Read the book: «Пурпурная Земля», page 4
– Видите ли, друг мой, – ответил он, – нанимать вас сейчас на работу смысла нет, хотя понадобиться кое-кому вы определенно можете, ведь до властей уже должны дойти известия о вашей стычке с Бласом. Не сегодня завтра их можно ждать здесь, они займутся расследованием этого дела, и, вероятно, вы и Блас, оба будете взяты под стражу.
– И что же вы мне посоветуете? – спросил я.
Ответ был такой:
– Когда страус спросил оленя, что бы тот посоветовал сделать, если появятся охотники, олень отвечал: «Беги во все лопатки».
Я посмеялся его славной побасенке и возразил, что, я думаю, власти вряд ли станут беспокоиться из-за моей персоны – и что мне не улыбается куда-то бежать.
Бровастый, который прежде держался со мной скорее покровительственно и как бы меня опекал, теперь выказывал мне самую теплую дружбу, к которой, когда мы оставались с ним наедине, примешивалась даже известная доля почтительности, но, находясь в обществе остальных, остерегался выставлять напоказ свою со мной близость. Сперва я не очень понимал, в чем причина этой перемены в его обращении, но вот как-то он с таинственным видом отвел меня в сторонку и завел речь с чрезвычайной доверительностью.
– Не тревожься ты из-за Барбудо, – сказал он. – Никогда он больше не осмелится поднять на тебя руку, и, если только ты снизойдешь заговорить с ним по-доброму, он станет твоим покорным рабом и будет гордиться тем, что ты вытираешь свои сальные пальцы об его бороду. Не бери в голову, что тебе Майордомо говорит – он тоже тебя побаивается. Если власти тебя и заберут, так только чтобы посмотреть, нельзя ли что-то с тебя поиметь: держать тебя долго не будут, ведь ты иностранец, и тебя нельзя заставить служить в армии. Но когда ты снова окажешься на воле, тебе непременно надо будет кого-то убить.
Изумленный донельзя, я спросил его почему.
– Видишь ли, – ответил он, – теперь в этом департаменте у тебя стойкая слава настоящего бойца, а ничему другому мужчины тут так не завидуют. Это вроде как в нашей старой игре, Pato, «утка» называется: один кто-то утащит утку и бежать, а другие все – за ним, и пока они не отступятся и не бросят его догонять, он должен доказывать, что, раз взявши, может удержать, что взял. Есть несколько бойцов-драчунов, ты их не знаешь, они все решили найти случай с тобой схватиться, чтобы твою силу испытать. В следующей схватке ты должен не ранить, а убить, иначе не видать тебе покоя.
Меня сильно обескуражил такой результат моей случайной победы над Бородачом-Бласом, и мне была совсем не по душе та слава, венец которой мой непрошеный друг Кларо, казалось, с такой уверенностью на меня возложил. Мне, конечно, лестно было слышать, что моя репутация хорошего бойца уже успела установиться в таком воинственном департаменте, как Пайсанду, но последствий сего приходилось ожидать, мягко говоря, неприятных; и я тут же, поблагодарив Бровастого за дружеский совет, решил покинуть эстансию как можно скорее. Я бы не стал бежать от властей, ведь я не был никаким злодеем, но от необходимости убивать людей ради сохранения мира и покоя бежать было совершенно необходимо. И на другое утро, спозаранку, к великому неудовольствию моего друга – и не сказав никому ни слова о моих планах, я сел на своего коня и покинул Отдых Бродяги, чтобы искать приключений где-нибудь в других местах.
Глава V
Колония английских джентльменов
Я с самого начала не особенно верил в то, что эстансия и вправду станет полем моей деятельности; слова Майордомо, сказанные им по возвращении, и вовсе эту веру погасили; и если я, выслушав притчу про страуса, все же оставался там, так только из гордости. Я положил себе двигаться назад, в сторону Монтевидео, но только не тем путем, каким я сюда приехал, а описав широкую дугу и далеко углубившись внутрь страны: так я смог бы познакомиться с новыми областями и, если выпадет случай, подыскать какое-нибудь занятие на встретившейся по пути другой эстансии. Я ехал в юго-западном направлении в сторону реки Мало в департаменте Такуарембо и скоро оставил позади равнины Пайсанду; озабоченный тем, как бы побыстрее выбраться из округи, где от меня ожидали, что я кого-то убью, я не давал себе роздыха, пока не проскакал около двадцати пяти миль. В полдень я сделал остановку, чтобы немного подкрепиться в маленькой придорожной пульперии. Заведение выглядело довольно жалко; внутреннюю его часть ограждали железные прутья, делая его похожим на клетку для диких зверей, а за прутьями, развалившись, сидел без дела владелец лавочки с сигарой в зубах. С внешней стороны этого ограждения обретались двое мужчин, лицом смахивающие на англичан. Один из них, щеголеватый мóлодец какого-то потасканного вида с рассеянным выражением на бронзово-загорелом лице, стоял, склонившись к напарнику, с сигарой во рту и, как мне показалось, был слегка под мухой; на поясе у него красовался выставленный напоказ большой револьвер. Его товарищ, рослый, тяжеловесный дядька с подернутыми сединой бакенбардами неимоверных размеров, очевидно, был совершенно пьян: он лежал на скамье, вытянувшись во весь рост, с багровой набрякшей физиономией, и громко храпел. Я спросил хлеба, сардин, вина и, стремясь соблюсти обычаи страны, в которой находился, в должных выражениях пригласил подвыпившего молодого человека присоединиться к трапезе. Пренебрежение этой формальной вежливостью в обществе гордых и щепетильных обитателей Восточного края может привести к кровавой ссоре, а ссор мне на тот момент уже было достаточно.
Он поблагодарил и отказался, но вступил со мной в разговор; сделанное очень скоро открытие, что мы соотечественники, доставило нам обоим большое удовольствие. Он тут же предложил мне отправиться вместе с ним к нему домой и нарисовал заманчивую красочную картину вольной и веселой жизни, которую он вел в компании нескольких других англичан – сыновей джентльменов (все без исключения – из порядочных семей, заверил он меня); они купили участок земли и обосновались на нем, чтобы заняться разведением овец в этих пустынных краях. Я с радостью принял приглашение, и, когда мы допили вино, он снова взялся будить спящего.
– Эй, слышь, Кэп, просыпайся, старина! – кричал мой новый друг. – Домой пора уже, знаешь ли. Ну, давай, вставай. Я хочу представить тебя мистеру Лэму. Уверен, он для нас – настоящая находка. Ты что, опять спать! Черт возьми, Клауд, старина, ну это же, мягко говоря, глупо.
Наконец, после множества попыток добудиться, то криками, то тряской, он поднял своего пьяного товарища, и тот встал, пошатываясь, и уставился на меня безумным взглядом.
– Теперь разрешите мне вас друг другу представить, – сказал первый. – Мистер Лэм. Мой друг, капитан Клаудлессли Райотесли. Браво! Теперь давайте, приятели, обменяйтесь рукопожатием.
Капитан не вымолвил ни слова, но взял мою руку и качнулся мне навстречу, будто собираясь заключить меня в объятия. Затем мы с большим трудом усадили его в седло и отправились верхом все вместе, стараясь, чтобы он держался промеж нас, и предупреждая всякую его попытку свалиться. Спустя полчаса мы прибыли к дому моего хозяина, мистера Винсента Уинчкомба. Моему воображению рисовался прелестный маленький особнячок, прячущийся среди прохладной зелени и цветов и полный приятнейших воспоминаний о доброй старой Англии; и как же горестно я был разочарован, обнаружив, что это «уютное гнездышко» на деле оказалось всего-навсего самым заурядным ранчо, окруженным канавой, которая ограничивала кусок то ли вспаханной, то ли вскопанной земли, и на этой земле не видно было ни одной зеленой былинки. Мистер Уинчкомб объяснил, однако, что пока он не имел достаточно времени, чтобы заняться как следует возделыванием участка.
– Только овощи и все такое, знаете ли, – сказал он.
– Но я ничего такого не вижу, – возразил я.
– Ну да, нету; у нас тут полно гусениц, шпанских мушек и вообще насекомых, они все пожрали, знаете ли, – сказал он.
Он проводил меня в комнату; мебели там не было никакой, кроме большого, сколоченного из досок стола и нескольких стульев, еще были буфет, длинная каминная доска и несколько полок по стенам. Повсюду, куда ни глянь, валялись трубки, кисеты, револьверы, патронные ящики и пустые бутылки. На столе были бокалы-стаканчики, чашки, сахарница, чудовищной величины жестяной чайник и большая бутыль в оплетке, как я скоро выяснил, до половины заполненная бразильским ромом, так называемым cana. Вокруг стола сидели пятеро мужчин, курили, пили чай, ром и беседовали с большим одушевлением, все более или менее под хмельком. Они оказали мне сердечный прием, усадили с собой за стол, принялись усердно наливать мне чай с ромом и щедро угощать табачком, со всех сторон придвигая ко мне трубки и кисеты.
– Видите ли, – сказал мистер Уинчкомб в пояснение этой застольной сцены, – нас тут всего десять поселенцев, мы собрались заняться разведением овец и тому подобными делами. Четверо из нас уже построили дома и купили овец и лошадей. Другие шестеро наших живут с нами, кто в одном доме, кто, знаете ли, в другом. И вот как мы тут чудненько между собой уговорились – старина Клауд, Капитан Клауд, знаете ли, первый это предложил – чтобы, значит, каждый день один из четверых – Великолепная Четверка мы зовемся – держал открытый дом; и это означает, что остальные девять ребят имеют полное право завалиться к нему в любое время, когда захотят, в этот день, ну просто повеселиться с ним чуток. И мы скоро сделали такое открытие – я полагаю, это старина Клауд открыл, – что чай с ромом – самое лучшее, самое то, что нужно в таких случаях. Сегодня вот мой день, а завтра – кого-то другого из ребят, знаете ли. И, клянусь Юпитером, как же я рад, что встретил вас в пульперии! Ух, мы теперь и повеселимся!
Я, конечно, нисколько не обманывался относительно этого прелестного маленького английского рая в здешней глухомани, и, поскольку мне всегда противно видеть молодых людей, которые скатываются к невоздержанному пьянству и вообще по собственному почину превращаются в ослов, я вовсе не был в восхищении от системы «старины Клауда». Все же мне было приятно очутиться среди англичан в этой далекой стране, и в итоге мне даже как-то удалось получить от всего этого некое удовольствие. Компания пришла в восторг, совершив открытие, что у меня есть голос, и, когда возбужденный соединенным действием крепкого кавендиша, рома и черного чая, я проревел —
Того душа на небесах, Кто бурдючок нашел в кустах, —
они все повскакали, выпили за мое здоровье из больших бокалов и провозгласили, что никогда не дадут мне покинуть их колонию.
Перед наступлением вечера гости разошлись – все, за исключением Капитана. Он так и сидел вместе с нами за столом, но так крепко набрался, что был не в состоянии принимать участие в шумных дурачествах и разговорах. Примерно каждые пять минут он начинал сиплым голосом упрашивать кого-нибудь поделиться огоньком для трубки, потом, после двух-трех слабых затяжек, он забывался, и трубка снова гасла. Дважды или трижды он еще пытался примкнуть к хору и спеть со всеми, но скоро снова впадал в состояние полного отупения.
Однако на другой день, когда он, освеженный ночным сном, уселся за завтрак, я нашел его общество очень даже не лишенным приятности. Он пока что не имел собственного дома, поскольку, как он сообщил мне по секрету, не получил еще своих денег с родины, и вот так и жил – завтракал в одном доме, обедал во втором, а спал в третьем. «Не волнуйтесь, – говаривал он, – будет время, однажды настанет моя очередь; тогда я всех вас буду принимать у себя каждый день шесть недель подряд, и мы будем квиты».
Никто из колонистов не занимался никакой работой, все они проводили время в праздношатаниях и хождении в гости друг к другу, стараясь сделать свое вялое прозябание более-менее сносным с помощью непрерывного куренья и распития чая с ромом. Они пробовали, по их собственным рассказам, охотиться на страусов, ездить с визитами к местным жителям по соседству, забавляться стрельбой по куропаткам, скачками на лошадях и так далее; но стрелять куропаток было неинтересно – они ведь тут совсем не пуганные, страусов поймать не удалось ни разу, местные их не понимали, так что в итоге им пришлось отказаться от всех этих так называемых развлечений. В каждом доме был пеон, нанятый ходить за стадом и стряпать, а поскольку овцы, как оказалось, способны и сами о себе позаботиться, а стряпня сводилась к тому, что кусок мяса зажаривался на вертеле, то и наемному работнику делать было особенно нечего.
– А почему бы вам самим для себя все это не делать? – спросил я наивно.
– Полагаю, это было бы не совсем правильно, знаете ли, – сказал мистер Уинчкомб.
– Нет, – сказал Капитан с веской рассудительностью, – мы до такого все-таки еще не опустились.
Я был в совершенном изумлении, услышав эти откровения. Мне приходилось встречать в иных местах англичан, благоразумно смиряющихся с лишениями, но столь надменная спесь у этих десяти не просыхающих от рома джентльменов была чем-то для меня совершенно новым.
Проведя утро в совершенной праздности, я был приглашен присоединиться к компании в доме мистера Бингли, одного из Великолепной Четверки. Мистер Бингли был действительно очень красивый молодой человек, живший в доме, который куда больше заслуживал называться домом, чем неопрятное ранчо, которое снимал его сосед мистер Уинчкомб. Он был любимцем колонистов: денег у него было больше, чем у других, и он держал двух слуг. По «приемным дням» он всегда обеспечивал своих гостей горячим хлебом и свежим маслом, не говоря о непременной бутылке рома и о чае. Так что, когда подходила его очередь держать открытый дом, никто из остальных девяти колонистов не упускал случая появиться у него за столом.
Вскоре после нашего прибытия к Бингли начали появляться остальные; каждый, входя, занимал место за гостеприимно накрытым столом и добавлял новое облако к густой массе табачного дыма, заволакивающего комнату. Велись оживленнейшие разговоры, были петы песни, и огромные количества чая, рома, хлеба с маслом и табака были поглощены, но тоскливый это был прием, и, когда он подошел к концу, я почувствовал себя совсем больным от такого образа жизни.
Когда все уже собрались расходиться – и после того, как с великим энтузиазмом был спет «Джон Лушпайка», – кто-то выступил с предложением: а не затеять ли нам охоту на лис в истинно английском духе. Все тут же радостно согласились, готовые, полагаю, на все, что угодно, лишь бы чем-то разрушить монотонность такого существования, и на следующий день мы выехали верхами в сопровождении двух десятков собак всевозможных пород и размеров, собранных со всех усадеб. Потратив сколько-то времени на розыски в наиболее вероятных местах, мы наконец подняли лисицу с ее лежки в темнолиственном кустарнике мио-мио. Она ринулась напрямую к гряде холмов милях в трех от нас, и, поскольку бежать ей пришлось по совершенно плоской равнине, у нас были очень хорошие шансы ее затравить. Двое из охотников захватили с собой рога, в которые и трубили беспрерывно, в то время как все остальные вопили, насколько хватало легких, так что погоня наша вышла очень шумной. Лисица, видимо, поняла, какая опасность ей грозит и что ее единственная возможность спастись – в том, чтобы собраться со всеми силами и попытаться найти убежище в холмах. Однако ни с того ни с сего она вдруг изменила направление, это дало нам большое преимущество; слегка срезав, мы все скоро оказались буквально у нее на пятках, и перед нами простиралось одно лишь ровное поле. Но у хитреца Ренара были свои резоны так поступить: он углядел пасущееся стадо скота, в считаные мгновения достиг его и затерялся в нем. Стадо, в ужасе от наших воплей и трубных звуков, тут же рассеялось и понеслось в разные стороны, так что нам все еще удавалось не потерять нашу добычу из виду. Далеко нас опережая, паника среди скота передавалась все дальше от стада к стаду со скоростью света, и нам видно было, как на мили впереди скот растекался от нас; хриплое мычанье и громоподобный топот доносились к нам по ветру едва слышными. Наши раскормленные ленивые собаки бежали не быстрее наших лошадей, но, подбадриваемые непрестанными криками, не прекращали погони и наконец настигли лисицу – первую в истории Восточного Берега, затравленную по всем правилам.
Погоня завела нас далеко от дома и закончилась у большого усадебного строения какой-то эстансии; пока мы стояли, наблюдая, как собаки терзают свою мертвую жертву, показался капатас этого имения, выехавший в сопровождении трех человек выяснить, кто мы такие и что тут делаем. Это был маленький смуглый туземец, одетый очень живописно, и обратился он к нам с сугубой вежливостью.
– Не скажете ли, сеньоры, что это за странное животное вы поймали? – спросил он.
– Лису! – выкрикнул мистер Бингли, триумфально взмахнув над головой лисьим хвостом, только что им отсеченным. – У себя на родине, в Англии, мы охотимся на лис с собаками, вот мы и поохотились тут по обычаю нашей родины.
Капатас улыбнулся и ответил, что если бы мы согласились к нему присоединиться, то ему доставило бы величайшее удовольствие познакомить нас с тем, как охотятся по обычаям Banda Oriental.
Мы охотно согласились, расселись по седлам и тронулись неровным галопом вслед за капатасом и его людьми. Скоро мы подъехали к небольшому стаду скота; капатас подобрался к нему, ослабил несколько витков своего лассо и, присмотрев упитанную телку, ловко набросил аркан ей на рога, а затем со страшной скоростью устремился назад, к дому. Корова, подгоняемая людьми капатаса, которые скакали вплотную за ней и подкалывали ее своими ножами, рвалась вперед, ревя от ярости и боли и пытаясь настигнуть капатаса, а тот старался держаться только-только, чтобы она не зацепила его рогами; таким манером мы быстро оказались у дома. Один из мужчин теперь метнул свое лассо и поймал животное за заднюю ногу; получилось, что корову тянут в двух противоположных направлениях, и она вскоре остановилась; остальные тут же спешились, сперва перерезали корове сухожилия на ногах, а потом воткнули длинный нож ей в горло. Не снимая шкуры, тушу немедленно разделили на части и отборные куски подвесили над большим костром; один из мужчин взялся следить за огнем и подкладывать дрова. Час спустя мы все уселись пировать и принялись за carne con cuero, то есть «мясо, жаренное в коже», сочное, нежное, благоухающее. Тут я должен сказать английскому читателю, приученному есть мясо домашних животных и дичину, которые сначала сколько-то вылеживаются, а уже потом прожариваются, пока не станут совсем мягкими, что, прежде чем искомая степень нежности мяса будет достигнута, с ним надо обойтись весьма и весьма грубо. Мясо, и мясо дичи в том числе, никогда не бывает таким нежным и изысканно благоухающим, как когда его готовят и поедают сразу после того, как животное убито. В сравнении с мясом на любой из последующих стадий хранения, это то же самое, что свежеснесенное яйцо или только что пойманный сочный лосось в сравнении с яйцом или лососиной, пролежавшими неделю.
Мы откушали с чрезвычайным наслаждением, правда Капитан Клауд горько сетовал, что у нас не было рома с чаем на запивку. Когда мы поблагодарили нашего радушного хозяина и собирались уже сесть на коней и направиться восвояси, учтивый капатас еще раз выступил вперед и обратился к нам с такой речью.
– Господа, – сказал он, – в любое время, когда вы почувствуете, что расположены поохотиться, милости прошу ко мне, и мы отловим и зажарим телку в ее собственной шкуре. Это наилучшее блюдо, которым наша республика может попотчевать путешественника, и мне доставит величайшее удовольствие развлечь вас таким образом; но осмелюсь просить вас не охотиться больше на лис на землях, принадлежащих этой эстансии, ибо вы посеяли такое страшное смятение среди скота, надзирать за которым я тут поставлен, что у моих людей уйдет теперь два, если не три дня, чтобы весь его отыскать и пригнать назад.
Мы дали ему желаемое обещанье, откровенно признав, что охота на лис на английский манер – спорт, не подходящий для Восточного края. Затем мы вернулись к себе и провели оставшиеся часы в доме мистера Гирлинга, члена Великолепной Четверки, делясь впечатлениями от охоты, распивая ром с чаем и выкурив при этом неимоверное количество трубок кавендиша.
Глава VI
Колония под облаком
Я пробыл несколько дней в колонии, и следует признать, что жизнь, которую я там вел, оказывала на меня деморализующее действие: ведь как ни была она мне противна, я ощущал, что с каждым днем все меньше склонен бросить ее и вырваться на волю, иногда я даже всерьез подумывал, не обосноваться ли мне самому тут насовсем. Эта бредовая идея, однако, появлялась у меня, как правило, ближе к концу дня, после изрядного злоупотребления ромом и чаем, от каковой смеси кто угодно очень скоро может чокнуться.
Как-то после полудня, во время одного из наших развеселых застолий, было решено нанести визит в маленький городок под названием Толоза, милях в восемнадцати к востоку от колонии. На другой день мы снарядились в экспедицию, каждый прицепил к поясу револьвер и запасся толстенным пончо, чтобы им укрываться: у колонистов был обычай, выезжая в Толозу, оставаться там на ночь. Мы остановились в большом трактире посреди этого убогого городишки, там был готов приют и для людей, и для животных, причем последние всегда были обустроены куда лучше первых. Очень скоро мне стало ясно, что главной целью нашей поездки было внести разнообразие в наши развлечения, а именно: вместо распития рома и курения в «Колонии» заняться распитием рома и курением в Толозе. Сражение на поле брани с напитками бушевало, пока не настала пора отправляться на покой, и к тому времени я остался единственным трезвым изо всей компании, потому что бо`льшую часть дня я потратил на хождения по городку и расспросы его обитателей в надежде разжиться хоть какими-то сведениями, которые могли бы мне помочь в поисках занятия. Но от встречных женщин и стариков проку было мало. Казалось, все они обосновались в Толозе совершенно без всякого дела, и на вопрос, чем же они занимаются, чтобы снискать себе хлеб насущный, я слышал в ответ: они, дескать, поджидают, не подвернется ли чего. Главной темой разговора были мои крестьянствующие приятели и их визит в город. К своим соседям-англичанам местные относились, как к созданиям странным и опасным, которые твердой пищи не употребляют, но пробавляются смесью рома с порохом (что было правдой), и вооружены смертоносными машинами, так называемыми револьверами, изобретенными специально для них их отцом-дьяволом. Впечатления этого дня убедили меня в том, что английская колония до известной степени оправдывала свое существование хотя бы тем, что периодические визиты колонистов добавляли к жизни добрых обывателей Толозы толику благотворного волненья, пока длились интервалы застойного прозябанья между революциями.
Ввечеру мы все собрались в большой зале с глинобитным полом; мебели там не имелось никакой, просто-таки ни единого предмета. Наши седла, коврики и пончо были свалены все вместе в углу, и каждый, кто хотел устроиться поспать, должен был сам себе соорудить постель из принадлежащей ему конской упряжи и сбруи, насколько хватало его способностей. Для меня это было не в новинку, и скоро я уже сделал себе на полу уютное гнездо, стянул сапоги и свернулся клубочком на манер опоссума, который о лучшей постели и понятия не имеет, а к блохам вполне притерпелся. Мои друзья, однако, по-видимому, не собирались отходить ко сну, они позаботились запастись тремя, не то четырьмя бутылями рома. Шли разговоры, то и дело затягивали песню и пели сколько-то времени, а потом один из них – мистер Чиллингворт – поднялся на ноги и попросил тишины.
– Джентльмены, – произнес он, выступив на середину залы, то и дело вскидывая руки, балансируя ими и благодаря этому ухитряясь держаться более-менее прямо, – я бы хотел, как бишь это, ну вы понимаете…
Его заявление было встречено бурными изъявлениями восторга, а один из слушателей, потрясенный красноречием оратора, вне себя от энтузиазма разрядил свой револьвер в потолок, посеяв замешательство среди легиона длиннолапых пауков, населявших пыльные тенета у нас над головами.
Я испугался было, что весь город ополчится на нас, сбежавшись на этот шурум-бурум, но все в один голос меня заверили, что не раз уже палили в этой комнате из револьверов, и никто к ним и близко не подходил, потому что всем в городе они прекрасно известны.
– Джентльмены, – продолжал мистер Чиллингворт, когда порядок наконец был восстановлен, – знаете, что я сейчас делал: я размышлял. Теперь давайте рассмотрим положение. Вот мы все тут, колония английских джентльменов, да, вот мы здесь, знаете ли, далеко от родного дома, от нашей родной страны и всякое такое. Как там сказал поэт? Полагаю, кое-кто из вас, друзья, помнит этот пассаж. Но зачем мы тут, спрашиваю я вас?! В чем, джентльмены, цель нашего с вами здесь пребывания? А вот это как раз и есть то, что я хочу вам сказать, знаете ли. Мы здесь затем, джентльмены, чтобы влить немножко нашей англосаксонской энергии, и всякое такое, в старую, ветхую жестянку этой нации.
Тут оратор был прерван бурей восторженных аплодисментов.
– И вот, джентльмены, – продолжал он, – разве это не трудно, разве это не чертовски трудно, знаете ли, и потому-то так мало удалось нам сделать до сих пор? Я чувствую, я чувствую это, джентльмены: наши жизни растрачиваются впустую. Не знаю, друзья, ощущаете ли вы это сами. Согласитесь, мы с вами вовсе не компания меланхоликов. Мы с вами славная веселая шайка борцов со всякой тоской и всяким унынием, с этими синими чертями, вот мы кто. Но иногда я чувствую, ребята, что всего здешнего рома не хватит, чтобы совсем их убить, до смерти. Ничего не попишешь: не могу не вспоминать о чудных деньках, о той жизни, что осталась по ту сторону океана. Но вы не смотрите на меня так, будто я тут собрался перед вами расхныкаться, даже не думайте. Я, знаете ли, вовсе не хочу превращаться в такого вот законченного осла. Но вот что вы мне скажите: мы что, хотим всю нашу жизнь проводить так, чтобы нам глушить ром и в итоге превратиться в скотов? – я – я прошу прощения, джентльмены. Я, честно, не это хотел сказать. Ром, может быть, вообще единственная стоящая вещь в этих местах. Без рома мы бы тут не выжили. Если кто-то что-то скажет против рома, я скажу, что он просто осел и пошел он к черту. Я, говорю вам, имел в виду эту страну, джентльмены, – эту, знаете ли, старую прогнившую страну. Ни крикета, ни приличного общества, ни пива порядочного – ну вообще ничего. Предположим, мы бы не сюда, а в Канаду направились – с нашими капиталами, с нашей энергией, – разве нас там не встретили бы с распростертыми объятиями? А что за прием мы нашли здесь? А теперь, джентльмены, вот что я предлагаю: давайте протестовать. Давайте встряхнем как следует это черт-те что, которое у них называется правительством. Мы предъявим им наши обвинения; и мы будем стоять на них, и мы будем суровы, будем тверды; вот что мы сделаем, знаете ли. Мы что, так и должны жить среди этих ничтожных обезьян и предоставлять им все выгоды от наших – наших – да, джентльмены, наших капиталов и от нашей энергии и ничего не получать взамен? Нет-нет, мы должны дать им понять, что нас это не устраивает, что мы на них разгневаны. Вот это я и хотел вам высказать, джентльмены.
Под громовые аплодисменты оратор вдруг с размаху сел прямо на пол. Потом раздалось «Правь, Британия», и все как один загорланили, не жалея легких и превращая ночь в совершенный содом. Когда песня смолкла, стал слышен громкий храп Капитана Райотесли. Он стал было раскладывать какие-то коврики, чтобы улечься, но, безнадежно запутавшись в поводьях, подпруге и ремешках от стремян, повалился и уснул, головой на полу, а ноги задрав на седло.
– Эй, это не дело! – завопил один из парней. – Ну-ка, разбудим старину Клауда – будем стрелять в стенку над ним, а штукатурка будет сыпаться ему на башку. Повеселимся всласть!
Все восхитились таким предложением, за исключением бедного Чиллингворта, который, завершив свою речь, уполз на четвереньках в уголок и там сидел в одиночестве, бледненький и очень жалкий.
Началась пальба, пули в большинстве ударялись в стену всего несколькими дюймами выше запрокинутой головы Капитана, пыль и кусочки штукатурки сыпались на его багровую физиономию. Я вскочил в ужасе, бросился к ним и принялся спешно уговаривать, что они слишком пьяны, чтобы как следует нацеливать свои револьверы, и что они ненароком убьют своего товарища. Мое вмешательство вызвало шумные, сердитые возражения, и посреди всего этого Капитан, лежавший в самой неудобной позе, проснулся, со страшным трудом занял сидячее положение и уставился на нас бессмысленным взором; поводья и ремешки вились, как змеи, у него вокруг шеи и по рукам.
– Что за шум? – вопросил он хрипло. – Революция началась, полагаю. Вот и ладно, единственная толковая вещь в этой стране. Только не просите, чтоб я стал президентом. Ничего хорошего. Спокойной ночи, братцы; не перережьте мне случайно глотку. Храни вас Бог.
– Нет, ты что, не спать, Клауд, – закричали все. – Лэм во всем виноват. Он говорит, мы пьяницы, – вот как Лэм нам отплачивает за наше гостеприимство. Мы стреляли, старина Кэп, чтоб тебя разбудить и чтобы ты выпил с нами…
– Выпить – это можно, – хрипло изъявил согласие Капитан.
– А Лэм боялся, мы в тебя попадем. Скажи ему, старина Клауд, разве ты боишься своих друзей? Скажи Лэму, что ты думаешь о его поведении.
– Да, я ему все скажу, – сипло отвечал Капитан. – Лэм не должен вмешиваться, джентльмены. Но вы же знаете, вы его приняли к себе, разве нет? И какое у меня о нем было мнение? По-вашему, ребята, я был не прав, а, ведь так? Он не наш, и он не мог стать одним из нас, вот что, разве нет? Это вам решать, джентльмены; но разве я не говорил, что этот парень невежа и хам? Какого черта он не оставит меня в покое? Я вам скажу, что я сделаю с Лэмом, я ему расквашу его чертов нос, вот что.
Тут доблестный джентльмен попытался подняться, но ноги его не слушались, и, привалившись к стене, он был в состоянии только свирепо таращиться на меня своими слезящимися глазами.
Я подошел к нему, намереваясь, наверно, треснуть по носу его самого, но вдруг настроение мое переменилось, я просто подхватил свое седло и остальные вещи и вышел из комнаты, от всего сердца проклиная Капитана Клаудлессли Райотесли, злого гения, будь он пьян или трезв, колонии английских джентльменов. Не успел я выйти за дверь, как радость, которую все они ощутили, избавившись от меня, выразилась в громких криках, хлопанье в ладоши и всеобщей пальбе в потолок из огнестрельного оружия.
