Read the book: «Отчаянный разум»

Глава

Посвящается всем храбрецам, что отважно борются с собственным разумом и неустанно верят в бесценный дар жизни.

Плейлист

Harbar

Moonflower

Sunsleep

Dive

LANY

The older you get, the less you cry

SWIM

Slow Down

Memphis May Fire

You & Me

True North

Burn

Boy in Space

7UP

Asiah

Number One

Cemetery Sun

Visions

Инна Мис

Отчаянный разум

Мы все рождаемся сумасшедшими. Кое-кто им остается…»

(Эстрагон – герой пьесы «В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета)

Пролог

Точка невозврата

Лезвие ножа блеснуло в руке двенадцатилетнего мальчика — не угрожающе, не играючи, а просто как факт, к которому сводилась вся его Вселенная в эту секунду. Кирилл сидел за массивным белым столом просторной столовой интерната, где голоса сливались в единую, неразборчивую массу, и даже не пытался вычленить из неё отдельные слова. Зачем? Слова принадлежали другому миру — тому, в котором люди ещё чувствовали.

Шесть месяцев назад этот мир для Кирилла закончился.

Он смутно помнил, как оказался здесь, в этом доме с плесневелыми стенами, где слишком много чужих детей и слишком мало чужого тепла. Но голос незнакомой женщины звучал в нём, как защёлкнутый механизм, — повторяясь и повторяясь без его разрешения, ночью и днём, в тишине и в гомоне:

— Твои родители погибли, малыш. Тебе придётся поехать с нами.

Иногда по утрам, пока трое соседей по комнате ещё спали, Кирилл долго лежал, разглядывая старые деревянные полки, провисшие сетки кроватей, слушая, как по коридорам ползёт запах подгоревшей каши. И в эти минуты он не мог понять — проснулся он или продолжает спать. Комната выглядела нереально, плывущей, словно отражение в воде, по которой кто-то провёл рукой. Он знал, что живёт, — но знать и чувствовать — разные вещи, и второе у него отняли.

Бывали дни, когда он просыпался другим.

Не лучшим — другим. Словно кто-то переключал внутри него тумблер, и тоска, давившая на грудь бетонной плитой, внезапно отступала, а на её месте поднималось что-то странное, горячее, похожее на предгрозовое электричество в воздухе. В такие дни он не чувствовал голода — не потому, что отказывался, а потому, что тело казалось неважным, лишним, словно кожа мешала чему-то, рвущемуся наружу. Мысли неслись быстрее, чем он успевал их ловить, складывались в фантастические конструкции, и мир вокруг приобретал болезненную, нездешнюю ясность: каждый звук — оглушителен, каждый цвет — кислотно-яркий, каждый запах — до тошноты. Он мог смотреть на трещину в стене и думать о ней час, и трещина казалась ему смыслом, посланием, знаком. А потом наступала ночь, и ясность исчезала, как свет в зеркале — не выключалась, а именно исчезала, оставляя после себя гнетущую, вязкую пустоту, в которой не было ни звука, ни цвета, ни запаха — только то самое «прекрати существовать», которое он не мог ни прогнать, ни назвать своим.

Это были два разных Кирилла, и он не знал, какой из них настоящий.

Ночные всхлипы — тихие, нечаянные, — выдавали его с головой. Соседи по комнате смотрели как на психа, и он соглашался: да, пожалуй, это так. Но сказать это вслух означало бы признать, что внутри что-то сломалось, а для этого нужен был тот, кто захотел бы слушать. Строгая, с виду участливая директриса Анна Петровна не спрашивала о подобном. Она поднимала его по утрам, следила, чтобы ел, отчитывала, когда не ел, — и всё это с выражением человека, выполняющего должностную инструкцию. Их было слишком много, сирот, чтобы интересоваться переживаниями каждого.

— Смотри у меня, паршивец! — пригрозила Анна Петровна, с силой поставив полную тарелку макарон на крашеный стол. — Ещё раз узнаю, что ты ничего не ешь, и пеняй на себя! Следующую ночь проведёшь на крыльце. Может, тогда начнёшь ценить еду, которую для тебя готовят.

За её спиной в проёме раздачи сновали угрюмые поварихи, помешивая что-то в огромных чанах и звеня посудой. Кирилл поднял светло-карие глаза к лицу высокой сбитой женщины с тёмной стрижкой. Спокойствие в его взгляде было подобно утреннему прибою — ровному, почти блаженному, — и от этого спокойствия Анне Петровне стало не по себе, хотя она не смогла бы объяснить почему. Ни она, ни кто-либо другой не подозревали, что за этой стеклянной гладью скрывается медленно разрушающийся мир, где приливы и отливы сменяют друг друга с пугающей, непредсказуемой скоростью. Выдержав суровый взгляд, парнишка принялся ковырять макароны с сыром, пока директриса не издала тяжёлый вздох и не отправилась по своим делам.

Из шума столовой можно выудить массу информации: кого наказали, кто попался на краже, кто ввязался в драку, а кто снова попытался перелезть через забор, использовав крышу подсобного здания. Если бы Кирилл мог обращать внимание на что-либо, кроме своих чувств. Ему хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть в вентиляции вместе с паром, клубящимся над кастрюлями. Или стекать в канаву вслед за дождевыми ручьями. А лучше всего — просто исчезнуть, стать ничем, отключиться, перестать чувствовать, потому что терпеть одну только тоску стало невыносимо. Вчера он не мог встать с кровати — ноги не слушались, словно ватные, и весь день промелькнул как одна серая, бесцветная минута. А сегодня утром он вдруг ощутил, что может всё — что мир открыт перед ним, что боль отступила, что нужно лишь потянуться… и потянулся, и не поел, потому что еда была слишком медленной, слишком скучной, слишком мёртвой для того, что кипело у него внутри. Но кипение уже стихало, и на смену ему снова поднималась пустота — медленно, как вода в затапливаемом подвале.

— Опять злишь нашу грымзу? — усаживаясь задом на соседний стол, Макс Савин водрузил потёртый ботинок на край свободного стула, а его приятели привычно обступили парня с каждой стороны.

Макс был из тех подростков, про которых говорят «сложный», и на этом закрывают разговор. Бунтарь из девятого «Б», местный главарь, которого боялись почти все. У него не было друзей — лишь те, кто стремился занять его место, и те, кому он позволял находиться рядом. Никого он не щадил, и каждый, кто осмеливался нарушить его планы, получал по заслугам. Все знали: у Макса на всё есть причина, и лучше не вставать у него на пути.

Но мало кто знал, что за этой бронёй скрывалось нечто противоположное — болезненная, почти навязчивая потребность замечать тех, кто не мог постоять за себя. Он не мог это объяснить и не пытался. Просто иногда что-то внутри — глухое, тянущее, из детства, которое он не любил вспоминать — заставляло останавливаться рядом с тем, кому было хуже всех. Он не знал, что с этим делать. Не умел утешать, не умел быть мягким. Но пройти мимо — не мог.

В силу своего непростого состояния Кирилл смотрел на кучку наглых подростков почти безразлично.

— Дерзкий, да? — блондин не отреагировал ни на одно слово, даже не поднял головы. — Ты бы поел, а то скоро совсем прозрачным станешь, как тетрадный лист, — посоветовал Макс, нависая над столом Кирилла, словно тяжёлая грозовая туча, пока его друзья взрывались смехом. — Думаешь, ты здесь самый умный? — он окинул взглядом детей, сидящих за соседними столами. — Они как могут стараются держаться, так что и тебе не помешает приложить усилия.

Рука Кирилла внезапно дёрнулась. Будь он «нормальным» — наверняка отреагировал бы, но двигаться или говорить хотелось ещё меньше, чем есть. Поэтому, сжимая столовые приборы, он лишь отрешённо уставился на свои руки, словно они были частью каменной статуи.

— Почему молчишь? — Макс оттолкнулся от гладкой, отполированной поверхности и выпрямился, поражённый холодным, как бетон, безразличием. Никто прежде не позволял себе подобного поведения рядом с ним. Все либо дрожали от страха, либо бросались в атаку, но никогда не игнорировали — это выводило из себя. Но странно: злость, которая обычно поднималась мгновенно, как ртуть в термометре, на этот раз смешалась с чем-то другим. Макс нахмурился, пытаясь всмотреться в бледное, истощённое лицо. Ровные, когда-то мягкие черты теперь скрывала мрачная маска. Белокурый мальчишка с приятной внешностью казался воплощением общей боли этого места, и Макс ощутил знакомое, тянущее — то самое, из детства, — и захотелось вытрясти из него всю глупость, чтобы он понял: здесь каждый переживает подобное, но жизнь продолжается.

Желание рассеялось, когда блондин поднял глаза.

Посмотрел так, будто окружающий мир только что сгорел дотла. В помутневших янтарных зрачках отражалась вселенская пустота — не та пустота, что бывает от горя, не та, что от обиды. Другая. Абсолютная. Будто кто-то вынул из ребёнка всё содержимое и забыл положить обратно. Ребёнок, который даже после мучительной потери обязан откопать в себе запасные силы, потух, словно фитиль в пустой керосиновой лампе.

Ещё ничто прежде так не тревожило Макса.

— Эй, ты что, оглох? — возмутился Дима — один из приятелей Макса, пнув стул, на котором сидел Кирилл. Когда это не вызвало на его лице ни малейшей реакции, Дима бросил раздражённый взгляд на главаря: — Вот же говнюк! — он сделал шаг к парнишке, но Макс остановил его, приставив руку к груди. — Да что с тобой не так? Что ты нянчишься с этим неудачником? Ты язык проглотил? Тебе задали вопрос!

— Да он псих! — подхватил Рома, до этого молча наблюдавший за происходящим, и пнул ботинком железную ножку стула. — Это, кажется, твои родители погибли на мосту полгода назад? — приятели разом повернули головы. — Это по всем новостям показывали, — ответил он на их молчаливый вопрос. — Его отец, кажется, был какой-то шишкой. Так ведь? — Рома оперся на спинку стула и со всей силы потряс Кирилла. — Отвечай!

— Заткнись, — бросил Макс, и голос его упал, как камень в воду.

Он понимал, как иногда тянет к ситуациям, в которых страдает очередной слабак — просто ради развлечения. Рома вместе с Димой двигались к мальчишке, их шаги были кривыми, возмущёнными, и Макс заметил злобные ухмылки, исказившие их лица. Что-то внутри него — то самое, глухое, тянущее — сжалось.

— Хватит! — один лишь голос Макса заставил приятелей застыть на месте. Всегда заставлял. — Нам пора.

— Почему? — Рома вновь бросил взгляд на Кирилла, презрительно усмехнувшись. — Мы просто хотели поднять парню настроение.

— Я сказал, отвалите! — резко отрезал Макс, заглушив голоса сидящих рядом детей, которые тут же замерли и вжали головы в плечи.

Парни умолкли. В их взглядах читалось разочарование — конец веселью, — но ослушаться не решались. Макса они знали слишком хорошо. Каждый, кто осмеливался нарушить его планы, получал по заслугам.

Но Макс в этот момент думал не о них. Он думал о том, что этот мальчишка — не просто грустит. Он видел грусть. Видел горе. Знал, как выглядит ребёнок, который плачет по ночам. Но здесь было другое — что-то лишённое формы, лишённое ритма, словно внутри Кирилла сломался механизм, который у всех остальных работает сам собой: захотел — обрадовался, испугался — заплакал, разозлился — накричал. У Кирилла не было ни одного из этих эмоций. Только пустота. Макс не мог это сформулировать. Он просто чувствовал: с этим парнем что-то не так, и не так — по-настоящему.

Кирилл слышал их голоса, словно сквозь толстое стекло.

Его сознание заполнили отстранённые мысли, всплывающие отголосками ночных кошмаров. Перед глазами медленно возникала серая масса, словно из воздуха, принимая очертания человеческого силуэта. Как и прошлой ночью, она протягивала к нему размазанную в пространстве руку. Сущность без лица, имени и эмоций могла лишь умоляюще манить мальчика за собой. Он не видел в ней лица, но необъяснимо ощущал: без него она погибнет в страшных муках. Ему нужен кислород, чтобы жить, а ей нужен только он. Манящая тень страдала, металась, содрогалась, и на мгновение почудился далёкий вопль, когда она закружилась над блестящим плиточным полом. Голос тени звучал лишь в его болезненном сознании, но всё, что она говорила, сводилось к простому осознанию: выход есть, и он только один.

Грудь сдавила такая невыносимая боль, что казалось, ещё мгновение — и что-то вырвется наружу, разодрав её на части. В такие секунды мир раздваивался: одна половина кричала, что нужно терпеть, а вторая — холодная, спокойная, почти радостная — шептала, что терпеть незачем. И вторая была громче.

Пока парни медленно шагали к выходу, Макс тоскливо посмотрел на блондина, нахмурившись от его отрешённого вида. Чуть наклонился, сжал хрупкое плечо. Ему оставалось только глубоко вздохнуть и сделать то единственное, что сейчас было нужно несчастному — оставить его в покое. А тому не нужно было ничего.

Чёрная полоса накрыла так, что он ссутулил плечи, словно ощутил на себе всю тяжесть мира, и в попытке заглушить невыносимую боль, медленно опустил под стол столовый нож. Рука дрогнула — и лезвие врезалось в хрупкую светлую плоть. Боль ощутилась где-то далеко, с каким-то сверхъестественным опозданием, будто тело уже не вполне принадлежало ему. Алые капли брызнули, словно искры из костра, и ручейки потекли по рукам, пропитывая тёмную ткань джинсов, заливая белые кеды, стекая между плитками.

Последний выброс адреналина обрушился на голову, заставив замереть в ледяном ужасе от собственного решения. Физические рефлексы сработали, будто сигнал тревоги, дыхание стало прерывистым, а тело сотрясала дрожь от пронизывающего холода. На мгновение мир снова стал реальным — острым, чётким, невыносимо громким — и Кирилл понял, что сделал. Или не понял. Или понял, но не мог остановиться. Мысли метались, как рыбы в сачке, — слишком быстрые, слишком яркие, слишком много, — и среди них, как сквозь трещины, проступала та, другая, холодная, что шептала: «хорошо, правильно, наконец».

Громкий, пронзительный девичий крик заставил Макса остановиться посреди коридора. Столовая наполнилась испуганными вздохами и встревоженным гулом голосов. Он ворвался обратно как раз в тот момент, когда блондин рухнул на пол вместе с железным стулом, наполнив помещение грохотом. Крики и плач ударили по груди, пробуждая каждую нервную клетку.

Макс очнулся от ступора, когда физрук выкрикнул что-то невнятное с другого конца комнаты, и бросился в кухню, едва не сорвав стальную ручку с двери. Схватил стопку полотенец, пока поварихи с разинутыми ртами выглядывали из-за раздачи, и, подавив брезгливость, опустился коленями на окровавленный пол, а затем крепко замотал изрезанные руки парнишки.

Анна Петровна с пронзительным криком бросилась к ним, спотыкаясь на каблуках. А Макса охватила знакомая сцена — и детская боль, которую он так долго заглушал, поднялась из глубины, как вода из прорванной трубы. Он сжимал руки мальчишки и думал только об одном: поздно. Опоздал. Не успел.

Не спас.

Глава 1

Осколки ночи

Под мерцанием стробоскопов ритм диджея проникал под кожу, заставляя Алину невольно покачиваться в такт, даже сидя за барной стойкой. Оглушительная музыка не оставляла толпе ни единого шанса — она разжигала молодые тела, полностью заполнив танцпол: здесь не нашлось бы места даже для монетки. Свою монетку девушка подбросила в тот миг, когда уговорила сводного брата остановиться, заметив яркую неоновую вывеску «Галактика».

В клуб она попала впервые. Подобные места были для неё далёким и почти мифическим континентом, чьи берега манили и пугали одновременно. Учёба в медицинском забирала все силы, да и не была Алина из тех, кто ищет приключений, чтобы прожечь будущее. Она приехала в этот город из родительского дома — маленького, привычного, уютного мира, где пахнет маминым хлебом и папиными трубками, — и думала, что проведёт эту ночь в тишине, перебирая старые учебники и гуляя по знакомым улицам. Но завороженная яркими огнями мегаполиса, стала умолять брата заглянуть в сверкающий клуб «на минуту». Юра согласился — и теперь сам не понимал, почему. Может, потому что всегда старался угодить младшей сестре. Между ними не было общей крови, но была странная, почти семейная мягкость: Юра мог спорить с кем угодно по любому поводу, но Алине почти никогда не отказывал. Она, в свою очередь, принимала это как должное — как принимают тёплый ветер или привычный свет в окне. Ей и в голову не приходило, что за этой мягкостью скрывается совсем иное.

Семейный адвокатский клан Розиных не смог удержать синеглазую красавицу в своих крепких руках: её мечтой с детства была карьера врача. И пусть профессия казалась достойной, специализация, которую выбрала девушка, стала причиной долгих споров с отцом — он тщательно оберегал единственную дочь. В конце концов его сердце смягчилось, и он отпустил её в большой город — но лишь под чутким надзором Юры.

Сводный брат, в отличие от Алины, полностью погрузился в работу отца и его адвокатской кампании. Выучился, стал успешным юристом и открыл в большом городе отцовский филиал, которым заведует по сей день. Юра был из тех, для кого успех — не цель, а воздух. Он двигался вперёд методично, без срывов и сомнений, и всегда знал, что следующий шаг будет точнее предыдущего. Иногда Алина поражалась, как легко он находит общий язык с отцом там, где она совершенно терялась, — как будто говорил на языке, которого она не понимала, но который почему-то был родным для обоих мужчин. Юра умел быть нужным. Умел оказаться рядом в правильный момент, сказать правильные слова. И если интересы семьи вдруг расходились с его собственными — он находил способ развернуть ситуацию так, чтобы совпало. Не злодейски, не цинично — просто с такой спокойной уверенность, что никто не успевал заметить, как всё повернулось в его сторону. Для Алины Юра был братом — умным, надёжным, иногда невыносимо правильным, и этим всё сказано.

Возможно, только потому, что Юра давно стал полноправным жителем мегаполиса и имел квартиру, оставшуюся от бабушки, отец смог отпустить девушку из своего гнезда. Он знал: Юра не позволит случиться чему-то плохому с Алиной.

Брат неподвижно сидел рядом, с каменным лицом наблюдая за разгорячённой толпой молодёжи. Всем своим видом он выражал желание поскорее покинуть это место. Скосив глаза на парня, девушка усмехнулась. Этот чистюля до мозга костей привык к выглаженным рубашкам, дорогим парфюмам и идеально подобранному стилю. Всегда в костюме, всегда сдержанный, он просто не умел повышать голос, не принимал конфликты и не делал ничего, что могло хоть как-то повлиять на репутацию. Обвинений в свою сторону он бы попросту не пережил. Но в этот клуб всё-таки зашёл. Ради неё. Алина знала это и была ему благодарна — по-сестрински, тепло, без задней мысли. Она не видела, как он смотрит на неё, когда она не замечает. Не видела, как его взгляд задерживается на изгибе шеи, когда она убирает волосы. Не видела, как в его глазах на секунду проступает что-то жадное и беспомощное, что он тут же прячет за привычной маской спокойствия. Юра любил её — не как брат, не как друг, а как человек, однажды увидевший свет и с тех пор не способный отвести глаза. Он понимал: это запретно, это невозможно, это разрушит всё, что он строил. И всё равно — каждый раз, когда она смеялась, что-то внутри него содрогалось, как струна под пальцами. Он никому об этом не говорил. Даже себе — старался не говорить.

Набравшись смелости после половины коктейля, девушка легко влилась в танцующую толпу. Её яркая, лучистая улыбка невольно заставила брата улыбнуться в ответ, несмотря на раздражение, вызванное духотой и едким смешением запахов. Плавные изгибы её фигуры пробуждали в груди странное сочетание тупого давления и восторга. Никогда прежде он не позволял себе смотреть на Алину таким взглядом. Чёрное, словно ночное небо, платье, сияющее россыпью страз, обнимало её стройное тело, разжигая фантазии молодых людей. Огни растворялись в живом, двигающемся танцполе, а время уносилось, как вспышка, стирая из головы все мысли. Юра смотрел, как она танцует, и думал: если бы всё было иначе — если бы они не росли вместе, если бы не были связаны семьёй, — он бы не отпустил её ни на секунду. Но всё было так, как было, и он сидел за барной стойкой, сжимая стакан с минералкой, и ждал, пока она натанцуется достаточно, чтобы согласиться уйти.

Она не заметила, как он исчез.

Только под утро, когда танцпол почти опустел, Алина вернулась к бару. Юры там уже не было. Она огляделась, внимательно осмотрела танцпол и часть холла, где небольшими группами толпилась молодёжь, но брата не нашла. Решив, что он, вероятно, снова меняет рубашку, и отгоняя тревожные мысли лёгким движением, сбросив копну каштановых волос с плеча, она села на высокий барный стул и заказала ещё один коктейль. В горле пересохло, и, поддавшись жажде, девушка залпом выпила больше половины. Спустя полчаса ожидания Юра так и не появился, и даже слегка опьяневший мозг начал бить тревогу.

На соседний стул неожиданно опустилось пьяное тело, окончательно всколыхнув тревожные чувства. Мысль о том, что она осталась здесь совсем одна, пронзила Алину, словно молния. В стельку пьяный сосед пробормотал заказ, и бармен, нехотя вздохнув, поставил перед ним стакан виски — явно не первый лишний для его организма. Казалось, ещё немного, и бедняга рухнет прямо под стулом. Попытки игнорировать нежеланного гостя оказались тщетны: парень с взъерошенными чёрными волосами и глазами, красными, будто в них вылили целый тюбик красителя, буквально раздевал Алину взглядом, не скрывая похабной ухмылки.

— Привет… Как дела? — протянул он на удивление чётко. Когда реакции от девушки не последовало, наглец уверенно поднялся и вплотную придвинул к ней стул, тут же плюхаясь рядом. — Не молчи, красотка. Скажи что-нибудь. Не заставляй спрашивать дважды.

В груди у студентки закипал страх. Танцпол почти опустел, а все те, кто остался в помещении, были не менее пьяны и измотаны этой ночью.

— Простите… Но мне уже пора, — она медленно поднялась со своего места, оглядывая почти опустевший клуб в надежде найти брата, и от волнения сильно прикусила губу. На глаза стали наворачиваться слёзы. «Юра, где же ты?..»

— Куда собралась? От меня просто так никто не уходит, — парень лениво рассмеялся, развалившись на барной стойке. Его голова безвольно качалась, а в мутных глазах плясал сплошной туман.

— Сейчас придёт мой брат, поэтому прошу вас оставить меня в покое. По-хорошему, — голос подрагивал, отчего пламенная речь даже ей самой показалась вдвойне неубедительной.

— Да ладно? — незнакомец разразился ещё более громким смехом. — И где он? Не бойся… Я тебя не обижу. Хочешь, пойдём вместе его поищем? Этот клуб мне почти как дом. Мне тут можно всё, — пошатываясь, он приблизился к Алине.

— Кажется, я знаю, где может быть твой брат… — Пьяный шёпот над ухом мигом бросил в холодный пот. От шока Алина даже не заметила, как наглая липкая рука успела потянуть её к выходу из зала. Только у порога, перед незнакомым коридором, студентка попыталась вырваться, но разъярённый нахал, откуда-то выдавивший силы, потащил её к небольшим закрытым дверям.

Световые вспышки били сквозь затуманенное сознание; сила переполняла вены, адреналин рвался наружу, а голова была охвачена ватной мешаниной из криков и слёз. Но даже сквозь этот хаос Александр Гордов ощущал нежность кожи и аромат сладкого женского тела, полностью забыв обо всех других чувствах, ныне подавленных под гнётом химических веществ и алкоголя. Его жизнь давно утонула на дне стакана, стремительно погружаясь в ледяную и грязную трясину зависимости. Мозг больше не учитывал окружающее, не размышлял о границах дозволенного. Запреты в этом сундуке обид и сожалений перестали существовать. Алекс просто не имел другого пути — и вёл за собой невинную девушку, переполненный абсолютным безразличием. Он был полностью готов подчиниться желаниям своего тела, решительно и бесповоротно, пока тяжёлая мужская рука не дёрнула его плечо.

Алина отчаянно кричала и вырывалась, почти умоляя незнакомца оставить её в покое, сожалея о том, что вообще вошла в двери этого злополучного места. Мысленно проклиная себя, Юру, этот город и всё вокруг, она пыталась сопротивляться, упираясь в твёрдый косяк двери и цепляясь пальцами за стены, пока непомерно сильные руки втягивали её в комнату. Больше всего поражала даже не сама ситуация, а полное равнодушие окружающих. Всем — и парням, и девушкам — было абсолютно всё равно, что произойдёт дальше за этой дверью. Всем было плевать.

Что-то резко дёрнуло девушку назад и отбросило к стене. Прижавшись к холодной поверхности, она увидела своего обидчика, оказавшегося в железной хватке незнакомого высокого блондина. Тяжёлый кулак обрушился на пьяное лицо, и через мгновение парень уже лежал на холодном полу. Но на этом блондин не остановился: с яростью он шагнул ближе и навис над его головой.

— Эй, ты что творишь? — зарычал блондин в кожаной чёрно-белой куртке, тыча пальцем прямо в убитые пьяные глаза на полу. — Совсем крыша от наркоты поехала? Давай, вставай! — выкрикнул он, поднимая обидчика сначала на ослабленные колени, а затем и на ноги, и снова врезал с такой силой, что тот улетел прямо на деревянный столик, разбивая его на куски, и пока корчился от боли, блондин подошёл и ещё несколько раз ударил по окровавленному лицу. Нападавший больше не двигался.

Кирилл не знал этой девушки. Не знал её имени, не знал, откуда она, не знал, что за человек её брат. Он знал одно: в коридоре кричала женщина, и этого было достаточно. Шесть лет назад, в другой жизни — в интернате с плесневелыми стенами, — он сам был тем, кого никто не услышал. Он помнил это ощущение с такой физической точностью, что порой казалось: не прошло и дня. Тогда его спас Макс — не ласковым словом, не утешением, а просто тем, что оказался рядом и не отвернулся. С тех пор они держались вместе — через всё, через каждый подъём и каждое падение, через ночи, когда Кирилл не мог встать с кровати, и через дни, когда его несло вперёд неумолимым течением. Макс научился замечать — когда Кирилл молчит слишком долго, когда его взгляд стекленеет, когда он слишком быстро говорит и слишком ярко улыбается без причины. Макс не умел лечить. Но он умел быть рядом.

Сейчас Макс стоял за диджейским пультом, но увидел то, как Кирилл рванул со своего места, как прошёл через толпу с тем самым выражением лица, которое Макс узнавал безошибочно: спокойное, абсолютно холодное. Это было лицо человека, который уже принял решение и не будет колебаться. Макс знал это лицо. Видел его, когда Кирилл врезал тому торговцу на рынке, который обозвал нищим старика. Видел, когда он бросился на парней, что избили бездомного за гаражами. Каждый раз Макс чувствовал одно и то же: гордость пополам с тошнотой. Потому что знал — за каждым таким взрывом следовало затяжное, тяжёлое молчание, которое могло длиться днями. Кирилл не умел остановиться вовремя. Бил так, будто в каждом ударе высвобождалось что-то, что копилось неделями, — а потом замыкался, уходил в себя, и Макс неделями вытягивал его обратно по кусочкам. И каждый раз клялся себе, что в следующий успеет перехватить — до, а не после.

Перепуганные до чёртиков глаза студентки проследили за тяжело дышащим блондином, который потряхивал кистью. Не успела девушка очнуться от очередного шока, как в комнату вбежал диджей.

— Что здесь происходит? — пророкотал он с порога, быстро окинув взглядом помещение и задержавшись на теле, лежащем на полу. — Это… Ты его так?

— Я, — бросил блондин, не удостоив вошедшего взглядом. Он вынул из коробки на камине несколько салфеток, чтобы остановить кровь на костяшках пальцев.

Макс — крепкий, рослый, с широкими плечами — нахмурился и крепко закрыл дверь. Окинул взглядом разбитую мебель, бессознательное тело на полу, окровавленные костяшки Кирилла и девушку, прижавшуюся к стене. Сердце ухнуло вниз. Не из-за обездвиженного парня на полу — из-за Кирилла. Макс видел это его состояние: внешне спокойное, даже отстранённое, но внутри — натянутая струна, которая ещё звенит. Он знал, что будет дальше: адреналин схлынет, и Кирилл провалится в себя — в ту серую, глухую тишину, из которой Макс вытаскивал его уже десятки раз. Но сейчас главное — другое…

— Чёрт! — он устало закатил глаза к потолку, после того как осмотрел лицо избитого. — Ты серьёзно? Ты побил сына губернатора? Кир, из всех посетителей клуба нельзя было выбрать кого-нибудь попроще?

Алина пальцами нащупывала шероховатости на стене, пока сердце гулко отбивало ритм, а в голове царила полная растерянность. На замечания диджея блондин лишь зло фыркнул, бросил короткий взгляд на студентку и наполнил стакан водой, стоящий рядом с салфетками.

— Вот, присядь и попей, — в дрожащем от адреналина голосе уже не ощущалась прежняя злость, когда парень осторожно подвёл Алину к дивану. Она опустилась на кожаную обивку, принимая воду из разбитой руки.

Макс смотрел, как Кирилл заботливо — осторожно, почти нежно — усаживает девушку, и внутри сжималось. Не от злости. От страха. Он знал: Кирилл не умел что-то делать наполовину. Или всё — или ничего. Или спасал с такой яростью, что разносил всё вокруг, или уходил в тишину, из которой его не вытащить. И каждый раз Макс думал: вот это — последнее. Вот после этого он уже не вернётся. Но Кирилл возвращался. Каждый раз — возвращался.

— И что теперь? Что будем делать? — Макс уселся в кресло, выпуская глубокий выдох. Вопрос был не риторический. Он реально хотел знать — потому что за Кирилла он отвечал, как за себя, и последствия его вспышек всегда ложились на обоих.

— Ничего, — спокойно ответил Кирилл, присаживаясь неподалёку от Алины.

— Ничего? — переспросил Макс, и в его голосе сквозила не злость — усталость. Усталость человека, который слишком долго несёт чужой вес и знает, что будет нести и дальше. — Отлично. По-твоему, всё в порядке? Тебе мозги вправить или сам сообразишь? Это чёртов сын губернатора! Завтра его папаша сотрёт в порошок нас обоих.

— Брось, — отмахнулся Кирилл, тревожно взглянув на Алину, и, стянув с себя куртку, накинул на её плечи. Только после этого она поняла, как сильно дрожит. Оба парня замолчали, и она осознала, насколько, должно быть, ужасно выглядит. Наверное, глаза красные, а тушь давно размазалась по лицу. К счастью, они наконец отвлеклись и продолжили разговор.