Read the book: «Записки об Александре Штольце. Флот, любовь и ревность», page 3

Шура ожидал, что получит очередное взыскание за это происшествие. Однако Кравец, вернувшись после доклада на ГКП, веселился. Он рассказал, что «Скорый» с заклиненным рулем описал полный круг посреди Малаккского пролива и пошел дальше своим курсом. Как оказалось, никто ничего не заметил, возможно, из-за мощного тропического ливня и сумерек от низких туч, которые проносились над проливом. Михалков приказал связистам слушать всех, кто может что-то говорить об этой ситуации, но ничего не услышали. И никому ничего не доложили. И никого не наказали.

«Скорый» уверенно шел дальше в Индийский океан!

Или я, или этот лейтенант!

– Дежурному по БЧ-5 прибыть на ГКП! – в голосе дежурного офицера Минакова звучала слабая попытка преодолеть свойственную ему интеллигентную застенчивость, которая абсолютно не соответствовала таким распоряжениям.

«Кто-то из командования рядом», – подумал Шура Штольц. Он встал и повернулся к дежурному трюмному старшему матросу Еремееву:

– Проверьте подачу воды на умывальники и пара на камбуз, особенно кают-компании!

Вздохнув, он поправил повязку дежурного по БЧ-5 на коротком рукаве голубой тропической куртки, открыл дверь, вышел на палубу, где тут же схватился за леера. Корабль кренился то на один борт, то на другой.

«Скорый» стоял на якорях на банке²⁰ в Индийском океане. Зыбь держалась уже неделю. Не то чтобы сильно укачивало, хотя это тоже бывало, при килевой качке, когда корабль идет поперек волны, а палуба то проваливается, то взлетает. Бортовая качка тоже доставляла массу неудобств: стоило положить книгу на стол – и она улетала. Все надо фиксировать.

Забавная картина была и в кают-компании. Тарелку ставить на стол было нельзя, несмотря на специальную деревянную решетку, которая должна пресекать перемещения посуды по столу. При легкой качке это работает, но не в этом случае. И большинство моряков предпочитало «сухой паек». Любители супа крепко держали тарелку «на весу» и ловили момент, когда корабль на пару секунд замирал, накренившись на борт. Несколько быстрых движений ложкой – а палуба уже кренилась на другой борт. Держим тарелку, чтобы не разлить! И опять ловим момент, работаем ложкой.

Необходимая сноровка вырабатывалась достаточно быстро и через два-три дня почти никто уже не проливал суп на палубу и тем более на себя.

Впервые Шура испытал сильный шторм и качку на корабле несколько лет назад, когда еще был курсантом военно-морского училища. Тогда весь их курс неожиданно сняли с занятий и отправили кого – в Североморск, кого – в Севастополь на учения «Океан-70». Шуре повезло: он попал на эсминец «Бойкий», вместе с которым испытал все прелести океанского плавания в разных широтах. Все было впервые и казалось нереальным: Босфор, Стамбул, Мраморное море, в самом деле такое, с лазурными разводами, стайки летучих рыбок вспыхивали серебром справа и слева по курсу. Весна!

Потом они направились через Средиземное море в Северную Атлантику.

Чем дальше на север, тем больше были волны и сильнее ветер. Многих укачало, и они не могут подняться с койки, а у Шуры – эйфория! Он подолгу стоял в коридоре в надстройке, открыв «броняшку»²¹ иллюминатора. Корабль проваливался вниз, и палубу заливала волна, почти до самого иллюминатора. Потом они летели вверх с затухающим ускорением, как на качелях, и вода оставалась далеко внизу! По небу неслись темные, рваные клочья облаков, и не видно линии горизонта. Как будто огромные волны извергали тучи, которые рвал и уносил ветер.

Шура не боялся: скорее, благоговел перед стихией. Вдали был виден силуэт крейсера. Ему тоже досталось. Передняя орудийная башня моталась с борта на борт: – сорвало со стопоров! Казалось, его корпус гнулся на волне. В эйфории Шура писал письма в далекий горняцкий поселок на Дальнем Востоке, своей девушке Нине. Потом, уже в тропических широтах, несколько страниц унесло ветром, и они попали в руки его приятелей-курсантов. «В каждой строчке про любовь», – прокомментировал один из них.

Потом был визит в Лагос, столицу Нигерии, почти на экваторе. Жара! Поражали роскошные магазины с прохладой кондиционеров и экзотическими ароматами. И нищета почти везде! Почему в такой бедной стране посреди Африки есть магазины, где можно купить все, а в нашей замечательной передовой Стране Советов нет ничего такого?!

В программе был прием для старшин на базе нигерийского флота. Командир корабля обоснованно полагал, что там будет спиртное и старшины могут напиться. Зачем ему это? И он отправил на прием курсантов, – благо, все они имели звание «главный старшина». Они же на практике – вот и пусть за них отвечает их руководитель – капитан 1-го ранга Грибов.

Они погрузились в баркас и отправились на нигерийскую базу. За пустыми столами уже сидели местные унтер-офицеры (вроде наших старшин), крепкие парни в белой форме: короткие рукава, шорты из легкой, немнущейся ткани. Лица их были абсолютно черны, похожие на деревянную маску, которую Шура купил накануне. Увидев русских моряков, нигерийцы радостно загалдели. Откуда-то появились бутылки и закуски. Бутылок было много, закусок не очень, в основном нечто сомнительного вида, обжаренное в панировке.

Нигерийцы принялись угощать русских и про себя не забывали. Очень быстро все было сметено. Шура сообразил, что до их появления на стол ничего не выставляли, чтобы было чем угощать гостей. Вообще-то здесь ждали еще один баркас с русскими старшинами с крейсера, который стоял на внешнем рейде, но те задержались, и к их появлению на столах мало что осталось. Зато Шура и другие курсанты были пьяны «в стельку». Нигерийские друзья не отставали: некоторых уносили. Осталось фото на память, где и черные, и белые в обнимку, фуражки набекрень, и улыбаются.

Шура смутно помнил, как они вернулись на «Бойкий». Как потом рассказывали, картина была впечатляющая. Подходит баркас, в нем пьяные в дым курсанты. Самостоятельно на борт поднялись два-три. Их встречали руководитель практики капитан 1-го ранга Грибов и старпом корабля. Что там произошло? К чему готовиться? На попытки расспросить отреагировал только Шура. Заплетающимся языком он поведал о замечательном приеме, о прекрасных друзьях, нигерийских старшинах и что никаких неприятностей ждать не надо.

Потом он отверг попытки уложить его в постель. Сидел на юте, на банке под присмотром вахтенного матроса, мечтательно смотрел на бухту, буйную растительность по берегам, слушал звуки экзотического города и принюхивался к странным терпким африканским запахам. Он пытался писать письмо школьному другу Петьке Муравину, чтобы поделиться приключениями, а утром увидел свои странные каракули и не смог ничего разобрать.

Неприятностей действительно не было. По дипломатическим каналам прошли положительные отзывы нигерийской стороны, а на попытки некоторых опоздавших старшин с крейсера ябедничать никто не стал реагировать.

Надо идти на ГКП. Очень не хочется! Солнце взошло и освещало остров Сокотра вдалеке. Шура улыбнулся, вспомнив, как вчера в кают-компании Леша Шишлов рассказывал о визите на этот остров. Старший лейтенант, веселый рыжий парень, был помощником командира корабля и отвечал за снабжение, включая продовольствие.

Очередной транспорт снабжения запаздывал, и, чтобы пополнить припасы, Шишлову было приказано добраться на баркасе до крейсера, стоявшего недалеко от «Скорого», а оттуда лететь на вертолете на остров за продовольствием.

Остров был велик, и только после получасового полета на небольшой высоте в поисках места закупки торгпред, бывший на борту вертолета, показал на отару овец и велел садиться рядом. Сели, огляделись и застыли, разинув рты. Неподалеку были пастухи, среди них несколько молодых женщин, которые с визгом прятали лица. При этом они задирали платья так, что все ниже шеи открывалось: голые тела со всеми прелестями. Леша утверждал, что у всех были замечательно стройные фигуры и классные…

Торгпред достал пачку местных банкнот и, размахивая ими, попытался вступить в переговоры. Женщины, не переставая визжать, присели, а мужчины, некоторые с редкими бороденками на смуглых лицах, молча с недоумением и страхом глядели на пришельцев. Отсчитав положенное количество овец, их отловили, связали ноги, покидали в вертолет, а потом положили деньги на землю, прижав камнем, и полетели на крейсер. Поднявшись, «гости» увидели, как пастух с кривой палкой в руке удивленно рассматривает пачку банкнот. Все это Леша рассказывал так, что кают-компания покатывалась со смеху. Даже командир корабля, обычно хранивший суровый вид, позволил себе улыбнуться.

Надо все же идти на ГКП. На палубе, по сравнению с дневной жарой, было свежо – градусов двадцать пять или немного больше. Несмотря на полное отсутствие ветра, океан неустанно катил бирюзовые валы с пенистыми разводами. Хватаясь за леера и поручни трапов, лейтенант Штольц двинулся на мостик. Там он сразу все понял. Минаков стоял в дальнем углу и сосредоточенно смотрел в бинокль, делая вид, что обнаружил что-то интересное. Командир корабля капитан 2-го ранга Михалков энергично работал гантелями.

«Наверно, хочет показать, что он еще ого-го, несмотря на годы. Ему ведь уже за сорок, а может быть, и за сорок пять», – подумал Шура и, приложив руку к тропической кепке, доложил:

– Дежурный по БЧ-5 лейтенант Штольц по вашему приказанию прибыл!

Командир, не прекращая упражнений, сухо приказал:

– Сдайте вахту!

«Не любит он меня», – подумал Шура и возмущенно спросил:

– За что?

Это уже не по уставу. Приказы командира надлежит беспрекословно и незамедлительно исполнять. Если тот сочтет нужным, он сообщит почему.

Но вчера все это уже было: сдав дежурство, Шура после обеда заступил на новое дежурство. И что теперь? Третья бессонная ночь?

– Посмотрите на трубу, – сказал командир, не прекращая свои упражнения. В его голосе слышались нотки презрения к тупому лейтенанту.

Шура выглянул из рубки и увидел, что из носовой трубы идет черный дым, значит, мало воздуха и много мазута поступает в топку вспомогательного котла. Потом – белый дым: мало мазута и много воздуха. И опять – черный. Синхронно с качкой.

Вернувшись к командиру, Шура увидел на столе хорошо знакомую книжку в голубой обложке.

– Читаете Правила эксплуатации котельных установок, товарищ командир? – не удержался он, стараясь вложить в голос удивление и восхищение.

– Настоящий командир не может ограничиваться знанием боевого устава и других документов своего уровня. Он должен знать и руководящие документы своих подчиненных, чтобы спрашивать с них, – снизошел командир.

– Вы имеете в виду требование обеспечить бездымное горение в топке вспомогательного котла?

– Вот, вы это знаете, но не исполняете. И я не удивлен. Более того, вчера было то же самое, но вы не делаете выводов. Их делаю я.

– Товарищ командир, – Шура очень старался говорить вежливо, даже подобострастно, без намека на иронию, – а вы не пробовали перевернуть страницу?

– И что? – командир перестал двигать гантелями и напрягся.

Шура подумал, что он, наверное, вспомнил, что подобный вопрос он уже слышал. Три месяца назад «Скорый», направляясь на боевую службу в длительное плавание, вышел в южные широты. Молодые офицеры решили отметить это отращиванием бороды и бритьем головы.

Командир, увидев в кают-компании безобразие, граничащее с недопустимым вольнодумством, как всегда, кратко и четко приказал:

– Бороды сбрить!

Пять старших лейтенантов отправились исполнять приказание, а лейтенант Штольц сел обедать, пояснив, что иначе не успеет на вахту. На следующий день пять старших лейтенантов доложили командиру об исполнении приказания, а Штольц нет. Борода еще не выросла, но уже обещала быть интересной: густой, ярко рыжей, с медным отливом. Шура еще не понял, идет ли она ему, но прекращать эксперимент с внешностью не хотелось.

– Лейтенант Штольц, вас не касаются мои приказания?

– Товарищ командир, а почему вы ничего не приказали насчет наших бритых голов?

Присутствовавшие в кают-компании офицеры замерли в изумлении от такого нахальства молодого лейтенанта и в ожидании неизбежной кары.

– Я действую только в соответствии с тем, что говорит Корабельный устав! – капитан 2-го ранга с усилием сдерживался, как бы не замечая неуставного поведения лейтенанта и иронии в его голосе.

– Вы имеете в виду статью, где говорится о том, что бороду личный состав корабля может иметь только с разрешения командира корабля?

– Штольц, вы все знаете, но не исполняете. Придется вас наказать.

– Товарищ командир, а вы дочитали эту статью Корабельного устава до конца?

– Что???

– Там на следующей странице говорится: «за исключением случаев, когда это необходимо для скрытия дефектов лица». Вот моя фотография без бороды. Видите эти шрамы? У меня проблемы с девушками. И вообще…

– Вы что, дрались?

Борода у Шуры осталась и в дальнейшем неоднократно привлекала всеобщее внимание, особенно у слабого пола во время заходов в иностранные порты.

Мысли Шуры вернулись на мостик, и он продолжил:

– Там сказано: «за исключением работы в неспецификационных режимах». И кроме «Правил», которые вы читаете, есть еще инструкция по эксплуатации этого котла, где указано, что к таким режимам относится работа при крене корабля более пяти градусов. А сейчас он больше. Таким образом, наша техника ничего не нарушает. Но мы учтем ваше замечание и будем делать все, что сможем.

– Вон! – командир уронил гантель на свою ногу. – Вон!!!

Дежурный офицер Минаков, стоявший в стороне с биноклем на груди, исчез в штурманской рубке. Лейтенант Штольц исполнил приказание беспрекословно и так быстро, что едва не вывалился за борт.

– Офицерскому составу прибыть в кают-компанию! – услышал он, вернувшись в ПЭЖ, голос командира по трансляции.

– Если бы мы были в базе²², то я бы сказал командиру бригады: или я, или этот лейтенант! А что мне делать здесь и сейчас?

Впрочем, в дальнейшем капитан Михалков, очевидно, запомнив эти случаи, больше не пытался уесть Штольца знанием руководящих документов.

Несмотря на отдельные инциденты, жизнь на корабле в дальнем походе Шуре нравилась. Конечно, вахты на ходу и дежурства на стоянках, прочие повседневные дела вынуждали «крутиться» и практически не оставляли свободного времени. Но по сравнению со службой при стоянке корабля в базе, все это было логично и оправданно. Да и отношение к БЧ-5 со стороны начальства и офицеров «верхних» команд было иным: никакого высокомерия к «маслопупам» и стремления покомандовать по поводу и без. Всем ясно: от БЧ-5 в походе зависит почти все – от обычных бытовых условий до обеспечения самого плавания. И если, не дай бог, случится возгорание или поступление забортной воды, то больше рассчитывать не на кого.

Качка была почти постоянно. К сожалению, ощущение эйфории, которое Шура испытывал в первом курсантском океанском походе, не возвращалось. Но и сейчас он не особенно страдал, а спустя день-два и вовсе адаптировался к ее неудобствам, когда палуба под ногами то кренится, то проваливается, то взлетает. Многих моряков, особенно молодых матросов, укачивало, и в первое время после выхода в море в коридорах и кубриках витал запах этих страданий. От него у Шуры возникала легкая головная боль. Но через какое-то время плавания почти все привыкали, и жизнь входила в норму.

Да и сам корабль, механизмы и системы, после поломок и проблем, которые посыпались сразу после выхода из базы, тоже «втянулись в режим длительного плавания». Конечно, время от времени случалась какая-нибудь неисправность, но с ней успешно справлялись набравшиеся опыта моряки.

Месяц за месяцем проходило плаванье в Индийском океане. В разных местах были определены «банки», удобные для стоянки на якорях, где глубина не превышала десяти-пятнадцати метров. Обычно возле них на горизонте можно было увидеть берег или остров. Большую часть времени «Скорый», экономя топливо, проводил на таких «банках» в обычном распорядке «боевой и политической подготовки», иногда совершая переходы вместе с другими кораблями, которые входили в 8-ю оперативную эскадру²³ ВМФ Советского Союза.

Топлива на «Скором» хватало на три-четыре дня хорошего хода, потом откуда-то появлялся танкер и, двигаясь рядом или сзади, заправлял эсминец, а заодно передавал долгожданную почту для экипажа. Шура регулярно получал письма от мамы и братьев, иногда – от Галки из Песочного, с которой познакомился в отпуске перед плаванием, а еще от Нины из Новосибирска, от школьного друга Петьки Муравина и других друзей. Письма перечитывались много раз, и в большинстве случаев Шура отправлял очередным танкером или иной оказией свои, где красочно живописал романтику океанского похода боевого корабля. Не писать же про сермяжную рутину. Больше получалось описывать визиты в иностранные порты или специфические морские развлечения.

Что касается последних, Шура в это время почему-то был занят на дежурстве, на вахте или другими неотложными делами.

Любимыми развлечениями при стоянке корабля на «банке» были рыбная ловля и спуски с аквалангом. Шуре удалось лишь один раз совершить такое увлекательное погружение возле острова Сокотра на входе в Аденский залив. От ощущения свободного парения над красочными кораллами и покачивающимися водорослями и ярких стаек разноцветных рыб снова возникла эйфория! Шура даже забывал, что цель его – найти и собрать красивые кораллы, большие раковины и что-то еще для изготовления экзотических сувениров.

Одну ветку он отломил, но из-под нее медленно выплыла большая темная рыба с белым брюхом и, как показалось Шуре, укоризненно посмотрела на него, а потом, не торопясь, осуждающе покачивая хвостом, удалилась в сторону рощи из темно-зеленых водорослей. Шуре стало стыдно за грубое вторжение и, возможно, разрушение жилища или убежища океанских жителей. По причине этой стыдливости, непонятной для других, желающих погрузиться в подводные кущи, он получил репутацию неумелого и неэффективного сборщика заготовок для экзотических сувениров.

На «Скором», как и на других кораблях Индийской эскадры, изготовление сувениров было поставлено на поток. Бригада из несколько матросов-умельцев обрабатывала хлоркой кораллы и раковины, которые после извлечения на поверхность выглядели уже не так красиво, как у себя в родной стихии. И запах от них исходил еще тот (очевидно, из-за морской живности, обитавшей в них). Но после умелых манипуляций появлялись романтичные экзотические сувениры на прозрачных плексигласовых подставках с надписями об Индийском океане и об эсминце «Скорый». Когда морское «сырье» иссякало, творили другие поделки, из которых наиболее популярным был макет «Скорого» из прозрачного плексигласа.

Наиболее эффектные из них уходили в подарочный фонд замполита корабля, и при каждом подходящем случае торжественно вручались на встречах в иностранных портах и конечно, представителям начальства, что даже стало своего рода ритуалом. Разумеется, и офицеры, и матросы «Скорого» обзаводились подобными сувенирами, разве что без подставок.

Шуру тоже не обделили: он стал обладателем некоторого количества ослепительно белых кораллов и больших розово-коричневых раковин разной формы. Демонстрируя эти трофеи потом родственникам и друзьям, а особенно Галке и другим особам женского пола, он не только красочно описывал, как с риском для жизни охотился за сокровищами, но и уверял, что, если раковину приложить к уху, будет слышен шум волн Индийского океана. Многие уверяли, что действительно его слышат, в том числе и он сам, особенно после коньяка.

Что касается рыбалки, то быстро определилась группа наиболее удачливых и азартных любителей во главе с начальником радиотехнической службы капитаном 3-го ранга Кузьминым, который, как выяснилось, приобрел знания и опыт в предыдущих океанских походах.

Изготовив из прочного шнура и заранее припасенных крючков снасти, два-три офицера, а когда те были заняты, то специально подготовленные матросы, закидывали их с кормы и вытягивали обильный улов. Больше всего было крупных, сантиметров тридцать-сорок, ярких рыб, которых для простоты на «Скором» называли «карасями», и множество других, среди которых особенно ценились тунцы, похожие на рыцарский меч.

Шура не входил в группу элитного рыбного «спецназа». Из-за постоянной занятости он не мог выбрать для рыбалки два-три часа, без чего, как уверяли старшие опытные товарищи, о приобретении хотя бы начальных навыков и мечтать нельзя. Шура мог лишь позволить себе иногда полюбоваться, как рыбаки профессионально, по дрожанию шнура – лески определяли, что улов есть, и не менее профессионально извлекали трепещущихся рыбин. К вечеру на юте собиралась внушительная куча, иногда выше полутора метров. В течение дня корабельные коки и вестовые кают-компании забирали наиболее понравившихся рыбин для приготовления обеда или ужина, а оставшийся улов отправлялся в морозильник и потом разнообразил питание экипажа.

Иногда рыба вдруг исчезала, и снасти вяло замирали. Акулы! Заметив мелькающие в волнах хищные плавники, рыбаки приводили в действие приготовленные на такой случай снасти – трос, с большим стальным крюком на конце. Из камбуза доставали солидный кровоточащий кусок мяса, который насаживали на крючок. Немного терпения – и вот акула, преодолев осторожность, хватает мясо и мечется на крючке! Ее размеры, не менее трех метров, не позволяли даже подтащить добычу к корме. Трос крепили к шлюпочной лебедке и понемногу притягивали к самому борту.

Это был любимый момент капитана 2 ранга Михалкова! Внимательно понаблюдав, как беснуется пойманная хищница, повинная в том, что сорвала рыбалку, он доставал пистолет и стрелял в нее. Попасть было трудно и приходилось перезаряжать. Но вот огромная акула уже висит на тросе лебедки и медленно поворачивается.

Шуре было даже жаль все это видеть, но дальнейшее зрелище, когда акулу разделывали, – тем более не для него!

Из убиенной хищницы извлекали плавники и прочие деликатесные части, которые потом поступали на стол в кают-компанию в особо торжественных случаях. Впрочем, Шуре так и не довелось насладиться знаменитым супом из акульих плавников. Другие части акулы тоже шли в дело, в том числе на сувениры – традиционные ожерелья из клыков акулы и ажурные белоснежные трости из позвонков. Такую трость потом преподнесли командующему эскадрой. Он подарил ее жениху английской принцессы Анны, когда принимал их на «Скором» во время визита в Эфиопский порт Массау.

Бывали и у Шуры Штольца свои маленькие праздники. Он обитал в каюте вместе с Витей Журавлевым, командиром электротехнической группы. Они сдружились и при случае выручали друг друга. На рабочем столе стояла большая фотография красавицы Веры, жены Вити, и большая нарядная кукла, которую в прошлом отпуске Шуре подарила Галка из Песочного: «Чтобы не забывал!». Несмотря на то, что его Галка была кареглазой брюнеткой, а кукла – голубоглазой со светло-золотистыми волосами, Шура звал ее Галкой. Эта каюта уже нравилась ему и казалась очень даже уютной. Уходя в поход, и Шура, и Витя, как и все офицеры «Скорого», прихватили по две-три (а некоторые и больше) бутылки спиртного и время от времени, при удобном случае, что-нибудь «отмечали», стараясь не афишировать веселье.

Однажды вечером, когда Витя Журавлев вернулся после очередного обхода кубриков, он увидел празднично накрытый стол. Нехитрые деликатесы Шура раздобыл у вестовых кают-компании, пообещав им особое внимание, если будут проблемы с водой, кондиционером или электричеством. Он торжественно извлек свою заначку – последнюю из припасенных бутылок грузинского коньяка – и предложил отметить рождение дочки сослуживца. Сообщение об этом по радиосвязи поступило сегодня, часа два назад. Как оказалось, Витя узнал об этом только что, и Шура поразил его этим торжеством, которое они потом неоднократно вспоминали. Они выпили и за его новорожденную дочку, и за его жену Веру, и за Галку из Песочного.

Вспоминали, как в свой первый офицерский отпуск Шура был на их свадьбе в Ленинграде. Приехало много родственников Веры из Грузии, среди которых Шура заприметил нереально красивую юную грузинку. Ему показалось, что и она посматривает на него. Весь вечер они танцевали. У Шуры кружилась голова от ее глаз и прикосновений, ее руки на своем плече, запаха необыкновенных духов. Они говорили о чем-то, и она очаровательно смеялась. Обычно Шура был очень застенчив и никак не мог решиться познакомиться с понравившейся девушкой, не говоря уж о том, чтобы танцевать. А тут на него что-то нашло. После некоторого количества грузинских тостов.

На следующее утро свадьба продолжилась. Однако юной грузинки, очаровавшей Шуру, не было: обеспокоенные родственники срочно отправили ее домой. Шуре сказали, что девушке надо заканчивать школу. И приглашали в гости. А у него остался ее поясок из ажурных латунных звеньев с грузинским орнаментом. Когда они танцевали, он неведомо как оказался в руках Шуры. Витя уверял, что девушка влюбилась и потом несколько раз спрашивала о нем. Очень жаль, что тогда ей было всего семнадцать! Могли бы стать с Витей родственниками!

Но в этом осеннем отпуске Шура быстро забыл о юной грузинской красавице и окунулся в веселье своей песочинской компании. Ее ряды изрядно поредели после того, как, закончив военно-морские училища, разъехались к местам службы ее основные силы – бывшие курсанты: Саша Полетов, Ковальчук, Федотов…

Оставались два-три парня и девчонки, милые и веселые, среди них – главная заводила посиделок и прогулок по уютным аллеям, Наташа Малинина. Там-то и встретил Шура свою Галку, младшую сестру Наташи. Та скромно сидела в углу веранды и почти не принимала участия во всеобщем веселье. Шура сам не понял, чем она его очаровала и чем он сам привлек внимание девочки, которая еще училась в десятом классе. Понемногу они стали проводить время вместе, впрочем, вполне целомудренно. Она как бы играла во влюбленность, а Шура готов был принимать это за любовь… или почти любовь. Казалось, это была игра, но когда у Шуры закончился отпуск, они поцеловались и обещали писать друг другу.

Сейчас, в Индийском океане, Шура был практически уверен, что где-то его ждет юная прекрасная девушка с большими карими глазами и загадочной улыбкой.

Утром они проснулись от звуков тревоги: «Корабль к бою и походу приготовить!» и помчались каждый на свое место: Шура – в первое машинно-котельное отделение, Витя – в кормовую электростанцию. Через час «Скорый» снялся с якорей и, набирая скорость, пошел в сторону Баб-эль-Мандебского пролива, который разделяет Африку и Аравийский полуостров.