, поднимает взгляд. Дэвид работает рейнджером в Службе национальных парков и, наверное, привык часто находиться на воздухе, на жаре летом и на холоде зимой, но его покрывшиеся мурашками голые ноги – будто брешь в броне, признание собственного отчаяния. Щель в паркете засасывает собравшуюся у его правой ноги лужицу, втягивает воду во внутренности дома в викторианском стиле.
– Мне очень жаль. – Звучит по-идиотски, ведь что это вообще значит? Что она принесет им запеканку? Что жалость каким-то образом поправит случившееся? Эти слова, еще более пустые, чем обычно, повисают между ними в воздухе.
Дэвид переминается с ноги на ногу, и с его ботинок валится очередной комок снега. Снова влага, из-за которой и так вздыбившийся дубовый пол вздыбится еще больше. Рыжие волосы Дэвида с выцветающими на висках прядями торчат жирными клочками, а в глаза Мартины он вперился взглядом, похожим на слишком крепкое рукопожатие, которое он не желал ослабить.
– Нам нужна твоя помощь. Нору увезли в тюрьму.
Мартина молча смотрит на него, стараясь сохранить на лице бесстрастность. Это всегда было одним из ее преимуществ как юриста: никто не мог понять, что она думает.
– Ей всего тринадцать, – говорит он. – Она ребенок. В таких случаях должен быть другой порядок.
– Дэвид, я через пару месяцев выхожу на пенсию. Я могу направить вас к адвокату, который справится лучше меня. У меня было только одно подобное дело, да и то покушение на убийство.
Она не может брать новых клиентов. Ей семьдесят два, и она устала, устала от пошлых разводов, грызни за опеку, исков за просроченную арендную плату, устала писать завещания для обеспокоенных родителей, составлять договоры для новых магазинов алкогольных напитков, защищать лыжников-любителей, распивающих спиртное в общественных местах. Последние несколько лет она кажется самой себе каким-то грехоприимцем: защищает своих клиентов, что бы они ни совершили, хранит их секреты. В какой-то момент волшебство от того, что она, будучи юристом, с максимальной отдачей представляет чьи-то интересы, полемизирует, приводит доводы, ищет компромисс, – это волшебство рассеялось. Постепенно Мартина передавала клиентов купившей ее практику юристке – молодой женщине, все еще жадной до работы, которая только выстраивает клиентскую базу. И Мартина знает, что Дэвид об этом знает, потому что Лоджпол – маленький городок. Здесь все всё обо всех знают.
В ответ Дэвид смотрит на нее с таким же бесстрастным выражением.
– Энджи знала, что ты так скажешь. Но Норе нужен адвокат.
«Да, – думает Мартина. – Но только не я». Только не в случае этой семьи. Но все-таки Нора еще ребенок. Ее не должны держать в камере. А женщина, которая купила ее практику, не занимается уголовными делами, а передает их юридической фирме в Уэринге в часе езды отсюда. Она из этого нового поколения, которое делает только то, что хочет, как будто марать руки выше их достоинства.
– Энджи говорит, что тебе стоит взять это дело из-за Дианы. У нас не хватит денег нанять кого-то другого. Мы уже заложили дом второй раз, чтобы оплатить лечение Нико. Или ты, или ей назначат государственного защитника.
Мартина предвидела это и кивнула, не желая показаться воодушевленной или, того хуже, загнанной в угол и оттого обязанной согласиться.
– Подожди тут. Дай мне пять минут, я оденусь.
Он тоже кивает и складывает руки на груди, погруженный в собственные круги ада, непроницаемый для ветра, который теперь врывается в открытую дверь, и Мартина решает не просить Дэвида ее закрыть.
Когда Мартина и Дэвид идут по парковке к тюрьме, она радуется одному: что город еще спит. Как только он проснется, их закрутит смерч всеобщего внимания, и не только от любопытных соседей. Когда Мартина защищала ту шестнадцатилетнюю девушку, бросившую младенца, больше всего она ненавидела взаимодействие с прессой, со всеми этими репортерами, которые ищут громкую историю, ищут, кого бы обвинить. Что, как, почему. Кто виноват. Мать-подросток. Или отец-подросток. Или государство, которое недостаточно информирует людей о законах, освобождающих от уголовной ответственности за отказ от новорожденного ребенка. Или она сама, потому что представляет интересы преступницы. Или мать матери-подростка. Все эти пальцы теперь будут показывать на Нору, Энджи и Дэвида. И возможно, в очередной раз на Мартину. Мгновение она колеблется, затем открывает ведущие в вестибюль стеклянные двери и входит внутрь.
Это не совсем вестибюль, учитывая, что тюрьма всего лишь придаток их небольшого полицейского участка, построенного в шестидесятые рядом с новым тогда зданием суда из красного кирпича. Стеклянные двери почти не защищают от холодного воздуха. Энджи по крайней мере в расстегнутом пуховике, который съехал с одного плеча, но она, как и Дэвид, в шортах и футболке – может, в них она и спала. Когда-то Джулиан любил Энджи, а Энджи любила Джулиана (двадцать лет назад они вместе учились в школе), и Мартину затапливает внезапная нежность, которая сильнее ее нерешительности браться за это дело. Энджи, кажется, не замечает, что дрожит, и Мартина натягивает пуховик ей на плечо и застегивает, осторожно убрав ее непричесанные волосы. Свет флуоресцентных ламп придает лицу Энджи землистый оттенок, и Мартина практически видит, какой та будет в будущем, постаревшая или перед самым погребением. Невообразимая боль, которую, должно быть, чувствует Энджи, засасывает Мартину, заставив на мгновение забыть, что она здесь по работе.
– Мне так жаль. – Пустые слова снова вырываются у нее изо рта прежде, чем она успевает их удержать, но Энджи их не слышит: она уже подошла к двоим сидящим за конторкой полицейским.
– Я хочу увидеть дочь.
Тот, что постарше, Игнасио, прочищает горло. По опыту Мартина знает, что он грубоватый, но справедливый. Но он, похоже, растерян и толком не знает, как быть с девочкой-подростком, которая застрелила брата.
– Не знаю, разрешено ли это, миссис Шихан.
– Разрешено, конечно, – отрезает Мартина. – Норе тринадцать.
– Шериф сказала, что съездит принять душ и вернется. Решает она.
– Моя дочь не должна сидеть в камере. – Голос у Энджи дрожит, и она оглядывается на Дэвида, ища поддержки. Он сжимает ее ладонь, но молчит, возможно боясь, что его голос тоже дрогнет и выдаст, что он и сам не знает, где должна находиться его дочь.
– Больше ее сажать некуда. У нас нет другого охраняемого места для ребенка, который… – Игнасио запинается и замолкает. Ему, кажется, не хочется договаривать фразу вслух.
– Для таких случаев есть свой порядок, – говорит тот, что моложе, Колин, и кивает, как будто это подкрепит его слова. – Должен быть. Миссис Дюмон права. Здесь ребенка держать нельзя.
Игнасио фыркает от раздражения, или досады, или от того, что он, как и Дэвид, сомневается, как быть, и Мартина выступает вперед, потому что все это просто смешно.
– С адвокатом ей видеться можно. – Она постукивает пальцами по конторке и стоит так прямо, насколько позволяет ее усыхающее тело. – Дайте мне с ней встретиться, иначе я позвоню судье Кастро, и он быстро узнает, что творится в этом участке.
Наконец Игнасио кивает Колину, и тот ведет Мартину за конторку и дальше по коридору. Линолеум скрипит под ее влажными ботинками, и сложно сказать, то ли видавший виды пол на самом деле серого цвета, то ли покрыт слоем грязи. Этот скрип действует Мартине на нервы, и она пытается сделаться меньше и легче и шагать тихо, осторожно опуская ноги, но прежде чем ей это удается, они проходят коридор и попадают в тюремный блок с цементными полами.
– Можете поговорить в камере. – Колин отпирает дверь и жестом показывает Мартине входить.
Нора смотрит в пол. Ее голые руки в таких же мурашках, что покрывали ноги Дэвида, из каждой торчит крохотный волосок, ищущий тепла, или утешения, или чего-то кроме этой реальности. Ее волосы, более рыжие, чем у Дэвида, свисают на спину, как нитки пряжи. Ее плечи едва заполняют футболку, как будто они всего лишь вешалка в шкафу.
– Дайте ей одеяло или толстовку – хоть что-нибудь! – кричит Мартина вслед Колину, надеясь, что он ее слышит.
Она садится на край жесткой скамьи лицом к Норе. То дело о брошенном ребенке она взяла только потому, что никто больше не хотел, и в уголовном праве она разбирается слишком плохо, чтобы защищать обвиняемого в убийстве. Она понятия не имеет, с чего начать, что говорить.
– Нора, ты меня помнишь? Меня зовут Мартина Дюмон. Я… Я подруга твоей мамы, она попросила меня поговорить с тобой. Я буду твоим адвокатом.
Разве они с Энджи подруги? Когда-то Мартина дружила с ее матерью, и после смерти Дианы они сообща сделали все, чтобы Энджи и Джулиан расстались. Если сказать, что она «мать бывшего твоей мамы», Нора ничего не поймет, да для нее это и не важно. Придется обойтись «подругой».
Норин взгляд, по-прежнему направленный в пол, бегает туда-сюда, словно она высматривает что-то в цементе.
– Как ты? – спрашивает Мартина, ее голос смягчается. Не имеет значения, что там у нее было с их семьей. Нора всего лишь ребенок. Мартина снимает куртку и набрасывает Норе на плечи.
– Ты здесь ненадолго. Как только шериф вернется, она отвезет тебя в Центр содержания несовершеннолетних правонарушителей округа Пиньон – там содержатся все малолетние преступники из западного Колорадо, пока ждут суда. Там ты будешь с другими детьми. Ты не должна сидеть в камере. – На словах «малолетние преступники» Мартина морщится. Согласно юридическим терминам, Нору следует называть именно так, но это звучит одновременно и хуже, и лучше, чем должно бы. Какому ребенку захочется, чтобы его называли малолетним преступником? С другой стороны, Нора – гораздо больше, гораздо хуже, чем малолетняя преступница.
– Шериф скоро приедет, и тогда мы сможем встретиться только завтра, так что нам нужно поговорить сейчас, – продолжает Мартина. – Я знаю, что ты всю ночь не спала и устала, но мне нужно задать тебе несколько вопросов, хорошо? Все, что ты скажешь, будет считаться адвокатской тайной. Это значит, что я не имею права ничего никому рассказать и ты можешь мне довериться.
Нора не двигается, ее бегающий взгляд теперь застыл и смотрит в никуда. Мартине доводилось представлять интересы детей и раньше, но это были подростки постарше, пойманные на продаже травы и спиртного или на вождении в состоянии алкогольного опьянения или под действием наркотиков. Что тринадцатилетняя девочка понимает в адвокатской тайне? Понимает ли Нора, что́ совершила и какие последствия влечет за собой убийство?
– Можешь рассказать, что случилось вчера вечером у вас дома? Что случилось с Нико?
Нора похожа на незаконченную статую, застывшую мраморную фигуру, в которую скульптор забыл вдохнуть жизнь. Мартина держит лицо, но молчание между ними разрастается, и она чуть подвигается на скамейке.
– Может, тебе будет легче отвечать только «да» или «нет»? Давай попробуем. Ты позвонила в службу спасения и сообщила, что застрелила Нико?
Тишина.
– Что ты сказала диспетчеру?
Снова тишина.
Каким-то образом Мартина уже сбилась и задала вопрос, на который не ответишь «да» или «нет». Черт. Она пытается еще раз.
– Твой папа хранит дома рабочее оружие?
Нора не только не отвечает, она даже не кивает и не качает головой. Она будто в прострации.
– Ты стреляла из пистолета? Выстрел произошел по ошибке?
Мартина замечает, что ее тон стал более резким, и заставляет себя замолчать и подумать, что ей известно. Возможно, Норе понадобится guardian ad litem – опекун-представитель: ее родители не смогут представлять ее из-за конфликта интересов, так как они родители и убийцы, и жертвы. И ей совершенно точно понадобится детский психиатр. Нора выстрелила в Нико в упор три раза: в глаз и дважды в грудь. Заявить в суде, что это несчастный случай, практически невозможно. А если Нора сделала это намеренно, у нее, должно быть, случился психологический кризис. Иначе тринадцатилетний ребенок не совершил бы такого. Можно ли заявить, что Нора невиновна по причине невменяемости и настоять, чтобы ее поместили в психиатрическую больницу, где ей окажут помощь? Мартина слышала, что такие прения сложно выиграть, но, возможно, само наличие психического расстройства уменьшит потенциальный срок, может, ей не дадут пожизненное. С другой стороны, что она вообще может заявить в суде, если Нора с ней не разговаривает?
Мартина закрывает глаза и пытается вспомнить, когда она видела Нору в последний раз, найти хоть какой-нибудь обрывок информации, который помог бы беседе, но в голове возникает мешанина воспоминаний, в основном о Нико. О Нико до того, как ему поставили диагноз: когда он был сплошные коленки и локти, будто его тело вразнобой пустило побеги, спеша вытянуться прежде, чем он будет к этому готов, когда улыбался с первой полосы журнала «Лоджпол леджер», получив звание «Лыжник года среди юношей». Еще раньше – семилетняя Нора и восьмилетний Нико в местном кафе-мороженом. И давным-давно – малыш Нико, спустя пару лет после свадьбы Энджи и Дэвида, съезжает с горки на детской площадке. Мартина изгоняет из мыслей Нико, снова сосредоточивается на Норе и говорит первое, что приходит в голову:
– Я живу в противоположном от вас конце города, около кладбища. Я там гуляю по утрам с Джеком, моей собакой.
Тишина.
– Иногда я вижу сов. Вчера вечером, когда я возвращалась с прогулки, у меня на крыше сидел виргинский филин. – Мартина находит в телефоне фотографию и увеличивает, чтобы Нора могла рассмотреть на карнизе сову, частично скрытую ветвями тополя, который возвышается над ее домом.
Нора отстраняется и закрывает глаза, и Мартина убирает телефон.
– Мне жаль, – говорит она, и эти слова больше не пустые. Она накрывает ладонь Норы своей. – Это будет непросто.
– Полиция забрала кое-какие вещи, – говорит Дэвид, – и нам пока нельзя заходить в их комнаты. Они попозже приедут, чтобы еще раз все осмотреть. Мой пистолет они тоже забрали.
Он распахивает дверь в спальню Нико и, не заходя туда, наклоняется вперед. На кровати нет постельного белья, на матрасе, каркасе и на полу – пятна, оставшиеся от совершённого ночью жестокого преступления. Будь Нико девочкой, засохшие красные пятна на белом матрасе могли бы быть менструальной кровью, символом нормального жизненного цикла, а не свидетельством преждевременной кончины. В остальном в комнате порядок, книги на своих местах, ящики комода задвинуты.
– Нико был в постели, когда… Когда все случилось. – Голос Энджи прерывается, и она смотрит на ковер в коридоре. Дэвид не делает ни одного движения, чтобы утешить ее, не берет за руку, не гладит по спине. Он либо стоически держится, либо ошеломлен, и Мартина, которая и сама несколько ошеломлена, смущенно отводит взгляд и осматривает спальню.
Типичная комната четырнадцатилетнего мальчишки: на одной стене – постер с «Феррари», еще один – с лыжником, и футболка Месси. Но на верхней книжной полке – целый ряд старых мягких игрушек, все в виде птиц: попугай всех цветов радуги, страус, чья плюшевая шея не хочет держаться прямо, закутанный в американский флаг белоголовый орлан. Другие птицы, уже двухмерные, сидят на изображенном на стене дереве. Его покрытые корой конечности, окруженные зелеными листьями, тянутся от ствола и забираются на потолок и соседние стены. На ветках сидят целые птичьи семьи, в свитых из палочек гнездах зияют раскрытые клювики птенцов, которые надеются, что туда упадет нарисованный червяк. В голубом небе порхает колибри, вместо крыльев – лишь легкий намек, кисть художника едва запечатлела их непрерывное движение. На верхушке дерева – бесформенная сова. Теперь Мартина понимает, почему Нора так отреагировала на фото.
– Нико любил птиц?
Дэвид кивает.
– С детства, с тех пор как начал смотреть «Улицу Сезам». Большая Птица, помните? Когда он научился читать, то брал в библиотеке все книги о птицах. Мы думали, он это перерастет, но в конце концов он стал увлекаться хищными птицами, потому что один раз катался на лыжах на горе, которая так и называется – Хищные птицы. Он копил на лагерь, где занимаются соколиной охотой, хотел поехать следующим летом.
– Энджи, у тебя прекрасно получилось, – говорит Мартина. В старших классах Энджи отлично рисовала, и Мартина слышала, что она даже выиграла стипендию в Род-Айлендскую школу дизайна, а после выпуска работала в галерее в Сохо.
– Нора тоже помогала, – говорит Дэвид. – Пыталась, по крайней мере.
Энджи сжимает зубы.
– Это дерево я нарисовала для Нико, когда он был маленьким, а потом каждый год на его день рождения дорисовывала. Когда ему исполнилось четырнадцать, я нарисовала сокола, но однажды, когда я повезла Нико к врачу, Нора пробралась сюда и попыталась сделать его покрупнее. В итоге он стал выглядеть как непонятно что, и я временно превратила его в сову. Обещала Нико, что перерисую его, когда будет время.
– Она просто хотела помочь. Если бы ты разрешила, когда она спрашивала, ничего бы не случилось, – бормочет Дэвид. Энджи сверкает на него глазами, и он поворачивается к Мартине. – Нора тоже любила рисовать. То есть любит. Она любит рисовать.
– И она любила Нико, – говорит Энджи. – Это все какой-то бред.
– Можно мне посмотреть комнату Норы? Вдруг там есть что-то, что пригодится для защиты.
Энджи смотрит в коридор, но ее глаза остекленели, помутнели и уставились в никуда, как будто она вообще не здесь.
– Она любила Нико, – повторяет Энджи.
Дэвид поворачивается, открывает дверь в расположенную напротив спальню Норы и снова останавливается на пороге: путь ему преграждает лента.
– Сюда входить тоже нельзя.
Комната Норы совсем не такая, как у Нико. На полу, рядом с незаправленной кроватью, валяется скомканное одеяло. Стены и боковые стенки небольшого комода завешаны рисунками и набросками, в основном с видами рек и гор, из открытых ящиков свисают футболки и джинсы, как будто здесь разорвалась начиненная одеждой бомба. Мусорную корзину переполняют смятые бумажки, банки из-под газировки и пустые пакеты из «Беас маркет».
– Она не любит убираться, – говорит Дэвид.
Мартина кивает.
– Как и все подростки.
– У нее в комнате я ничего не нарисовала, потому что, когда она родилась, у меня стало двое детей, – говорит Энджи, складывая руки на груди. Ее лишенный эмоций голос не вяжется с оборонительной позой. – Времени рисовать не было. И она с самого детства просила вешать на стены свои рисунки.
– Ее планшет и телефон забрали, все вещи из рюкзака тоже. Но ее кисти и краски здесь. – Дэвид показывает на книжную полку в углу.
– Когда закончится первоначальный этап расследования, я бы хотела вернуться и тщательнее все здесь осмотреть, – говорит Мартина.
– Хотите чаю? – спрашивает Дэвид. Он берет Энджи за локоть и подталкивает к кухне.
– Можем поговорить о Нико, пока чай заваривается, – говорит Энджи.
«О Норе, – думает Мартина. – Мы можем поговорить о Норе. О том ребенке, который у тебя остался. О дочери, которую меня наняли защищать».
Пока Дэвид кипятит воду, Энджи и Мартина смотрят в окно на тополь, чьи ветви сплошь покрыты золотистыми листьями, скукоженными и темными по краям, – настоящее дерево с настоящими птицами. С двух ветвей свисают наполненные семечками кормушки, куда устремляются дрозды и синицы, а потом, вспугнутые вороном, облетают их стороной.
– Это было любимое место Нико – здесь, а не перед «Иксбоксом». Здесь он делал уроки, отвлекался на птиц. – Дэвид протягивает Мартине и Энджи дымящиеся кружки, и все садятся за дубовый кухонный стол. Его поверхность покрыта царапинами и вмятинами, а в одном из углов вытравлено имя Энджи. Это стол из детства, доставшийся ей от матери, Ливии, тот самый стол в той самой кухне, где Мартина и Ливия обычно сидели и пили кофе, когда еще были подругами. – Всегда, кроме начала лета, когда прилетают голубые сойки и крадут у дроздов яйца или птенцов, если они уже вылупились. Сойки их едят. Птенцов. Нико любил хищных птиц, но почему-то терпеть не мог соек из-за того, что они едят дроздят. Для мальчика он был очень чувствительным.
Дэвид кладет себе в кружку три ложки сахара.
– Мне лично не жаль дроздов. У них целый лес, в котором можно спрятать гнезда, но каждый раз они вьют их здесь.
Пока Дэвид бормочет, Мартина потягивает чай, но от предложенного сахара отказывается. С тех пор как она последний раз была в этом доме, прошло двадцать пять лет, и теперь у нее изжога от неловкого дежавю. Мартина больше не хотела бывать в этом доме – неважно, живет в нем Ливия или уже нет.
– Что вы можете рассказать о Норе?
Энджи и Дэвид непонимающе смотрят друг на друга, а потом Дэвид, будто не слышал вопроса, говорит:
– Мы уже рассказали, как все было.
– Да, но мне нужно узнать больше о Норе, чтобы понять, как построить защиту. Вопроса, виновна она или нет, не стоит. Она позвонила в службу спасения и сказала, что застрелила брата. Это признание, и суд сочтет его таковым. – Дэвид с вытянувшимся лицом кивнул, и Мартина продолжает: – Нам нужно понять, какая линия защиты для нее самая лучшая, чтобы…
– Это случайность, – перебивает Энджи. – Они наверняка просто баловались с оружием Дэвида.
Дэвид кладет свою ладонь на ее.
– Давай послушаем, что скажет Мартина.
– Что ж, окружной прокурор, возможно, будет настаивать, что это было намеренно, так как выстрела было три, и, поскольку направлены они были Нико в сердце и в голову, ему это, вероятно, удастся. – Мартина говорит как можно мягче, формулируя фразы в пассивном залоге, чтобы не расстроить Энджи и Дэвида еще больше. Прокурор будет настаивать, что Нора стреляла намеренно, ведь она выстрелила в Нико в упор три раза, но сказать это прямо – значит сделать только хуже. – Поэтому, раз мы не можем заявить, что это случайность, нужно выяснить, в каком состоянии была Норина психика, может ли Нора предстать перед судом или же ее психологическое состояние позволит уменьшить срок, который она будет отбывать.
– Срок, который она будет отбывать, – повторяет Дэвид, будто проверяя, как звучат эти слова.
Это специализация Джулиана, и Мартине хотелось бы подавить гордость и позвонить ему, но он уже столько раз наотрез отказывал. Они не стали друг другу чужими, не совсем, но если она попросит помощи от лица его бывшей девушки, с которой он не виделся со школы, это вряд ли поможет им наладить отношения. Она дает лучший ответ, который приходит ей на ум.
– Какой-то срок ей отбыть придется, потому что это убийство. Если представить правильные факты, предположить, что в суде все пройдет наилучшим образом, и в зависимости от того, признает ли Нора вину, возможно, нам удастся сделать так, чтобы ее отправили отбывать наказание в психиатрической больнице, где ей окажут помощь. Для этого мне нужно знать все, что вы можете рассказать. Что Нора любит делать в свободное время, как она учится. Какой у нее характер и не было ли в нем в последнее время перемен. Ладила ли она с Нико.
Дэвид обхватывает кружку, и комнату заполняет молчание. Мартина прокашливается, но ждет, и он, начав говорить, не замолкает целый час. Она делает пометки в своем желтом юридическом блокноте: Нора любила Нико, Дэвид сразу хочет это прояснить. Каждый раз, услышав «Нора любила Нико», Мартина рисует синей ручкой звездочку, и, когда Дэвид замолкает, у нее в блокноте десять звездочек, почти все смазаны. Получилась мешанина из фактов: Нико и Нора – ирландские близнецы, родились с разницей всего в одиннадцать месяцев, они все делают – делали – вместе. Любили фэнтези, особенно марвеловские фильмы и «Гарри Поттера». Играли с друзьями в видеоигры. Нора слушает рэп и поп, но терпеть не может кантри. Оба были в команде по лыжам, но Нико катался лучше. Играли в футбол. Нора была… Нора – хорошая девочка. Эта фраза собирает семь смазанных звездочек. Нора любила… Любит рисовать, прямо как Энджи. Она принимала лекарства от депрессии, потому что в прошлом году начала много времени проводить у себя в комнате и перестала общаться с семьей. Это произошло сразу после того, как Нико поставили диагноз… Тут Энджи перебивает Дэвида и говорит:
