Read the book: «Записки об Александре Штольце. Флот, любовь и ревность», page 4
Тропические визиты
Что греха таить, Шура признавал, что его нелюбовь к военной службе порой компенсировалась морской романтикой и приключениями, о которых он грезил в детстве. К таким событиям относились визиты в иностранные порты. Каждый такой визит был как награда за предшествовавшую рутину длительного плавания по пологим волнам океана или сквозь шторм и утомительную качку. Как-то Шура услышал от одного из своих многоопытных коллег, что из каждых десяти военных моряков в лучшем случае два-три реально ходят в море на боевых кораблях. А из тех, кто все же «морячит», может быть, только каждый пятый или даже десятый бывал в иностранных портах.
Главным событием во время девятимесячного плавания «Скорого» был официальный визит в Эфиопию, в порт Массауа. Еще при подготовке корабля к этому походу на борт доставили красивые сервизы, запасы дорогого алкоголя и деликатесов. Мичмана Хоменко, подчиненного Шуры – старшину котельной команды, и еще двух его коллег обучали искусству барменов в лучшем камчатском ресторане. Их отобрали по внешним данным: крепких, высоких, уверенных в себе.
Визит был приурочен к празднику военно-морского флота Эфиопии. Туда пригласили военные корабли, бороздившие Индийский океан. Император Хайле Селассие вручал дипломы и погоны выпускникам морской академии, устраивал большой прием для адмиралов, командиров гостивших кораблей и для дипломатов. Визит продолжался пять дней. Каждый день приемы на разных кораблях.
Пришли гости из США (огромный корабль управления силами), Англии, Франции, Индии (старый крейсер), Саудовской Аравии и другие. Все корабли, кроме индийского крейсера, были новыми, и «Скорый» казался ветераном рядом с ними. Однако, когда корабли вышли в море для совместных маневров под командованием императора (фактически руководил не он, а его адмирал), советский эсминец оказался на высоте.
По завершении маневров была дана команда идти в базу. Оказалось, что есть традиция, кто быстрее дойдет! «Скорый» прибыл первым, развив скорость тридцать пять узлов24. Он обогнал суперсовременные корабли англичан, арабов и французов почти на час, чем привел их в изумление и вызвал интерес. Шура подумал, что это его личное достижение – результат всех его усилий по содержанию техники и ее обслуживанию. Однако благодарность в приказе командующего эскадрой советских кораблей получил капитан-лейтенант Кравец.
На следующий день тот вызвал Шуру и представил его двум офицерам с французского корвета:
– Это второй механик, мой заместитель. Он покажет Вам главные машины. – Кравец говорил на английском, но Шура, который в школе и училище учил немецкий, а английский пытался учить сам, понял суть. Кравец строго соблюдал субординацию: прибывшие офицеры представились как второй и третий механики – Кравцу не по рангу, а для Шуры – как раз. Французы носили ослепительно белую форму, и, когда Шура предложил им спуститься в машинно-котельное отделение, замешкались, с опаской вглядываясь в полумрак, откуда шел горячий воздух с мазутно-масляным запахом. Перчатки они на всякий случай сняли.
– Вахтенный у регулятора горения главного котла номер два, старший матрос Жидкин! – представился коренастый моряк сквозь гул пламени в топке котла и шум работающих насосов, не отрывая рук от колеса регулятора. У него были плутовские, слегка вытаращенные голубые глаза, на лице с крупными чертами, под рыжевато-русыми волосами, слегка вьющимися из-под застиранной голубой кепки.
Он очень старался произвести впечатление бравого русского моряка-кочегара, как об этом его просил Шура на инструктаже перед вахтой, если явятся посторонние визитеры. В мимолетном взгляде Жидкина на иностранных офицеров, в их великолепной форме, была видна едва скрываемая ирония. Французы шарахнулись, а уходя, неоднократно оглядывались, как показалось Шуре, с восхищением.
Все было выдраено и блестело, медные трубки и краны сверкали. Проходя по помещению, французы пытались расспросить Шуру о чудесной русской технике и правда ли, что все это работает уже больше четверти века. Шура быстро сообразил, что его английский не позволяет вести светские беседы. Да и опасался, как бы не сболтнуть чего лишнего. Он показал любопытным французам жестами, что здесь очень шумно и лучше продолжить разговор наверху. Когда поднялись по крутому трапу на палубу, Шура поторопился спровадить их к Кравцу. По пути гости восхищались, как понял Шура, тем, что не нашли ни пятнышка на своих мундирах.
Кравец сказал Шуре, что если французы побывали на «Скором», то полагается нанести им ответный визит, иначе подумают, что русские далеки от цивилизации или чего-то боятся. Шура и обрадовался, и насторожился. Похоже, Кравец собрался на французский корабль, а его, как обычно, оставит за себя. А так хочется побывать на иностранном корабле! Шура умоляюще посмотрел на начальника и сообщил, что всегда мечтал о визите на французский корвет. Тот вдруг согласился и сказал, чтобы он подобрал человек пять из старшин понадежнее. Перед сходом с корабля, как принято в иностранном порту, у трапа их напутствовали особист и замполит.
Вахтенный офицер французского корабля, увидев такую делегацию и поняв, что русские хотят посмотреть его корабль, попросил подождать у трапа и начал кому-то звонить.
Появились сопровождающие: офицер с фотоаппаратом, как потом выяснилось, корабельный врач, и молодой матрос родом из Польши. На борту не нашлось никого знающего русский, и они решили, что польский тоже сойдет.
– Польску мову вразуми? – спросил матрос в белом берете с забавным красным помпоном сверху.
– Вразуми, вразуми! – радостно ответил Кравец. Его теща была родом из Варшавы и любила иногда сказать что-нибудь по-польски. Особенно Шуре нравилась ее любимая поговорка: «Обещанки – цацанки, дурному – радость!». Точного перевода он не знал, но было забавно.
Гостей провели по верхней палубе, заглянули в каюты старшин. Русские старшины обалдели от комфорта, но Шура объяснил, что французские матросы не срочники, они служат не по призыву, а по контракту, как наши мичманы. Побывали в машинном отделении, где Шура почти рефлекторно приподнял паелы25 и заглянул в трюм, на днище под машинами. Это была его постоянная головная боль – то там, то тут появлялись протечки. Хорошо если это была вода, а случалось и масло. Чтобы трюм был чистый и сухой, требовалось постоянно за этим следить. У французов трюм был такой. И тут Шура увидел в трюме две пары блеснувших белками глаз. Негры! Вот в чем секрет чистоты! Как выяснилось, с разрешения командира корабля, матросы-механики нанимают в Джибути, где у французов своя база, трех-четырех африканцев. Им отдают двухместную каюту и всю черную работу.
«Колонизаторами были, колонизаторами и остались», – подумал Шура. Позже ему пришла в голову мысль, что в принципе жизнь и работа наших матросов мало чем отличаются от этих негров. Хотя здесь каюта на четверых, что, пожалуй, лучше, чем кубрик на сорок человек у наших.
Поднялись на палубу. Офицер-медик, который постоянно фотографировал русских визитеров, сказал, что старшины корвета приглашают гостей в свою кают-компанию. На входе их встретили жизнерадостные французские моряки. Кравец остановил Шуру.
– Это может быть провокация! – поделился он своим опытом. – Если мы присоединимся к ним, то они скажут, что советские офицеры – не настоящие офицеры, а что-то вроде французских старшин!
Шура уже заметил, что здесь при показной демократичности действует очень жесткая субординация. Он видел, как офицер сел на банку у трапа, а сидевший там до этого матрос тут же вскочил, отдал честь и отошел в сторону!
К Кравцу и Шуре, которые стояли на шкафуте26 в ожидании, когда закончится прием у старшин, подошел французский офицер и сказал, что командир корабля приглашает их в кают-компанию. Шура не был готов к такому повороту. Для таких случаев на «Скором» офицеры надевали свою парадную форму – белые брюки и черные тужурки с золотыми погонами. Это выглядело старомодно по сравнению с формой офицеров иностранных кораблей, но красиво и женщинам нравилось. А сейчас они были одеты в повседневные черные брюки и кремовые рубашки с коротким рукавом и белыми полотняными погонами. Это не очень подходит для тропиков и тем более для визита в кают-компанию французского корвета! Однако Кравца это, похоже, не смущало. Он сначала поблагодарил и вежливо отказался, а после повторного приглашения сказал Шуре, что придется пойти.
В кают-компании царило веселье. На столе, покрытом белоснежной скатертью, – цветы, закуски, красивая посуда, на полукруглой выпуклой переборке – бар, заставленный бутылками. Один из вестовых, одетый как бармен, важно перемещался вокруг стола с бутылками в руках – шампанского и коньяка – и подливал то одному, то другому.
Шура увидел за столом французского посла в Эфиопии и его жену, молодящуюся даму лет под сорок. Накануне вечером на «Скором» был прием, и они тоже прибыли. Жена посла запомнилась экстравагантным поведением и тем, что к концу приема была так пьяна, что с трудом смогла идти и, спускаясь по трапу при поддержке невозмутимого мужа, пыталась вернуться назад, чтобы продолжить банкет.
Здесь было официальное мероприятие: командир корабля принимал посла своей страны. Все были одеты строго и нарядно, как полагается для приема. Шура смутился и покраснел, представив, насколько контрастно они выглядят по сравнению с великолепной публикой. Хотелось убежать от неизбежных насмешек, но было поздно! Все радостно приветствовали их, поднимая бокалы. Он всегда очень болезненно воспринимал любую иронию в свой адрес, но сейчас ничего такого не было – скорее любопытство. Командир корабля встал, поприветствовал русских визитеров и пригласил их за стол.
– O! Red beard, come to me! – жена посла энергично двинула кормой и освободила место рядом собой, завлекая обеими руками лейтенанта Штольца.
«Красная борода, иди ко мне!» – перевел Шура и смутился еще больше. Кравец, жизнерадостно улыбаясь, подтолкнул его – иди, неудобно отказываться!
Они расположились за столом. Кто-то из французов предложил тост за русских моряков. Бармен налил коньяк.
Жена посла была уже прилично навеселе и, повернувшись к Шуре, рассказывала, мешая английские, немецкие и французские слова, о том, что они с мужем несколько лет провели в Москве, где им все понравилось. Она даже знает несколько русских слов! И, весело улыбнувшись, она заговорила матом! Шура замер. Она соображает, что это значит? Кажется, вполне и откровенно забавляется реакцией молодого русского лейтенанта.
– Я это правильно говорю? – проворковала она, прижимаясь к Шуре.
– Правильно, правильно! – Шура попытался отстраниться, но веселая француженка взяла его руку и медленно переместила ее на свою талию. Одета она была вполне подходяще для ее манеры поведения: короткая белая кофточка с открытыми плечами заканчивалась сразу под грудью. Далее было обнаженное, загорелое тело и где-то внизу начиналась юбка. Дама прижимала ладонь Шуры к себе так, что он практически обнимал ее! Прохлада бархатистой кожи, приятная упругость округлостей женского тела… Шура чувствовал, что цвет его лица приближается к цвету его бороды.
А офицер-медик щелкал и щелкал фотоаппаратом! Француженка откровенно балдела и что-то тихо мурлыкала по-французски. Шура затравленно посмотрел на посла, сидевшего напротив. Тот, не обращая внимания на жену, размеренно беседовал с командиром корабля. У парня кружилась голова, но не от выпивки, а от ощущения нереальности происходящего: он, Шура Штольц из маленького дальневосточного горного поселка, лейтенант советского флота, пьет коньяк на приеме в кают-компании французского корвета! Да еще и обнимает жену французского посла на его глазах!
Кравец же рассказывал о «Скором». «Строго по «легенде шпарит»!» – подумал Шура. Советские моряки, молчащие, как партизаны, на вопросы в иностранных портах об их службе и корабле, вряд ли сформировали бы позитивный облик Страны Советов. Понимая это и опасаясь, как бы кто-то не сболтнул лишнего, разработали «легенду», которая несколько искажала факты, но выглядела правдоподобною. Перед сходом на берег в иностранном порту особист или замполит выборочно проверяли готовность моряков к встрече с потенциальным противником.
– Если хотите, я мог бы послать вам фотографии, – любезно предложил медик. – Дайте ваш адрес.
– Конечно, хотим! – радостно подтвердил Кравец и сообщил адрес: «Советский Союз, город Владивосток, эсминец «Скорый», старшему механику», – строго по «легенде»! Не сообщать же им номер воинской части! Да и про фактическое место базирования – Петропавловск-Камчатский тоже не велено говорить.
Позже, через год-полтора Шура услышал от знакомого особиста, что фотографии действительно пришли, точно по этому адресу. Их получили в особом отделе Тихоокеанского флота и очень веселились, потом навели справки и отправили в архив.
Шура предпринял еще одну попытку убрать руку с талии француженки, но она лишь продвинула ее еще дальше и погладила пальцами Шуры свой пупок.
– Нравится? Так хорошо? – по-русски с сильным акцентом, кокетливо поинтересовалась она и отпустила руку Шуры, услышав от него сдавленное «йес, оф кос!» – Шура предполагал, что это значит, «да, конечно» по-английски. Сам он опасался силой высвобождать руку, понимая, что будет выглядеть комично. А так похоже на милую шутку во французском стиле.
– Нам пора уходить. Служба, – Кравец встал и поднял бокал с коньяком. – У меня тост: за французских моряков, их командира, посла Франции и его жену!
Шура, освободившись из женского плена, понемногу приходил в себя и пытался беседовать с соседом справа, молодым французским офицером. В голове слегка шумело. Прислушиваясь к общему фону разговоров за столом, Шура не чувствовал негатива, а скорее, доброжелательное внимание к каждому слову русских моряков. После очередного глотка у него повышались лингвистические способности, складывалось понимание, да и его, как будто, вполне понимали. И тут уже надо уходить, чего совсем не хотелось.
Выбравшись из кают-компании, где продолжалось застолье, Шура пошел искать своих моряков. Едва открыв дверь в старшинскую кают-компанию, он увидел, что его моряки тоже «приняли», но старательно «держат форму». Новые друзья не хотели расставаться даже после того, как по предложению старшины первой статьи Вареникова выпили «на посошок». От следующего тоста, «стремянного», все же воздержались. Вероятно, под впечатлением от устрашающего вида лейтенанта Штольца, который старался меньше говорить, опасаясь за свой язык.
Кравец ждал у трапа. Увидев компанию подвыпивших старшин, ожидавших взбучку, он развеселился, приказал сойти на берег и построиться – в колонну по два. Пять человек. Шура, сходя по трапу, привычно приложил руку к козырьку фуражки – отдал честь флагу, который развевался на корме. Французскому.
Хорошее настроение быстро уходило. Кравец сказал, что, вернувшись на «Скорый», надо будет подробно рассказать особисту и замполиту все, что с ними было на французском корабле. Шура представил, как это будет, и почувствовал себя практически изменником Родины. Хорошо, если язык не будет заплетаться! Какой позор! К тому же он допустил коллективную пьянку подчиненных! Он почувствовал холодный пот и мрачно командовал строем своих старшин.
Пришли. Доложили. Ответили на вопросы. Штольц проверил, чтобы поддатых старшин уложили в койки. И все, если не считать подтруниваний в кают-компании после того, как Кравец, веселясь, рассказывал, как Шуру соблазняла жена посла, а он не давался.
Были и другие впечатляющие события. В первый, а как потом оказалось, единственный раз в жизни Шура увидел настоящего императора, хоть и небольшой африканской страны, настоящую принцессу, к тому же Великобритании, Анну!
Они посещали «Скорый», осматривали его, угощались и вели светские беседы в кают-компании с командующим советской эскадрой в Индийском океане, советским послом в Эфиопии и командиром «Скорого».
Шура в парадной белой форме с кортиком встречал почетных гостей в строю команды, а во время их обхода корабля стоял на шкафуте у входа в ПЭЖ, готовый показать свое хозяйство, если гости выразят желание, но они чинно прошествовали мимо на расстоянии вытянутой руки, оставив дивные ароматы духов.
После победы команды матросов «Скорого» в традиционном соревновании по перетягиванию каната с командами других кораблей принцесса Анна не только вручила приз, но и поцеловала лидера русской команды старшего матроса Жидкина, который представился ей в своем стиле: «Тропический кочегар старший матрос Жидкин!».
Шуре говорили, что тот после поклялся не мыть свою щеку с поцелуем принцессы до демобилизации – а это еще года полтора. Удалось ли это ему – неизвестно. Впрочем, сразу после возвращения из похода в базу Жидкин, по ходатайству Шуры, получил десять суток отпуска за хорошую службу и побывал в своей деревне в Рязанской области. Отправляясь в отпуск, Жидкин заверил Шуру, что сдержал свою клятву насчет поцелуя принцессы.
За время своего девятимесячного плавания «Скорый» заходил и в другие порты. Эти визиты оставляли необычные впечатления, хотя и не были столь насыщены яркими событиями, как визит в Эфиопию.
Бомбей, Индия
Это был первый заход «Скорого» в иностранный порт в этом походе, и командование отнеслось ко всем его аспектам очень строго. Для сходов на берег офицерам было приказано одеться в парадную белую форму, на всякий случай без кортиков.
Форма, конечно, была красивая, но шерстяная ткань при сорока градусах в тени и на раскаленном солнце превращала бравых советских моряков в жалкое зрелище. Очевидно, те, кто придумал эту форму, больше думали о женщинах и светских балах, чем о прогулках по городу в тропиках.
Шура, как и другие офицеры, нашел способ избежать печальных последствий от совмещения прогулки с баней – шикарные магазины с кондиционерами, экзотическими ароматами от курившихся повсюду ароматических палочек и тихой индийской музыкой. После жары на улице это был такой кайф!
Шура решил найти самое известное ему индийское чудо – Тадж-Махал. Почему-то он решил, что он где-то здесь. Раз Индия – значит, Тадж-Махал! После настойчивых расспросов прохожих ему удалось найти один – это был огромный роскошный отель. Позже Шура сообразил, что мавзолей, который он пытался найти, находится в другом конце Индии. Ему стало стыдно. Вероятно, от жары у него в голове все перепуталось. Надо улучшать образование, решил он.
Бербера. Сомали
Это небольшое поселение, где часто бывали корабли советской эскадры, отдыхали, ремонтировались с помощью постоянно стоявшей здесь плавмастерской. Иногда с берега дул «хариф» – ветер, который нес мельчайший песок. Его практически не видно, но он был везде – на губах, в носу, в глазах…
Шура бродил среди убогих лавчонок на пустынных улицах Берберы. В одной из них увидел старика-сомалийца, у которого была борода почти такая же, как у него самого, – медно-рыжая и густая. Старик, заметив, что парень остановился, начал энергично предлагать свой товар. За его спиной показалась очень красивая девушка, на вид лет пятнадцати. Сомалийские девушки и молодые женщины поражали его изяществом. Абсолютно черные, но с европейскими чертами лица, они грациозно несли на голове большие узлы или были заняты какой-то работой, не теряя грациозности. Мужчины-сомалийцы были неказистые, невзрачные. Редко кого из них можно было увидеть иначе, как за чашкой кофе у своего дома или в невзрачном кафе. Они постоянно жевали какую-то гадость, от которой появлялась красная слюна.
Старик перехватил восхищенный взгляд Шуры на красавицу, взял ее за руку и предложил Шуре купить ее. Девушка кокетливо смотрела на Шуру и робко улыбалась. Похоже, она была не против. Шура подумал, что это шутка и спросил о цене. С трудом ему удалось потом отказаться от этой сделки. Продавец, удерживая девушку за руку, бежал за ним, что-то кричал, вероятно, о ее достоинствах и предлагал скидки. Девушка умоляюще смотрела на Шуру. Потом Кравец рассказал ему, что французские моряки, у которых база рядом в Джибути, любят сомалийских девушек и, бывает, покупают их здесь. Попользуются месяц-два, заплатят и вернут. И все довольны.
После этого случая Шура избегал прогулок по деревне. Другое дело – пляж: горячий песок, местами черный, лазурные волны накатываются на берег. Вот так бы лежал и лежал! Разве что водички холодной попить.
Шуре снился повторяющийся сон: он идет по Невскому проспекту в курсантском бушлате. Конец ноября. Моросит легкий дождик, приятно прохладный со снегом… Кайф! Или другой сон: на столе перед ним стоит хрустальный запотевший стакан с холодной газированной водой. Сейчас он возьмет этот стакан…
Шура очнулся. Где это он? Лежит на койке в каюте мичманов. Подходит Хоменко, мичман, старшина котельной команды:
– Ну вот! Я же говорил, что вылечу! Вставайте, товарищ лейтенант!
Шура вспомнил, что у него вдруг поднялась температура сорок, практически как за бортом, и сильно болело горло. Трясло так, что зубы стучали. Виновата холодная водичка после сомалийского пляжа… Закаляться надо!
На «Скором» разместили офицеров штаба эскадры. Как и другим молодым офицерам, Шуре пришлось на время перебраться в шестиместную каюту к мичманам. Там он и заболел, лежал на койке и трясся. А на корабле – праздник, День Победы. Шура смутно слышал, как мичманы в каюте обсуждают проблему: хотелось бы отметить и есть чем, но этот лейтенант, он же такой принципиальный! При нем нельзя!
К Шуре подошел мичман Хоменко с бутылкой джина в одной руке и стаканом в другой. Он был нештатным барменом на приемах и организовал неплохую заначку из остатков «элитного» алкоголя.
– Есть способ вас вылечить.
Он наполнил стакан и протянул Шуре. В голове у того шумело, мысли путались. Он выпил залпом. Как будто елкой горло прочистили!
– Одного мало, – сказал задумчиво Хоменко, оценивая результат.
Шура выпил второй и заснул, практически мгновенно. Сквозь дрему он иногда слышал звуки застолья мичманов, отмечавших праздник Победы. Кто-то спрашивал: а жив ли он и будет здоров. Хоменко отвечал, что должен, а как же иначе, если выпил такой замечательный джин. Во всяком случае, лейтенант поспит и не будет мешать застолью.
Потом кто-то подходил и спрашивал, как он. Шура хотел проснуться и ответить, но снова проваливался в сон – как потом оказалось, почти на сутки.
Проснулся абсолютно здоровым. Ничего не болело, лишь немного шумело в голове.
Момбаса, Кения
Это около экватора, но уже в южном полушарии. «Скорый» медленно шел по неширокой бухте, похожей на большую реку. По берегам – буйная растительность, среди крон больших деревьев видны терракотовые крыши домов, которые после нищеты в Эфиопии и Сомали казались очень богатыми. И, как всегда, когда корабль после океана подходил к берегу в тропиках, его еще издалека накрывали волны терпких и странных ароматов.
Опять жара. На берег идут только пятерками со старшим во главе, после обязательного инструктажа от замполита и особиста у трапа: про бдительность и «моральное целомудрие». Накопив опыт, они уже не пижонили в белой парадной форме из шерстяной ткани.
В Эфиопии Шура видел, что практически все иностранные моряки ходят в легкой белой, как будто накрахмаленной или тщательно отутюженной, полотняной форме. За неимением чего-то подобного советские офицеры ходили в черных шерстяных брюках и кремовых рубашках с коротким рукавом, как дома. Тоже не по климату, но все же.
Ходить в пятерке с матросами по дешевым лавочкам в поисках «колониальных товаров» и необычных подарков для близких Шуре уже надоело. Наконец-то он оказался в офицерской пятерке. Они прошли арку из слоновьих бивней и разделились, договорившись встретиться перед возвращением на корабль: два – в одну сторону, три – в другую.
У первого же кафе Шура, который уже обливался потом, предложил приятелю и соседу по каюте Вите Журавлеву и примкнувшему к ним замполиту БЧ-5 старшему лейтенанту Лукину зайти и перевести дух. Преодолев сопротивление замполита, так и сделали. Кондиционер есть. Кайф! Сели за стол и сделали заказ подбежавшей черной девушке. Шура и Витя попросили пива, замполит – кока-колу, заметив при этом, что пьянствовать в иностранном порту нельзя.
Шура уже подумывал, стоит ли идти дальше под палящим солнцем. Может быть, здесь посидеть? Официантка положила на стол несколько простеньких розовых, почти красных визитных карточек и спросила что-то. Шура не понял и решил, что она узнает, не хотят ли господа офицеры еще пива. Получив поддержку приятеля и проигнорировав протесты замполита, он продемонстрировал свой английский: «Йес! Оф кос!». Несмотря на скромную обстановку припортового кабачка, уходить под палящее солнце не хотелось.
Лукин напряженно смотрел мимо Шуры. Тот оглянулся. По лестнице со второго этажа спускались три стройные, едва одетые, ослепительно красивые мулатки. Возможно, это было не совсем так, но шел седьмой месяц плавания и…
Шура и Витя зачарованно смотрели на приближающихся девушек. Замполит был в панике и предложил немедленно уйти. Шуре показалось, что еще минута – и одна из них сядет ему на колени. Он поспешно спрятал их под стол. Женатый Витя Журавлев, несмотря на прохладу кондиционера, вспотел и, уклоняясь от попыток другой красавицы обнять его, пытался что-то объяснить. С английским у него было еще хуже, чем у Шуры.
Все стало ясно. Это бордель! Шура, конечно, и представить не мог, чтобы он взял эту мулатку-шоколадку и пошел с ней на второй этаж, но все же подумал: интересно, сколько это у них стоит. Благоразумно спрашивать не стал: не так поймут его любопытство. Замполит встал и сказал: «Уходим!». Очевидно, приняв это за готовность принять предложение, девушка взяла его за руку и потянула к лестнице. Лукин вырвал руку и резко сел, затравленно озираясь.
После нескольких минут позорного сопротивления им удалось рассчитаться и отступить на улицу. Шура хотел было задержаться, поговорить с девушками: все же такое приключение! Никогда не был в борделе, да и вряд ли когда еще такое случится! Только поговорить, конечно, никакого второго этажа! Однако Лукин и Журавлев были уже у двери. Витя, пытаясь сохранить достойный вид, говорил что-то вроде: «Совьетико морале! Рашен офицеры!». Шура, опасаясь, что в одиночку ему не удастся сохранить общение с девушками на уровне светской беседы, поспешил за ними.
– Найт энд дэй клаб «Сан Шайн», – прочитал капитан 3-го ранга Федоров на визитке из кафе, которую протянул ему Шура. – Это был публичный дом, – глубокомысленно добавил он.
Опасаясь Лукина, они с Витей Журавлевым по возвращении на корабль доложили замполиту корабля и особисту, дежурившим у трапа, о визите в кафе. Про пиво умолчали, правда. Не вдаваясь в детали, рассказали о своей стойкости и особенно акцентировали внимание на том, что попали в кафе по недоразумению. Замполит прочитал им лекцию о том, какие опасности ожидают советских моряков в иностранном порту и насколько коварны могут быть внешне безобидные соблазны. Особист добавил, что практически все проститутки в припортовых кабаках работают на иностранные разведки и их главная цель – не заработать деньги, а завербовать клиента, особенно если это молодой советский офицер.
После этой истории Шура мог авторитетно заявить, что самые красивые девушки – мулатки.
Коломбо. Цейлон
Это был завершающий визит уже по пути домой. Коломбо для Шуры Штольца не просто иностранный порт в тропиках. Там жил Артур Кларк, один из любимых писателей-фантастов. И дело было не только в книгах. В юношеских мечтах Шура грезил подводными мирами. Он прочитал все, что нашел про своего кумира Жака Ива Кусто и его деяния, про подводные исследования Огюста Пикара и других, чья жизнь казалась ему чрезвычайно интересной. Шура мечтал о таком пути и хотел посвятить ему свою жизнь. Не получилось, но он все-таки надеялся, что судьба даст еще шанс. Артур Кларк был фанатом подводного мира и плавания. Рядом с домом он создал даже подводный сад!
Хорошо бы побывать в этом чудесном месте и познакомиться с этим удивительным человеком, который так замечательно устроил свой дом и свою жизнь! Но это было нереально. Работники советского посольства, которые посещали «Скорый», даже не слышали, что такой выдающийся человек живет здесь.
Каких-либо забавных приключений на этот раз не было. Возможно, моряки «Скорого» набрались опыта или просто устали от длительного плавания и мыслями уже были дома. Шура вместе со своим приятелем Журавлевым бродил по городу и думал о кареглазой Галке, чья фотография стояла в его каюте рядом с куклой Галей.
Мысли о том, что где-то есть чудесная девушка, которая, может быть, любит его, были своего рода убежищем в корабельной рутине. Шура даже подумывал о том, что, вернувшись, поедет в отпуск в Питер, в Песочный к своей Галке, и они поженятся. Он не был очень уверен в том, что она согласится, но чем дальше, тем больше Шура был уверен, что он любит эту девушку и что она будет счастлива стать его женой.
Он спросил в одном из магазинов Коломбо материал на свадебное платье. Из десятка представленных образцов по рекомендации Журавлева, который уже имел опыт, выбрал и купил белый отрез с легким кремовым оттенком.
Пожалуй, из всех мест, где они побывали, Цейлон показался Шуре с его природой, жителями, городками и деревнями лучшим. Рисовые поля и покрытые соломой хижины напоминали картины, кажется, Ван Гога. Огромные тропические деревья в национальном парке возвышались, словно колонны в храме. Не было изнуряющей жары. Привыкли или здесь наступила зима? Хотя вряд ли: экватор все-таки еще рядом.
После Коломбо «Скорый» взял курс на восток. Наконец-то, домой!
