Read the book: «Квантовая теория недопоцелуев»

Name: Квантовая теория недопоцелуев
Author: Эми Паркс
ISBN: 978-5-00116-799-0

Font::

Предисловие: на что смотреть?

Читать книги можно по-разному: вдумчиво и отвлеченно, сосредоточившись на любовных перипетиях или становлении и взрослении героев, обращая внимание на близкие нам проблемы и жизненные ситуации или с головой уходя в чужую жизнь. Эви, главная героиня этой истории, учится справляться со своими эмоциями и понимать чувства окружающих и ходит к психотерапевту, так как страдает от тревожного расстройства. Поэтому я предлагаю взглянуть на текст с ракурса когнитивно-поведенческой терапии.

Начну с того, что, на мой взгляд, «Квантовая теория недопоцелуев» дает прекрасную возможность увидеть, как по-разному одна ситуация может быть интерпретирована разными людьми, а также помогает разобраться в себе и своих эмоциях. Думаю, лучше всего мы понимаем чужую точку зрения, когда находимся вне ситуации или когда она не касается нас напрямую, но можем терять это понимание, когда что-то происходит с нами.

Какие вопросы задавать, чтобы лучше понимать героев книги, их мотивацию и поведение?

• Как герои описывают происходящее? Опирается ли их описание на факты или скорее на домыслы?

• Какие ценности есть у героев? Что важно сейчас?

• Поступают ли они в соответствии со своими ценностями?

• Как герои работают со своими эмоциями? Как они проживают и принимают их? Помогают им эти способы или нет?

• Как герои запрашивают и принимают поддержку?

Какие сюжетные линии помогут разобраться в себе и своих чувствах?

• Любовная линия. Обратите внимание, как именно выражается влюбленность героев, какие эмоции, мысли и действия сопровождают ее. Эта книга прекрасна тем, что показывает нам совершенно разный опыт проживания чувств, и это доказывает: нет правильного и неправильного переживания влюбленности, каждый и каждая проживает ее по-своему. Когда я была подростком, иногда мне казалось, что я как-то «не так» чувствую влюбленность и что у других людей все по-другому. Если бы мне тогда попалась эта книга, думаю, я быстрее поняла бы, что со мной все нормально.:)

• Родители и дети. Еще интересно понаблюдать за тем, как герои воспринимают то, что им с детства говорили окружающие взрослые, как эти слова внезапно превращаются в установки и убеждения, когда ребенок вырастает, и как они с этим справляются. Важно помнить, что не всегда то, что нам говорят о нас, соответствует истине. Только мы сами решаем, какими быть, что нам по силам, а что нет.

• Эви и терапия. Главная героиня регулярно ходит к психотерапевту – и это замечательная возможность увидеть, как то, что обсуждается на сессии, можно применять в жизни. Вместе с Эви мы понимаем, что психотерапия может быть непростой и что не всегда будет получаться поступать так, как мы планируем, но это нормально. Если же вы никогда не были у психолога или психотерапевта, но хотите начать терапию, эта книга, возможно, поможет вам сформулировать запрос и понять, как все проходит.

До встречи на страницах послесловия!

Подростковый психолог, когнитивно-поведенческий терапевт, автор ТГ-канала @nastasya_kr Настасья Крысько

Перри. Моему лучшему другу. Навсегда.

КАЛЕБ

– Я не влюблен в Эви Бэкхем.

Мне бы и хотелось подчеркнуть это еще больше, но мы с Лео уже двадцать минут носимся челночным бегом, так что я едва могу говорить, не то что с каким-то нажимом. Я падаю на землю и откидываюсь на спину.

– Рано остановился, – говорит Лео, сверяясь с часами.

У него как раз в разгаре футбольный сезон, но я-то питчер, а до бейсбола еще месяцы и месяцы. Я здесь только ради Лео – чтобы он не тренировался один. Не дело переносить такие пытки в одиночку. И несмотря на жгучую боль в легких, я был совсем не против этой тренировки, пока Лео не заговорил об Эви.

– Продолжай, я тебя не держу, – говорю я ему.

Но Лео садится рядом со мной.

– Вы с Эви все время вместе.

– Мы друзья, – говорю я, хотя это еще слабо сказано.

Мы с Эви не разлей вода. Когда нам было пять, она посреди зимы пришла из садика к запертому дому, потому что ее рассеянные родители (математик и психолог) просто забыли, что у них есть дочь. Мои мама с папой ее спасли, и с тех пор мы были неразлучны.

Почти четыре года назад она уговорила меня податься в академию Ньютона, в школу-интернат с дичайшим отбором и уклоном в математику и физику. Здесь мы и учимся: она, я и Лео. Я согласился только потому, что считал, будто у меня нет шансов. В отличие от Эви, которая сдала отборочный экзамен за половину отведенного времени. Наверное, ее выпендреж повысил мои шансы, напугав всех остальных до чертиков, – а я-то ничего другого от нее и не ждал.

Когда, к моему удивлению, мы оба получили письма о зачислении, я пытался отговорить Эви от поступления. Она нарисовала мне прелестную картинку, как мы целыми днями будем кодить и мастерить роботов. Но я не хотел бросать семью в Висконсине ради школы в штате Иллинойс, в которой учатся почти одни мальчики, где придется носить форму и упахиваться в хлам. Я хотел плыть по течению все старшие классы вплоть до неизбежного выпускного. Пускай Эви когда-нибудь получит Филдсовскую премию по математике – за английский ей никогда выше четверки не поставят.

Но Эви распахнула свои большие серые глаза, положила мне ладонь на предплечье и сказала: «Пожалуйста?» Ну и через полгода я уже собирал вещи. Не то чтобы я жалел. В нашей школе я бы и сам мог учить народ кодить, а вот тут наш наставник прямо всерьез работал на «Майкрософт».

– Думаешь, у меня есть шанс? – спрашивает Лео, прерывая поток моих мыслей.

– Возможно, – говорю я, но про себя думаю: «Нет».

Эви не фанатка новых впечатлений. Она ест около двенадцати видов пищи (половина из них бежевого цвета), не любит разговаривать с незнакомцами и в свои семнадцать до сих пор так боится учиться кататься на велике, что дома ездит в библиотеку на скутере. Эта ее привычка и бесит, и умиляет.

Пока Эви не выказывала абсолютно никакого интереса к свиданиям и отбивала охоту у всех, кто предлагал, безжалостно и эффективно.

Типичный разговор на эту тему обычно выглядит примерно так:

Гейб: Не хочешь кино посмотреть?

Эви: Не люблю кино. Как только я понимаю, кто все эти люди, фильм заканчивается.

Гейб: Ну, смысл-то, по сути, не в кино.

Эви: Сейчас я буду делать физику.

Как по мне, это просто уморительно, но жертв ее беззастенчивых отказов это явно не забавляет.

– Почему Эви? – спрашиваю я Лео. Я просто ее защищаю.

Как брат.

Или кузен.

Или сознательный гражданин безо всяких там семейных отношений.

Лео на минуту затихает. Потом говорит:

– Мне нравится, что она думает куда больше, чем говорит, и никогда не уступает профессору Льюису. А как Эви закусывает губу, когда решает задачку! Моя оценка по физике упала на четыре балла, когда я это заметил.

Тут уж я не могу привести никаких разумных возражений. Никаких намеков на то, что Эви – просто сложный уровень в видеоигре, который он хочет разблокировать первым.

– Если тебе правда неинтересно, можешь поговорить с ней обо мне? – спрашивает Лео.

Он не первый, кто просит помочь со взломом кода Эви, но я отказываю своим одноклассникам в техподдержке. Мне нравится смотреть, как они обламываются.

Ведь давайте признаем.

Я по уши влюблен в Эви Бэкхем.

ЭВИ

Вот истории из моего детства.

Георг Кантор, создатель теории множеств, долгое время был заперт в стенах приюта для душевнобольных.

Курт Гёдель сформулировал две из самых известных математических теорем и умер от голода, когда его жена заболела, потому что отказывался есть то, что готовил кто-то, кроме нее.

А Джон Нэш, работавший с теорией игр, потерялся в собственной голове.

Я могла бы перечислять и дальше, но, когда мы с Анитой виделись в последний раз, она сказала, что я должна перестать зацикливаться на злосчастных математиках. И что фиксация на их проблемах – это непродуктивно. Вот бы моей маме кто так сказал.

Сегодня Анита приглашает меня войти прежде, чем я успеваю начать делать домашку. Гостиную в доме начала века превратили в кабинет психотерапевта. Там даже есть кушетка, на которую можно улечься, и застекленные двери, через которые можно выйти, чтобы не встречаться с другими пациентами. Вроде бы такая система должна защищать мою частную жизнь, но у меня это вызывает лишь ощущение, что я должна стыдиться своих визитов.

Единственное утешение – сама Анита. У нее широкая улыбка, буйные кудряшки с проседью, и она больше похожа на тетушку, чем на врача. Это первый психотерапевт, которого я нашла сама.

Мама, написавшая диссертацию о связи душевных болезней и математического гения, считает мои визиты превентивными мерами. Когда я поступила в Ньютон, она выбрала мне психиатра. Но в прошлом году я ушла от него, так как сеансы стали тревожить меня больше, чем их отсутствие.

– Как дела? – спрашивает Анита, ставя стул перед застекленными дверями. Ведь я отказываюсь ложиться на эту нелепую кушетку.

– Мы с Бекс подали заявления в Чикагский университет.

Мы подались, потому что меня там интересует классная кафедра теоретической физики, а Бекс – потрясающий конкурс на факультет медицины. Мы будем учиться вместе, и благодаря этому я паникую чуть меньше.

– А Калеб? – улыбается Анита.

– Все еще думает.

– Ты бы спокойно восприняла его отъезд куда-то далеко?

Я думаю над ответом.

– Он не уедет.

– Как ты в этом уверена, – замечает она.

Так и есть.

Имя моим страхам – легион. Они все нормальные: я боюсь восьминогих тварей, замкнутых пространств, публичных выступлений и чересчур восторженных учителей начальной школы. Но есть еще и необычные: лягушки (почему у них так сгибаются лапы?), мосты, пустые бассейны, полные рестораны и желе (что трогать, что есть; и Калеб говорит, что это совершенно разумный страх).

Но я не боюсь, что Калеб поступит в какой-то другой колледж.

– Мы всю жизнь дружим.

Простота этого заявления не способна вместить в себя все, что я имею в виду, но я не знаю, что добавить.

– Иногда друзья перестают общаться, – замечает Анита.

– Только не мы, – говорю я, но мне не нравятся нотки сомнения в ее голосе.

– Надеюсь, что так. Но, возможно, тебе стоит слегка расширить свой круг общения. Подружиться с кем-то помимо Бекс и Калеба. Лучше пробовать знакомиться с другими людьми, пока ты чувствуешь себя в безопасности.

– Но люди скучные.

– Ты ходишь в школу, где учится сто двадцать человек, одаренных в сфере математики и точных наук, – говорит Анита. – Найди парочку тех, кто будет стоить потраченного времени.

В конце мы рассматриваем все, что стриггерило меня на этой неделе. Раньше врачи работали над моей тревожностью только с помощью когнитивной поведенческой терапии и лекарств. Но Анита копнула глубже и помогла мне понять, что моя тревожность – не только порождение моего мозга. Она научила меня термину «ситуативная тревожность» и помогла понять, что взросление в моем родном городе – это та еще ситуация.

С ее помощью весной я слезла с таблеток. Я благодарна за то, что они сделали меня лучше, но мне больше не нужно принимать их каждый день. Мама не до конца верит, что это правильный путь, но Анита напоминает мне, что я сама себе начальница.

– Продолжай, ты молодец, – говорит она, когда сеанс заканчивается, и я выхожу через двери позора.

Идти обратно в Ньютон по яркому октябрьскому солнышку недолго. Территория школы прилегает к университетскому кампусу. Она усыпана огромными бетонными статуями мифический зверей – единорогов, драконов и морских змеев. Я всегда думала, что это странный выбор для школы с уклоном в точные науки. Главное здание выполнено в готическом стиле, хотя ему нет и десяти лет. Стеклянные панели покрыты искусственными трещинами и освинцованы, чтобы выглядели старыми. Калеб говорит, это чтобы брать больше денег за учебу, хотя это и нелогично. Но я привыкла доверять ему в таких вещах.

Общежитие, более прозаичное строение, соединяется коридором с главным холлом и скрыто из виду. В нем три этажа с комнатами-однушками. Девочкам отведен верхний этаж, а значит, их в два раза меньше, чем мальчиков. В приемной комиссии говорят, что это отражает соотношение мальчиков и девочек среди абитуриентов. Бекс относится к этому скептически.

Я открываю дверь и вижу Бекс: она сидит, скрестив ноги, на моей постели, а вокруг разложены записи по биологии. Сегодня она выглядит как принцесса гиков. На ней белая рубашка на пуговицах, кобальтово-синий вязаный жилет и плиссированная клетчатая юбка в цветах Ньютона – синий, черный, серый. Каштановые волосы завязаны в высокие хвостики, а на носу – большие очки в толстой черной оправе. Завтра, несмотря на дресс-код, она будет выглядеть совершенно иначе.

Я ношу практически одно и то же каждый день: черное худи, синюю футболку и плиссированную клетчатую юбку. Бекс считает, что правила по форме в Ньютоне – это как правила сонета: для большинства – ужас, но в руках настоящего поэта – магия. (Я считаю все сонеты ужасными.)

Бекс – младшая дочь дико популярного телепроповедника, любимого народом из-за его политики и латиноамериканского происхождения: с ним его зрители, почти все белые, не чувствуют себя такими расистами. Бекс фактически шантажом заставила родителей позволить ей поехать в Ньютон. В случае отказа она угрожала делать нечто более неприличное, чем посещение академии по физике.

Я вешаю пальто и сумку на крючки у шкафа, кладу на край стола блокнот и фломастеры и пробегаю по ним пальцем, чтобы их выровнять. (Я не боюсь беспорядка. Он мне мерзок. Как зерненый творог.)

– Я хотела спросить, как там твой психоз, но над ним еще явно надо поработать, – говорит Бекс.

– Стремление к порядку – это не болезнь. – Я со зна чением смотрю на ее бумажки.

Она собирает их в стопки.

– А почему ты вообще здесь? И как ты вошла?

Она наклоняет голову, хлопает ресницами и с придыханием говорит:

– Эван, я оставила учебник по биологии в комнате у Эви, и если я его сейчас же не верну, то завтра провалю контрольную.

Я фыркаю. Чтобы она провалила контрольную по биологии, Бекс должна наковальня на голову упасть. Но она такая красивая, что ее постоянно недооценивают. Эван, студент колледжа, который работает у нас на этаже завхозом, – один из многих поклонников Бекс. Он бы ей не только ключ от всех дверей отдал, но и мой ноутбук, если бы она попросила.

– А ты никогда не думала, что твои большие карие глаза и глубокие ямочки на щеках – это несправедливое преимущество?

– Да, Эви… Я – женщина-латинос и занимаюсь наукой, я каждый день думаю о своих несправедливых преимуществах, – отвечает она. – Захочешь разыграть карту «английской красавицы» – я всегда готова помочь.

Я унаследовала внешность от отца-британца: темно-русый цвет волос, серые глаза и бледную кожу. От матери мне достался невысокий рост, волосы, вьющиеся на концах, и некоторое разочарование в большинстве людей на земле.

Сев рядом с Бекс, я повторяю вопрос:

– Почему ты здесь?

Не то чтобы Бекс никогда не заседала в моей комнате, но она знает, что я дорожу личным пространством. Я люблю свои вещи, а больше всего – огромную белую доску, на которой сейчас яркими цветами расписана моя работа, и я не хочу ею делиться.

– От родителей пришел запоздалый подарок на день рожденья. – Она протягивает мне маленькую коробочку. Внутри лежит широкое серебряное кольцо. Простое, но красивое. Я смотрю на нее, и она кивает: – Прочти.

На внутренней стороне кольца – крохотная надпись курсивом: «Вы не свои».

Я не знаю, что это значит, но все равно у меня мурашки.

– Это из Библии, – говорит Бекс. – Это значит, что твое тело не принадлежит тебе. Это типа кольцо чистоты. Когда они разрешили мне сюда поехать, я обещала, что не буду ни с кем встречаться, но, кажется, они поняли, что я сомневаюсь.

Иногда я задумываюсь, кто травмирован больше: Бекс, чей отец воспринимает так много самых скверных отрывков из Библии буквально, или я, чья мать считает, что DSM-5 (официальное руководство по всем психическим расстройствам) – это справочник для родителей.

Я захлопываю коробочку и убираю в ящик стола.

– Будет нужно, когда поедешь домой, тогда и возьмешь, – говорю я. – Пошли за печеньем.

Пекарня «Лунный луч» решает все наши проблемы, большие и маленькие. Я все время беру одно и то же – шоколадное печенье с шоколадной крошкой, а Бекс просит неизменно странный десерт месяца – сейчас это апельсиново-ананасовое печенье, что, наверное, говорит все, что нужно о нас знать.

Мы идем обратно в Ньютон с печеньем, завернутым в коричневую бумагу.

Доев, Бекс говорит:

– Можно задать тебе вопрос?

– Какой угодно.

– Что это за рисунки у тебя на доске?

Я с удивлением поворачиваюсь к ней. Вот этого я совсем не ожидала.

– Обычно у тебя там полно уравнений, но сегодня – какие-то безумные картинки.

Ее взгляд блуждает по моему лицу, и я смотрю на нее в ответ, ища в вопросе скрытый смысл.

Порой мне сложно читать эмоции других, хотя чем лучше я знаю человека, тем это проще. Бекс весьма прагматично относится к этому дефекту: она часто объясняет мне эмоции, мелькающие на лицах окружающих, и называет это «эмоциональными субтитрами». Но когда я пытаюсь читать ее саму, это не помогает.

Наконец, слово «безумные» наводит меня на мысль. Она беспокоится: вдруг эти рисунки на доске связаны с моей тревожностью.

– Это адинкра, – говорю я, пытаясь ее успокоить.

– Ты же понимаешь, что это не ответ?

– Тебе подробно объяснять?

Она кивает, и я приступаю:

– Первые символы адинкра – это символы, обозначающие понятия, они были распространены в Гане. Что-то вроде иероглифов: много информации вложено в один маленький рисунок. Вот! – Я достаю телефон и показываю квадрат, нарисованный вокруг чего-то, похожего на песочные часы с полосками. – Это значит «дом, устойчивый против ветра», символ силы перед лицом предательства.

– А вот этот, большой, наверху на доске – повернутая геральдическая лилия?

Я улыбаюсь.

– Это мой любимый. Означает «курица наступает на цыплят, но не убивает». Совет для родителей: лелей, но не балуй.

– Девиз семьи Бэкхем, – говорит Бекс.

– Ну почти, – соглашаюсь я.

– Почему они тебе так интересны?

– Потому что это гениально, – говорю я. – Можно составлять математические символы адинкра.

– Те, что ты нарисовала, похожие на звездолеты? – спрашивает Бекс.

– Да. Черные и белые точки, разные цвета, пунктир и сплошные линии – все это можно использовать в качестве шифра. И запихать кучу уравнений в один рисунок.

– А зачем это тебе?

– Так можно моделировать очень сложные вещи.

– То есть ты не превращаешься в ньютоновского Унабомбера?

– Нет, что ты.

Мне лень называть ей его имя и рассказывать о его математической эрудиции, хотя мне известно и то и другое.

КАЛЕБ

Я забираю завтрак, ставлю поднос на стол напротив Бекс и Эви и начинаю есть яичницу-болтунью, пить кофе и одновременно проверять домашку по физике. Эффективно, но неаккуратно.

Эви пьет чай, а Бекс мрачно таращится в пустоту. На ней темно-синее, слишком длинное для нее платье и белая блузка с высоким воротом, как будто украденная у монашки.

– Терпеть не могу этот наряд, – говорю я ей.

– Это потому, что тебе не видны мои ноги.

– Нет, – отвечаю я, хотя у Бекс красивые ноги. – Это потому, что ты надеваешь его, только когда грустишь.

Эви смотрит на меня, как будто я показал фокус. Для нее чувства – это тайна.

Я осматриваю переполненную столовую.

– Кому-то надо преподать урок хороших манер? – спрашиваю я у Бекс.

Она красива и умна и ни с кем не встречается из-за какой-то сделки с родителями в стиле Фауста. К сожалению, некоторые мои одноклассники считают это вызовом для себя. В прошлом году я засадил Мейсону Плоуману в плечо бейсбольным мячиком за то, что он распускал руки. И готов с удовольствием повторить.

Но Бекс улыбается и качает головой.

– Нет, но спасибо за предложение.

– Живу во имя служения, – отвечаю я. – Увидимся на гуманитарке?

Бекс кивает, и я встаю. С яичницей с расправился, кофе выпил, а вот домашке не помешало бы уделить чуть больше внимания.

– Готова, Эви?

Мы сдаем подносы и отправляемся на физику.

– Что с ней творится? – спрашиваю я, пока мы идем по коридору.

– Проблемы дома. Родители прислали жутковатый подарок на день рождения.

Я приподнимаю брови, но не задаю вопросов.

– Представляешь, как расти во всем этом?

– Нет, – отвечает Эви.

– Наверное, девушке еще и хуже, – говорю я, придерживая ей дверь.

Мы садимся за наши обычные парты. Нет, мы не занимали себе стулья специально, просто нас каждый день тянет на одни и те же места. Нас всегда четырнадцать – учеников последнего класса, выбравших физику как профилирующий или второстепенный предмет. На биологии с ее подготовительными курсами для одаренных и кодинге с будущими работниками «Гугла» почти в два раза больше народа.

Профессор Льюис эффектно врывается в класс и включает старомодные электронные часы. Они вспыхивают цифрами «24:00:00» и начинают обратный отсчет.

– Промежуточные экзамены – завтра, – говорит он, знаменуя начало урока. – Сегодня – повторение пройденного. Учим вечером. А то – вы знаете, как называют физиков, проваливших экзамены? – На приманку никто не клюет. – Инженеры.

Профессор Льюис немного консервативен.

Он переходит к уравнениям для завтрашнего экзамена. Я лихорадочно их переписываю, а Эви даже не обращает внимания. Она рисует какой-то узорчик в углу тетрадного листа, и я надеюсь, что он не имеет отношения к экзамену, потому что я понятия не имею, что это такое.

Профессор Льюис отключает проектор и говорит:

– Прежде чем мы перейдем к домашней работе, хочу напомнить, что последний срок подачи работ на «Фронтир» наступит раньше, чем вы успеете оглянуться.

Эви застывает. «Фронтир» – это как Нобелевская премия и «Оскар» разом для физиков-старшеклассников. Ты подаешь работу, которая должна включать в себя как минимум незаурядные математические расчеты, а финалистов приглашают на конференцию, где их работы представляют судьям. Приглашение на конференцию практически гарантирует тебе поступление в лучшие университеты страны. Попал в пятерку лучших – получил стипендию.

Работу Эви выбрали в прошлом году, но перед конференцией у нее случился нервный срыв, и она так и не выступила. Интересно, о чем она думает.

Профессор Льюис собирает наши домашние работы – многоэтапные задачи про волчки разных размеров, срезает с них наши имена и начинает пришпиливать листки к пробковым доскам по периметру кабинета.

Я смотрю на Эви и сочувственно улыбаюсь. В прошлом году, когда мы начали решать более сложные задачи, профессор Льюис ввел эту стратегию аудиторного обучения – «проходку». Он развешивает наши работы, нумерует и просит выбрать лучшее решение. Цель, как он говорит, – оценить чужие работы, не прибегая к категориям «правильно-неправильно».

Эви терпеть не может эту практику. Во-первых, ее не впечатляют решения других, ведь они не так продуманны, как ее собственные. А во-вторых, она всегда побеждает, а это означает, что ей приходится при всех беседовать с профессором Льюисом.

Я встаю, помогаю Эви подняться и чуть-чуть, ободряюще, сжимаю ее ладонь. Мы идем через весь класс. Как всегда, я сразу же узнаю ее решение. Половина – такая же, как у всех остальных, но есть уравнения, которые мы еще не проходили, а ответ точно такой же, как у меня. Я пишу номер ее работы на своем стикере, когда Лео, стоящий позади меня, говорит:

– Это шикарно.

Он ведет пальцами по работе Эви, и я испытываю иррациональное желание сбросить его руку с листка. Но вместо этого я смотрю на Эви, которая застыла напротив другой работы. У меня появляется скверное предчувствие.

Я возвращаюсь к ней и спрашиваю:

– Тебе что-то понравилось?

– Только посмотри, Калеб. Какая прелесть.

Она касается работы пальцами с той же почтительностью, которую Лео выказывал ее работе на другом конце класса. Поверить не могу, что меня силой усадили на первый ряд наблюдать за первой романтической историей Эви. Я ничем подобное не заслужил.

Не говоря ни слова, я возвращаюсь на свое место. Когда я оборачиваюсь на Лео, то вижу, как он смотрит на Эви. И она смотрит на него в ответ, пусть признавать это для меня смерти подобно. Работы анонимны, но Эви знает, что больше никто не смог бы придумать решение, которое ее так захватило.

У Лео голубые глаза и лохматая шапка каштановых волос, поэтому он похож на члена мальчиковой группы. Он перевелся в Ньютон в начале этого года и пока еще не нашел себе место. Он был мне вполне симпатичен, пока не проявил интереса к Эви, но теперь я понимаю, что ошибся.

Когда профессор Льюис отправляет нас по местам, он объявляет, что решение Лео набрало больше всего голосов.

– Как демонстрирует работа мистера Макгилла, математика должна достигать определенной цели. Передача информации. Ясность. Даже красота. Недостаточно просто быть правым. – Он срывает одну из работ со стены и бросает на стол Блейку. – Хотя это вполне неплохое начало, мистер Уинтерс.

Потом он разбирает с Лео задачу, прежде чем перейти к вопросам. Марго Ханна поднимает руку, перебрасывает копну темных волос через плечо, широко распахивает голубые глаза и улыбается Лео. В первый год меня слегка увлекла красота Марго, и я надеюсь, что Лео постигнет та же участь. Но он игнорирует Марго, как и профессор Льюис, который спрашивает:

– Серьезные вопросы будут?

Лео говорит:

– Будет ли против правил спросить, кому принадлежит работа номер три?

– Это работа мисс Бэкхем. Правильно, как всегда.

– Не просто правильно, – не соглашается Лео. – В ней убрана абсолютно вся ненужная информация. – Он поворачивается к Эви. – Это элегантное решение.

Она не краснеет и не отводит взгляд, но с довольной улыбкой отвечает:

– Спасибо.

Кара шепчет Марго:

– Кажется, тебе надо было больше времени тратить на домашку и меньше на свою прическу.

И я думаю: «И тебе, и мне тоже».

ЭВИ

У нас с Калебом есть пятнадцать минут перерыва между уроками, и почти всегда мы проводим их в главной рекреации, поглощая разные виды кофеина.

– Ну что, – говорит Калеб, – каково это – лишиться титула королевы «проходки»?

– Переживу. Наверняка профессор Льюис был рад, что победил профильщик по физике.

– Не говоря о том, что он – мужского пола, – добавляет он.

– Не думала, что ты заметил.

– Будь на твоем месте кто другой – я бы не заметил, но это ты. Иногда ты отвечаешь на вопрос, и он так удивляется. Как будто кто-то научил обезьянку матану.

Я смеюсь.

– Спасибо. Теперь я знаю, что ничего не выдумала, и мне легче.

Несмотря на мои оценки, профессор Льюис относится ко мне с пренебрежением, которое сложно понять иначе, нежели протест: как это так, девушка – и с успехами в математике.

– Наверное, я должна была почувствовать солидарность, когда профессор Льюис отчитал Марго, – говорю я. – Но честно, я не больше чем он хотела слушать ее вопрос, который явно никак не касался физики. Это что же получается, я предаю свой пол?

– Не думаю, что у тебя есть обязательства перед всеми девушками мира. – И помолчав, он добавляет: – Особенно перед теми, кто строит глазки Лео Макгиллу.

– А это тут при чем? – не понимаю я.

Калеб улыбается. Я не знаю почему. Марго нравится мальчикам. Но я к этому не имею отношения.

Уходя от ответа, он говорит:

– Расскажи, над чем ты работаешь для «Фронтира».

Наверное, он видел мои эскизы. Не надо было заниматься ими на уроке, но я не могу выкинуть символы адинкра из головы. Вот только уж кто-кто, а Калеб не должен воспринимать их всерьез. В том году я была в восторге, когда мою работу приняли. Но чем ближе становился «Фронтир», тем больше на меня давила мысль о том, что мне придется стоять на сцене перед залом, полным незнакомцев, в месте, где я никогда не была.

В итоге я так и не добралась даже до Сан-Диего, не то что до конференции. Мы с родителями приехали в аэропорт, но у терминала я начала дрожать и всхлипывать. И не смогла сесть в самолет. Это был один из моих самых страшных срывов за несколько лет. И я не могу пережить это снова. Ведь теперь я наконец чувствую, что контролирую свое состояние.

Я говорю Калебу:

– Ты знаешь, что я не пойду на «Фронтир». Я пыталась. Ничего не вышло.

– Вышло бы, будь с тобой я, – говорит Калеб. А когда я пытаюсь протестовать, он берет мою руку и сплетает наши пальцы: привычка из детства. – Не просто за компанию, а делать вместе презентацию. Чтобы ты не стояла на сцене одна.

Возможно. С Калебом мне спокойно. И он отлично знает – возможно, лучше всех, – когда я чувствую, что с меня хватит. Но я не уверена, как это можно устроить. На «Фронтире» существуют четкие правила по интеллектуальному вкладу. Единственная возможность для него быть рядом со мной на презентации – в роли соавтора. Ему нужно будет отвечать на вопросы о его вкладе в решение задачи, так что проект должен включать в себя кодинг. Я обожаю Калеба, он творит чудеса с компьютером, но математика уровня «Фронтира» ему неподвластна.

– Давай я подумаю.

– Хорошо, но не слишком долго. – Он отпускает мою руку и встает. – Гуманитарка?

Я киваю и иду за ним.

По-хорошему, мне бы надо сейчас думать о совмещении кодинга и символов адинкра (бредовые дискуссии на уроках гуманитарных наук не заслуживают моего внимания), но вместо этого я размышляю о совете Аниты – завести друзей. Лео удивил меня на физике. Его решение не было таким чистым, как мое, но отлично объясняло задачу. Возможно, Анита права, и есть те, с кем стоит знакомиться.

В столовой я беру сэндвич с жареным сыром и яблоко и сажусь рядом с Бекс и Калебом. Калеб ни с кем не встречается, поэтому четвертое место за столом пустует. Так что зря я так удивляюсь, когда Лео спрашивает, занято ли оно.

Я смотрю на него с чувством легкой паники. Почему-то то, как он на меня смотрит, отключает языковой центр в моем мозгу. Я поворачиваюсь к Бекс и Калебу, ища помощи. Когда к нашему столу подходят новенькие, они обычно не надеются сесть рядом со мной.

Лео неуверенно улыбается, и от этого мне ничуть не проще найти слова.

– Похоже, вопрос труднее, чем я думал, – говорит он.

– Садись, – говорит Бекс, переводя взгляд с меня на Калеба, который почему-то застыл точно так же, как я. – Лео, верно?

– Да. Спасибо. – Лео кивает на остальных в столовой. – Я как-то нигде не прижился. Сложно, когда все друг друга уже знают.

Я тут же проникаюсь сочувствием. Бекс приняла меня довольно быстро, но, если бы в первый месяц рядом со мной не было Калеба, не знаю, что бы я делала.

– Ты из Южного Ньютона? – спрашивает Бекс, и я страшно благодарна за то, что она поддерживает разговор, так что клянусь ходить за печеньем каждый раз, как она попросит, а не жаловаться, что не хочу отрываться от работы.

Южным Ньютоном мы называем еще одну частную школу, которой управляют ньютонские попечители. Официальное наименование у нее нелепое – «Рыцари Пифагора» – и учатся там только мальчики. Бекс постоянно из-за этого возмущается, хоть она и не хочет ехать в Луизиану, где эта школа находится.

Лео кивает.

– И как мы выглядим в сравнении?

– Предпочтительно, – отвечает он, глядя на меня. Что это значит?

Мимо проходит Сара-Кейт Куинн, одна из подруг Бекс по футбольной команде, и Бекс вытягивает руку за голову, чтобы дать пять. Сара-Кейт останавливается и кивает Лео. Потом говорит: «Эви, Калеб», – глядя на каждого из нас. Когда она произносит наши имена, ее голос слегка сочится ядом, и Лео поднимает брови.

Бекс объясняет:

– Калеб и Сара-Кейт встречались в том году.

– Три месяца постоянного ора, – говорит Сара-Кейт.

Калеб откидывает с глаз светлые волосы и смотрит на нее.

– Не постоянного ора, – мягко говорит он. И что-то в его манере общения с ней заставляет меня чувствовать себя совсем маленькой. Как будто вокруг – целый мир, о котором я ничего не знаю.

Сара-Кейт улыбается Калебу.

– Может, я и припомню пару моментов, когда мы были заняты другим, – говорит она, а потом уходит и садится за свой стол.

– Калеб встречался со всеми девочками нашего класса, – говорит Бекс.

– Исключая присутствующих, – добавляет Калеб. И через мгновение вспоминает: – И Келли с Алексой.

– Они вместе, – уточняет Бекс для Лео.

– Это все может показаться хуже, чем есть на самом деле, – продолжает Калеб. – Девять девочек за три года – это не так уж много. Особенно если учитывать, что Марго продержалась только два дня.

Два дня – уже слишком много, на мой взгляд. У Марго нет проблем с успеваемостью, но все свободное время она болтает о видео с котиками, каналах с распаковкой на «Ютубе» и лучших кафе, где можно купить баббл-ти. Мне это не нравится.

И сколько бы ни прошло времени, я всегда буду помнить, что Калеб подумал, будто встречаться с Марго – это хорошая идея. Это его не красит.

Калеб смотрит на меня и говорит:

– Будь снисходительнее. Мне было четырнадцать.

– Это не оправдание.

Лео, как мне кажется, пытается сменить тему и говорит:

– Сара-Кейт такая спокойная. Почему вы вечно кричали?

И Калеб, и Бекс кидают на меня быстрый взгляд, а потом отводят глаза. Я изучаю свою тарелку.

– Эви и Калеб выросли вместе, и между ними прямо такая куртуазная любовь, – говорит Бекс, указывая на нас. В том году она посчитала, что легенды о короле Артуре, которые мы проходили по английской литературе, до смешного наглядно описывают нас с Калебом. – Сара-Кейт не смогла принять священную и не плотскую природу их отношений.

Калеб закатывает глаза, но не спешит не соглашаться. И я тоже. Это не самое плохое описание того, что между нами происходит.

После обеда Лео говорит, что у него есть вопрос по физике, и предлагает проводить меня на математику. Он спрашивает об одном из моих уравнений, и по этому вопросу мне ясно: он понял, что я сделала. Это делает его не похожим почти на всех остальных в нашем классе. Когда мы доходим до кабинета математики, мне жаль, что ему пора.

Удивительно.

Я сажусь рядом с Дэвидом, и он говорит:

– Я сегодня голосовал за твою работу. Лео был прав. Она прекрасна. Ты знаешь, что он никогда не будет тобой доволен, да? Ты просто работаешь дальше.

Он говорит не про Лео. Дэвид, один из восьми темнокожих ребят в Ньютоне, кое-что знает о бремени чужих ожиданий. Он рассказал мне, что в его первый день декан Сантори спросил, не зашел ли мальчик не в то здание. Не удивлена, что Дэвид заметил, как со мной обращается профессор Льюис. Дэвид – больше друг Калеба, чем мой. Но поскольку профилирующая дисциплина у нас обоих – математика, а второстепенная – физика, мы за эти годы провели много времени вместе.

Янаан, третья ученица с профилем по математике и единственная, кроме меня, девочка в классе, кидает сумку на пол и плюхается на стул по другую руку от Дэвида. Он смотрит на нее, а потом берет ее волосы, собранные в хвост, и пристально изучает кончики.

– Ты опять подожгла себе волосы? – улыбается Дэвид.

– Да, – признается она. – Даже не заметила, пока не почуяла.

В химических лабораториях полно опасностей. Однажды Бекс вдохнула какие-то пары, которые чуть не сожгли ей все волосы в носу. Я только рада, что выбрала физику.

Мы втроем открываем тетради и смотрим на профессора Бьесту, математика из университета, которая только-только начала работать со старшими классами. Пока она мне нравится. Говорит она тихо, но в классе всего девять человек, так что это вряд ли важно. Она диктует задачи и оставляет нас в покое, пока мы их решаем. Наш прошлогодний преподаватель считал, что задача учителя – устраивать представление. Он черкал на доске изысканные доказательства, а мы их копировали. Стоило ему начать – и он бы не останавливался до конца урока, даже если бы мы все ушли. Профессор Бьеста учит по-другому: она знает, что в классе есть кто-то кроме нее.

Сегодня она пишет на доске теорему, просит нас ее доказать и ходит вдоль парт, тихо предлагая советы. К концу урока я понимаю, что до завтра все успею, хотя мне надо учить физику. И когда шестеро ребят с другим основным профилем идут на следующий урок, я откладываю тетрадь и достаю свои символы адинкра.

Сильвестр Джеймс Гейтс-младший с помощью этих символов описывал отношения квантовых частиц. Я хочу использовать его модель для чего-то похожего, только в плане атомов гелия-3.

Я обсуждаю свои мысли с профессором Бьестой, когда заходит декан Сантори. Он оглядывается по сторонам, явно удивляясь тому, что класс почти пуст. Потом он откашливается и сообщает:

– Я думал проверить, над чем мы работаем для «Фронтира» в этом году. Это наши математики?

– Да, старшеклассники, – отвечает профессор Бьеста.

– Хм-м, – тянет декан Сантори, глядя на нас.

Дэвид был финалистом в том году. Значит, он уже выиграл стипендию, так что участвовать не может.

– На меня не смотрите, – говорит Янаан. – У меня химия, а не физика.

Декан Сантори бросает на меня быстрый взгляд и поворачивается к профессору Бьесте.

– Тогда я вернусь попозже и посмотрю на младших?

Значит, можно не бояться, что он будет заставлять меня участвовать.

КАЛЕБ

Когда заканчивается лабораторная по кодингу, Лео уходит на футбол, обещая вернуться после ужина. Сегодня вечером мне придется позаниматься физикой (хотя, в отличие от профессора Льюиса, я ничего не имею против карьеры инженера), но сперва надо проветрить мозг.

Работа с Лео над проектом к середине семестра казалась отличной идеей. Он свободно владеет С++, довольно веселый, и у него не было напарника. Но делая это предложение, я не знал о его симпатии к Эви. Теперь-то я понял, что общий интерес не так укрепляет команду, как хотелось бы.

Сегодня из-за его частых рассеянных улыбок я вышел на долгую, медленную пробежку за стенами Ньютона. Я направляюсь к жилым кварталам, не думая о том, куда бегу и сколько займет моя пробежка.

Интерес Эви к Лео определенно вынес мне мозг. Серьез но, в какой вселенной будет логично, если она выберет кого-то другого?

Я ее лучший друг. И я ее люблю. И чуть не поцеловал ее четырнадцать раз. Я храню в памяти список недопоцелуев, и вот мои любимые:

№ 1. Нам было по тринадцать, мы играли в прятки с моими братьями. Я зажал ее у стены нашего гаража и, наверное, поцеловал бы, если бы она не поднырнула под мою руку и не убежала.

№ 4. Через год я обнимал ее во время панической атаки, пока она не перестала трястись и плакать. Я хотел собрать губами все слезинки с ее лица.

№ 7. Той зимой мы упали с санок. Закрывая глаза, я все еще вижу, как Эви смеется в снегу.

№ 11. Ей было шестнадцать; мой день рождения был через пару недель. Мы провели день на окружной ярмарке, вздрагивали при виде перекормленных свиней, ели торт «Муравейник» и тихонько высмеивали выступление фокусника. В каком-то смысле нашу поездку на колесе обозрения можно считать за семь отдельных раз.

№ 12. На мой шестнадцатый день рождения я устроил ей первую самостоятельную поездку на машине. Эви поцеловала меня в щеку, когда желала доброй ночи, но я почти успел повернуть голову.

№ 13. Нам все еще шестнадцать (это было сложное лето). Вечером перед возвращением в Ньютон она уснула, свернувшись клубочком возле меня, пока мы смотрели телевизор. Я написал матери Эви, что ее дочь останется на ночь у нас. А когда я укрывал Эви одеялом, она сонно заморгала и вздохнула. Я ушел наверх.

Так что Лео может пойти к черту со своими тайными улыбочками.

Я поворачиваю обратно к школе и вижу впереди темноволосую девушку в форме Ньютона. Бекс.

Когда я приближаюсь к ней, она поворачивается, вскрикивает и хватает меня за руку.

– Не подбегай так к женщинам сзади на улице, идиот.

– Прости, – говорю я и замедляюсь до шага. – Чем занимаешься?

– Иду со встречи с моими активистами. Мы пытаемся устроить общегородской запрет на пластиковые пакеты в магазинах.

Я ухмыляюсь. Бекс обожает свои маленькие проекты. Она пихает меня плечом.

– Не надо так снисходительно улыбаться. Когда-нибудь твои дети посмотрят в сторону океана и не увидят ничего, кроме горы пластика. Вот тогда ты пожалеешь, что не ходил со мной на эти встречи.

– Мои дети будут жить на Среднем Западе. Они никогда не увидят океан.

Некоторое время мы идем в молчании. Потом она спрашивает:

– Что планируешь делать с Лео?

Я спотыкаюсь о бордюр, но даже не пытаюсь притвориться, будто не понимаю, о чем она говорит.

– Как и всегда. Смотреть шоу. Есть попкорн. Быть рядом, чтобы расчистить путь от обломков.

– Что с тобой не так?

Я поднимаю брови.

– Ты влюблен в нее, – говорит Бекс. – Насколько я знаю, ты всегда был в нее влюблен. И все равно три года встречался со всеми девушками в Ньютоне, кроме Эви. И сейчас ты собираешься сидеть и ничего не говорить, пока она мутит с каким-то голубоглазым взъерошенным собирателем марок, любящим футбол?

– Ну, когда ты так говоришь, это звучит тупо, – отвечаю я.

Но улыбаюсь, потому что Бекс прекрасна. Однажды Эрнест Резерфорд сказал, что вся наука – это либо физика, либо коллекционирование марок, что сделало последнее скрытым оскорблением среди научников. Именно так я и буду теперь думать о Лео.

Мы возвращаемся в Ньютон, я забираюсь на одного из бетонных драконов и втаскиваю Бекс за собой.

– Послушай, как только Эви поймет, что ему нужны не только ответы на задачки по физике, она от него отвернется. Это так работает.

– Может быть, – говорит Бекс, но мне кажется, я ее не убедил. От ее сомнений мой желудок скручивает от страха. – Но почему ты никогда не стремился к большему?

– Стремился, – говорю я. – И это был великий провал под названием «давай-разведем-костер-и-рискнем-десятилетием-нашей-дружбы-потому-что-я-не-могу-перестать-думать-о-твоих-губах».

Бекс явно в шоке. Видимо, Эви ей не рассказала. Я не удивлен, потому что мы оба притворялись, будто этого не было. Но раз уж Бекс так давит, я ей расскажу.

Летом после девятого класса родители повезли моего самого младшего брата на соревнования по плаванию в Северный Висконсин и в первый раз позволили нам с Ноланом (еще одним моим братом) остаться дома одним. Мы с ним и Эви развели костер в яме на заднем дворе. Мы жарили маршмеллоу, рассказывали истории про призраков и решали логические задачки. А потом Нолан ушел в дом, оставив меня с девушкой моей мечты. На нашем с Эви счету было девять недопоцелуев, но она ни разу не подала вида, что заметила хотя бы один из этих моментов. Я решил действовать откровеннее.

Ругаясь на непостоянный ветер и дым, я слез со стула и сел рядом с ней на одеяло, так близко, что мог разглядеть веснушки у нее на носу и щеках. Эви начала отодвигаться, но я взял ее за руку.

Она встретилась со мной взглядом – смущенная, но еще ничего не подозревающая.

– Калеб?

Ее губы чуть разомкнулись, пока она пыталась понять, что я делаю, и полностью завладели моим вниманием. Собрав всю свою смелость, я коснулся ладонью ее щеки.

– Поцелуй меня, Эви?

В моей голове все было решено. Номер десять казался идеальным, чтобы перейти от недопоцелуев к настоящим.

Но она оттолкнула меня – не просто с неохотой, а встревоженно.

– Нет, Калеб. Я этого не хочу. Ни с кем, а особенно с тобой.

– Особенно со мной?

Я отодвинулся, не в силах понять, о чем она говорит. Я знал, что она может быть не готова, но мне и в голову никогда не приходило, что она откажется именно из-за меня.

Она встала.

– Ты мой друг. Я не хочу бояться, что ты попробуешь сделать… это… когда мы вместе.

Тон Эви ясно давал понять, что ее чувства насчет «этого» крайне отличались от моих.

Пытаясь смягчить урон, я поднял руку.

– Эви, не уходи. Прости. Забудь все, что я сказал. Это была блажь, вот и все.

Ее как будто ударили.

– Блажь? Ты был готов рискнуть нашей дружбой ради блажи?

И она ушла домой, а я остался смотреть, как догорает ко с тер.

На следующий день, когда я написал ей, она ответила, что «занята». Только через неделю она снова заговорила со мной, только через месяц согласилась остаться наедине, только через три месяца я смог дотронуться до нее, не получив в ответ подозрительного взгляда, и только через полгода я точно понял, что между нами снова все нормально. С тех пор я был как машина. Про себя я отсчитал еще несколько недопоцелуев, но никогда не давал ей повода подумать – даже на секунду – что я хочу быть не просто ее лучшим другом. И пока я так делаю, она выбирает меня. И это хорошо.

Потому что во время нашей разлуки я понял, что хочу поцеловать Эви, но она мне нужна. Без нее мой мир обычный.

Следуя за ней, я смог успешно поступить в Ньютон, что значит для меня больше, чем я думал до приезда сюда. Защищая ее, я научился быть храбрым. Представить не могу, кем бы я был без нее. И, к счастью, мне и не приходится.

Пока я держу свои губы подальше от ее губ.

Бекс хлопает меня по ноге, когда я заканчиваю рассказ.

– Знаю, ты не хочешь этого слышать, – говорит она. – Но я думаю, пора собраться с духом и попробовать еще раз.

ЭВИ

В Ньютоне нужно заниматься хотя бы одним видом спорта. В первый год я выбрала йогу только потому, что там ты меньше потеешь и не так тяжело дышишь. Но теперь она мне нравится, и должна признать: медитация помогает от тревожности. И потом, йогой мы занимаемся до завтрака, и поэтому на уроках после никто не шумит. Мне это очень нравится. Я бы хотела, чтобы почти все люди молчали.

Молли проводит дыхательные медитации и приветствие солнцу, а потом мы начинаем делать скручивания, прогибы и планки. В конце занятия я чувствую себя готовой к экзамену по физике и ощущаю себя в своем теле так, что паническая атака вряд ли предвидится. Не то чтобы контрольные когда-нибудь меня триггерили. Когда я сижу за партой и решаю уравнения, я чувствую себя как дома, несмотря ни на что.

Но все равно Калеб почти полностью рушит мое спокойствие за завтраком, забрасывая меня вопросами и прося проверить задачи, которые он решал всю ночь. Он бормочет себе под нос уравнения, пока мы идем на урок из столовой, но замолкает, когда мы видим Лео на месте рядом с моим. На обычном месте Калеба.

– Ты не хочешь… – начинаю я, указывая на другие пустые стулья.

– Нет, все нормально. – Калеб садится за парту позади меня.

Когда я смотрю на Лео, он поднимает брови.

– Готова?

– Посмотрим.

Бекс учит меня не отвечать «да» на такие вопросы. Судя по всему, людям не нравится, когда ты говоришь правду.

Профессор Льюис безо всяких церемоний раздает задания и говорит, что у нас сорок пять минут. На первой странице – вопросы с несколькими вариантами ответов, это просто. Когда мы с Лео одновременно ее переворачиваем, то с улыбкой переглядываемся. Не знаю, как он, но я привыкла работать куда быстрее окружающих. Чтобы кто-то за мной поспевал – это необычно, но я бы не сказала, что неприятно.

Вторая страница сложнее: несколько вопросов, требующих краткого ответа, и есть те, для которых надо написать уравнения. Я просматриваю ответы, когда Лео переворачивает страницу, и сразу делаю то же самое, замечая его усмешку. На третьей и четвертой страницах – одноступенчатые задачи, я решаю их быстро, но безыскусно. Где-то с минуту проверяю уравнения, а потом перехожу на последнюю страницу. Лео повторяет за мной через пару секунд.

Последняя задача сложная, но похожая на ту, которую нам задавали на дом позавчера. Я на секунду задумываюсь и решаю использовать стратегию Лео вместо своей, пусть так будет и дольше. Я расчерчиваю и подписываю графики, вставляю сопутствующие уравнения и пишу краткое объяснение.

Мы с Лео одновременно поворачиваемся друг к другу и, когда наши взгляды встречаются, кладем контрольную на парту записями вниз. Я проверяю часы: осталось чуть больше пятнадцати минут. Учитывая, как быстро я решила некоторые задачи, их не помешает проверить.

Лео откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Что-то в его позе заставляет меня не отводить взгляд. Он явно не собирается снова просматривать свою работу, и я тоже откидываюсь на спинку стула, ожидая, пока профессор Льюис скажет: «Время!» Все тело покалывает иголочками адреналина из-за контрольной – и чего-то еще, что я не вполне понимаю.

Когда остается две минуты, я тянусь к карандашу и чувствую, что Лео поворачивает ко мне голову. Я распахиваю глаза и смотрю на него невинным взглядом, беря карандаш и начиная крутить меж пальцев, как будто я именно это и собиралась сделать.

Когда профессор Льюис собирает наши работы, Лео говорит:

– Спасибо.

– За что?

– За самый прикольный промежуточный экзамен.

За моей спиной подает голос Калеб:

– Вы оба сошли с ума. Закончили за полчаса и даже не проверили ответы.

– За двадцать семь минут, – говорю я, – и я проверяла по ходу.

– Меня учили не допускать ошибок, – говорит Лео. – У «рыцарей» на клавиатурах не было кнопки «delete».

Через секунду я понимаю, что он шутит. Мне нравится.

В последние пять минут урока профессор Льюис сообщает, что дальше у нас начинается модуль по теоретической физике.

– Тут потребуется некоторая гибкость ума. Это – сердце физики, и тут нужно больше, чем способность решать уравнения, – говорит он, едва бросая взгляд в мою сторону.

– Как обученная обезьянка, – шепчет Калеб мне на ухо, и я смеюсь. Профессор Льюис яростно смотрит на нас, а Лео хмурится.

– Набора задач на выходные не будет, но будьте готовы обсуждать статьи.

– Увидимся за обедом? – спрашивает Лео перед уходом. Я киваю.

Мы с Калебом идем по рекреации, и я вполуха слушаю его разбор полетов по экзамену. Перед входом в класс я останавливаюсь и смотрю на него.

– Я не пойду сегодня на гуманитарку, – говорю я.

– Что?

– Промежуточные экзамены – только на следующей неделе. Одно пропущенное занятие меня не убьет.

Калеб вытягивает руку перед собой.

– Привет, я Калеб. А ты кто?

– Скажешь Эбби и мистеру Штейну, что мне нехорошо?

Мне неловко врать, но меня захватила эйфория, и я не смогу просидеть эти два бесконечных урока, посвященные дискуссиям. Я хочу рисовать, предаваться мечтам и работать над символами адинкра. Калеб рассматривает мое лицо.

– Не похожа ты на больную, – говорит он. – Такое чувство, что тебя можно подключить к генератору – и питать весь город.

– Пожалуйста, – прошу я. И зная, что это его убедит, добавляю: – Я хочу поработать над докладом на «Фронтир».

Он кивает и с ноткой сарказма отвечает:

– Полагаю, увидимся за обедом?

Я работаю над символами адинкра на своей доске. Физики всегда предпочитали использовать в презентациях уравнения, так что ставить в центр доклада на «Фронтир» геометрическую модель довольно рискованно. Но инстинкт, которому я всегда доверяла, заставляет меня продолжать работу. И я вижу, что может сделать для меня Калеб. Нельзя играть с моделью на доске, но на компьютере ее можно будет вращать и складывать. Так не только работа станет интереснее, но и появится законная причина писать ее вместе с Калебом.

Когда я захожу в столовую, Бекс и Калеб уже сидят за нашим столом. Они откидываются на спинки стульев и сверлят меня взглядом. Они так похожи на рассерженных родителей, что мне хочется рассмеяться. Пообедав, я сажусь напротив Бекс. Та спрашивает:

– Значит, теперь ты прогуливаешь уроки, Эви?

Подходит Лео.

– Эви прогуливает уроки?

Он садится рядом со мной.

Я поворачиваюсь к Бекс.

– Это всего лишь гуманитарка. Не считается.

– Раньше она никогда не прогуливала, – объясняет Бекс Лео.

– И экзамен написала слишком быстро, – говорит Калеб. Как будто ябедничает.

– Не говорите обо мне так, будто меня здесь нет. И уверяю вас, пусть даже я закончила тест за тридцать минут…

– Двадцать семь, – улыбается Лео.

– Да, – соглашаюсь я. – Двадцать семь. Мои результаты просто раскатают ваши, так что расслабьтесь. И кто-нибудь, расскажите, что я пропустила на английском.

Бекс опускает взгляд на столешницу и что-то мямлит.

– Прости? – переспрашиваю я.

Она вздыхает.

– Мы нашли все места, где Шекспир использовал слова «сон» и «луна», и поговорили об их значении.

– «Сон в летнюю ночь» – самый бессодержательный ряд слов, составленных вместе и поданных как тема на уроке английского, – говорю я.

– Да, – отвечает Калеб, глядя на меня, – потому что прекрасная девушка никогда бы не смогла влюбиться в осла.

Я пытаюсь понять, к чему он клонит, но Бекс пихает его локтем и втягивает в тихий разговор.

– Как они тебя оберегают, а? – замечает Лео.

– Да. Я люблю Бекс и Калеба, но иногда им надо напоминать, что они мне – не указ. – Я беру нож и режу яблоко на куски, чтобы макать их в арахисовую пасту: чаще всего я выбираю именно такой вариант обеда. – Ты скучаешь по кому-нибудь из старой школы?

– Есть парочка.

– И как там?

– Мало народу. Или, по крайней мере, так казалось. Там больше учеников, чем в Ньютоне, но обучение начинается с нулевого класса, так что куда меньше народу в каждой группе. – Он делает паузу. – И девочек нет.

– Какое разочарование.

– Еще какое! – говорит Лео. – Порой бывало мрачновато. Школа стоит на окраине, в какой-то глуши, а осенью рядом жгут поля сахарного тростника. И над землей стелется дым. Я всегда думал, что так выглядит ад. И конкуренции там куда больше, так что друзей заводить сложно.

Я пытаюсь представить атмосферу с большей конкуренцией, чем в Ньютоне, и не могу. Каждый семестр наш класс ранжируют от одного до сорока. Я всегда в первой пятерке, хотя никогда не поднимаюсь выше третьего из-за оценок по гуманитарке. Однажды я использовала дифференциальное уравнение в качестве ответа на экзамене по сюжету «Гордости и предубеждения» (изначально – стабильная система, в которой нарушилось равновесие после введения чего-то нового до достижения нового состояния покоя). Ничего хорошего из этого не вышло.

Я расспрашиваю Лео о «Рыцарях», узнаю, что ему нравилось (физика, каджунская кухня и фотография) и что нет (собрания по утрам, общие комнаты и влажность). Не успеваю закончить: звенит звонок, и Лео с Калебом идут на кодинг, а мы с Бекс – по коридору на математику.

Перед уходом Бекс спрашивает:

– Он ведь тебе нравится, да? Этот Лео Макгилл.

– Да, – решившись, говорю я. – Он – мой новый друг.

КАЛЕБ

Штука в чем. Следуя за Эви, я пришел ко всему, что в моей жизни было лучшего: кодингу, программам для одаренных и даже бейсболу. Я начал им заниматься, потому что она сказала, что в этом виде спорта самая интересная математика. Если бы она попросила, я жег бы леса, крушил машины или разнес бы Ньютон по кирпичику.

Но Эви не нужны разрушения. Ей нужен Лео. Я знаю – и слава богу, – что первый, с кем ты встречаешься, – далеко не последний. Но я волнуюсь.

Пока Эви не была ни в кого влюблена, я мог говорить себе, что однажды – когда она будет готова – она очнется и увидит, что я для нее значу. (Представлять этот момент – мое хобби. Любимые обстоятельства – при сильном ливне.)

Но теперь она готова, и ей нужен кто-то другой. И не просто кто-то другой, а идеальная для нее пара – тихий, и математик, и немного со стороны.

Я не знаю, что делать. Бекс думает, что я должен заявить о себе, но я уже сказал Эви, чего хочу, и она ответила, что ей это неинтересно. Какой смысл пытаться снова?

Учитывая все это, мне довольно сложно сосредоточиться на проекте по кодингу, который надо сдавать во вторник. Мы с Лео далеки от финала и потому все свободное время проводим в лаборатории. Я могу сконцентрироваться только потому, что знаю: он не с ней.

К вечеру пятницы у нас слегка мутные глаза, а программа упирается. Мы тратим тридцать минут на просмотр всего кода и проведение диагностики, но на это нет времени. Мне нужна Эви. У нее наметанный глаз на несогласованность деталей, и она лучше всех находит мои ошибки.

Лео нравится этот план.

Когда через пару минут Эви открывает дверь, мы поворачиваемся к ней. Она напряжена, и что-то во мне смягчается, когда она смотрит на меня, ища поддержки. Но как только я быстро улыбаюсь ей, она переводит взгляд Лео. Он сейчас без формы, в одной из этих ужасных кодерских футболок («Есть 10 видов людей в мире: те, кто понимает двоичный код, и те, кто нет»). Судя по тому, как Эви задерживает взгляд у него на груди, футболка явно впечатляет ее больше, чем меня.

Она снова переводит глаза на меня, и, клянусь, я вижу, какое ей для этого требуется усилие.

– Что вам нужно? – спрашивает она.

– Можешь посмотреть? Это для браузера, над которым мы работаем. Там, должно быть, ошибка, но мы не можем ее найти.

Эви занимает мое место.

– Примадонна.

Эви говорит, что я не могу найти свои ошибки, потому что рассчитываю на правки со стороны. В этом есть доля правды.

Смотря на экран, она откидывает капюшон, берет карандаш и начинает наматывать на него прядь волос, а я застываю. От того, как выглядят ее руки, запущенные в волосы, и еще от той бурной энергии, которую она излучает, когда решает проблему. Я никогда не устану смотреть на то, как она размышляет над моим кодом.

– Нашла, – говорит она, и чары спадают. Наверное, оно и к лучшему, а то, мне кажется, ни Лео, ни я не дышали последние две минуты.

Я заглядываю ей через плечо.

– В конце строки был лишний знак. Опять. – Она гневно смотрит на меня. – В следующий раз не приду, пока сперва это не проверишь.

Я выдаю свою лучшую ухмылку маленького мальчика.

– Прости.

Выражение ее лица медленно смягчается, она улыбается.

Окидывая нас изучающим взглядом, Лео произносит:

– А вы точно не…

– Мы просто друзья, – отвечаю я. Потому что хочу сказать это раньше нее.

Мне этого мало, но я благодарен, когда Эви сплетает наши пальцы и говорит:

– Между нами нет ничего «простого».

Она отпускает мою руку и поворачивается к экрану, прокручивая колесико мышки и просматривая код.

– Что это? – спрашивает она, указывая на пару строк.

– Код коррекции ошибок. Находит избыточный двоичный разряд.

– Ясно. Значит, он связан с кодом Шеннона?

– Да.

Я понятия не имею, о чем она думает.

Эви снова поворачивается к экрану в глубокой задумчивости, а мы с Лео обмениваемся озадаченными взглядами.

– Можешь это распечатать? – просит она.

– Конечно, – говорю я. – А в чем дело?

– Кажется, у меня есть идея для «Фронтира», но тебе придется объяснить, как ты переходишь от этого к двоичному коду. Сколько времени у тебя есть на выходных?

– Столько, сколько тебе нужно, – говорю я в восторге.

– Я скажу мистеру Митчему, что мы готовы запустить эту штуку еще раз, – говорит Лео. И захлопывает за собой дверь.

Дилетант.

ЭВИ

На следующее утро во время йоги я понимаю, как решить задачку для «Фронтира» с помощью математики. Приняв душ и переодевшись, я принимаюсь за работу. Хотя и теряю энтузиазм, когда Калеб пишет, что у них рухнул браузер и до завтра мы с ним не встретимся. Я стараюсь не паниковать. У нас две недели.

Чтобы закончить, мне нужны ссылки на алгебру Клиффорда и, возможно, топологию. И я иду в университетскую библиотеку взять там книг и перехватить сэндвич в кафе.

Спускаясь по библиотечной лестнице с горой книг, я удивляюсь, видя Лео: он целится фотокамерой в кроны деревьев. Он стоит неподвижно. Я знаю, что могу так сконцентрироваться, но в целом – только на математике.

Когда Лео наконец опускает камеру, он замечает меня и так явно радуется, что я даже не смущаюсь, что он увидел, как я за ним наблюдаю.

– Понести твои книги? – иронично улыбается он.

– У тебя и так куча всего. – Я указываю на его фотоаппарат на шее и рюкзак на плечах.

– Зато руки свободны.

Он осторожно убирает камеру в чехол и засовывает в рюкзак, и я позволяю ему взять половину книг; слежу за руками, пока он берет их поудобнее. Лео как-то так на меня смотрит, что я замечаю те части тела, о которых я раньше не думала: запястья, ключицы и плечи. Очень странно.

Лео смотрит на верхнюю книгу.

– «Контрпримеры топологии»? Я думал, в этом семестре по математике – комбинаторный анализ.

Я поднимаю брови. Обычно те, кто не ходит на математику, редко обращают внимание на наше расписание.

– Я спрашивал, когда только поступал, – объясняет Лео. – Пытался решить, что брать вторичной дисциплиной: кодинг или математику. – Тут он бросает на меня взгляд искоса. – К сожалению, я сделал неверный выбор.

Это из-за меня, что ли? Мне нужна Бекс.

– Это для параллельного проекта, – говорю я, чтобы остаться в своей стихии.

– Для «Фронтира»?

Я киваю и спрашиваю:

– А ты что-нибудь подашь?

– Я работаю с многообразиями.

Это 3D-модели, с помощью которых можно описывать форму потенциальных вселенных в числе всего прочего. Он рассказывает о задаче, которую себе наметил. В целом это хорошая тема для «Фронтира», золотая жила между математикой и физикой. Но Лео не описывает ничего особенно оригинального. Может, специально? Если да – не могу его винить, ведь когда он просит меня рассказать о своей работе, я поступаю точно так же.

– А что ты снимал? – спрашиваю я. Вдруг это как-то связано с его проектом?

– Просто фотографировал. Это мое хобби. Я еще привыкаю к местному свету. В Луизиане совсем не такой.

Упоминание о Луизиане наводит меня на мысль, которая давно крутилась в голове.

– А почему у тебя почти нет акцента? Или это грубый вопрос? Я не всегда…

Я замолкаю, не зная, как закончить предложение.

Лео смеется.

– Ничего страшного. Моя мама выросла в Огайо, так что говорю я почти всегда так. Но мне нравится фраза «эй, народ». Очень удобно.

– Мне нравится, как ты ее произносишь, – говорю я ему, и он улыбается так, что мне кажется, будто я призналась в чем-то большем.

Мы уже дошли до Ньютона и останавливаемся на втором этаже общежития, чтобы он вернул мне книги.

– Спасибо тебе, – говорю я. – Без твоей помощи я бы, наверное, не справилась.

– Я думал, тебе Калеб тяжести таскает.

– Он многозадачен. Но мы не все время проводим вместе.

– Приятно знать, – отвечает Лео с таинственной улыбкой и выходит за дверь.

Зайдя в комнату, я пишу Бекс, чтобы она меня нашла, но ей нужно еще пару часов провести в лаборатории. У биологов и химиков практика по понедельникам.

Когда она приходит, я уже по уши в работе. Увидев мои книги, груды бумажных листков и новые заметки на доске, Бекс понимает, что я сейчас в состоянии «математической фуги», как она это называет, и, пока работаю, не смогу отвлекаться ни на что другое. Бекс – моя лучшая в мире подруга, поэтому приносит мне ужин (жареный сыр), нарушая все правила, и оставляет в покое, не сказав и трех слов.

Я прихожу в себя только к вечеру субботы. У меня есть уравнения и эскиз модели. Завтра попрошу Калеба поработать над программой.

Я пишу Бекс: «У тебя утром будет на меня время?»

Она отвечает: «Конечно, хотя еще домашку надо делать. Может, пойдем в книжный?»

«Отлично».

После завтрака мы берем рюкзаки и едем в центр. Добираемся довольно рано, поэтому занимаем столик у розетки и раскладываем вещи.

– Ну что? – спрашивает она, рисуя соломинкой по пенке латте. – В чем дело?

Я не совсем уверена, как начать этот разговор. Родители Бекс не позволяют ей ни с кем встречаться, а я… ну… я такая, как есть, и для меня это в новинку.

В конце концов Бекс, привыкшая меня выручать, спрашивает:

– Это насчет Лео?

– Анита сказала, что мне надо заводить больше друзей. Помимо тебя и Калеба. Я думала, что этим и занимаюсь, но, кажется, Лео хочет чего-то другого.

– Да, – говорит Бекс. – Хочет. Ну а что ты?

Я потягиваю чай и думаю над вопросом. Бекс ждет. Мы с ней дружим еще и поэтому.

Пусть я никогда особо об этом не думала, но всегда смутно предполагала, что однажды кого-нибудь встречу. Например, когда поступлю в колледж или закончу образование. И тогда поступлю так, как поступают все люди: влюблюсь, выйду замуж, рожу детей. Но я никогда не думала, что с мальчиками надо будет чем-то заниматься, пока я не готова ко всему этому.

И в тот единственный раз, когда встал этот вопрос – о чем я вообще стараюсь не думать, – эта мысль вызвала у меня отвращение. Поцелуи казались мне чем-то странным и, если честно, антисанитарным. Я не хотела, чтобы мне в рот попала чужая слюна, даже Калеба. Но Лео заставляет меня задумываться, а вдруг в этой теме с поцелуями что-то есть?

– Может быть, – говорю я.

– Ты знаешь, что в процессе разговора тебе не надо платить за каждое слово, да?

– Я не совсем уверена, чего хочу. Но, может, стоит попробовать? Кажется, почти всем остальным это нравится.

Как только я говорю эту фразу, мне становится жалко Бекс, и я тянусь к ее руке.

Она отмахивается.

– За меня не волнуйся. У меня уникальная ситуация. Но, Эви, тут возникают два вопроса. Первый: стоит ли тебе встречаться в принципе? И второй: стоит ли именно с Лео?

– А с кем же еще? – удивляюсь я.

Бекс смотрит на меня. Я узнаю этот взгляд: именно с таким выражением профессор Льюис каждый раз смотрит на домашнюю работу Блейка Уинтерса.

– Ты про Калеба. – Я качаю головой. – Нет.

– Почему?

– Назови самый долгий срок, когда какая-то пара в Ньютоне была вместе.

Бекс призадумывается.

– Кажется, Саша и Кристофер вместе уже почти два года.

– А самый долгий срок, когда Калеб встречался с девушкой?

– Три месяца?

– И это исключение, – говорю я. – Мы с Калебом дружим уже двенадцать лет, и он нужен мне рядом хотя бы еще двенадцать. Лео мне нравится. Но его я могу позволить себе потерять.

– Что-то я не уверена, что тут ты права.

– Я не могу рисковать потерей Калеба. Я даже не знаю, как быть Эви без него. – Я вспоминаю единственное стихотворение, которое мне понравилось на уроке английского – возможно, из-за математической метафоры. – Он мне постоянно правит круг.

Бекс морщит нос.

– Что это значит?

– Как компас. Он – мой центр. Дом. Это из стихотворения, – сконфуженно заканчиваю я.

– Ты уверена?

– Дело не только в том, что я не хочу рушить то, что есть у нас с Калебом. Я знала его еще до школы. И целоваться с ним было бы довольно странно. – Я думаю, не рассказать ли Бекс про ужасный случай у костра, но решаю, что не хочу во все это погружаться. – Лео таинственный. В хорошем смысле. И когда он на меня смотрит, я чувствую трепет.

– Из-за его графиков, похожих на волчки? – спрашивает Бекс.

– Ты смеешься, но они были шикарны.

– Ты точно думаешь о его графиках, а не о плечах?

Минуту я думаю над этим. И признаю:

– Возможно, и о том и о том.

Вернувшись в Ньютон, мы останавливаемся у почтовых ящиков, и Бекс вытаскивает пухлую посылку. Говорит, это справочник по медицинским вузам, который ей прислали родители. Глядя на тяжелый том, я спрашиваю:

– А что, интернет им совсем не знаком?

– Они просто в восторге. Мое желание стать врачом перевернуло их представление о научной академии. Они нервничают, когда я говорю о смене климата, а вот спасение деточек для них понятно.

Я не могу считывать эмоции Бекс, но в ее голосе звучит легкая печаль.

– Но ведь ты тоже этого хочешь, да?

Бекс улыбается.

– Иногда очень сложно понять, чего ты хочешь.

Вот тут с ней не поспоришь.

КАЛЕБ

Лео устраивает сцену, когда я оставляю его среди руин нашего кода в воскресенье днем, но я напоминаю, сколько часов провел в лаборатории, пока он был на футболе. Я знаю, он возражает не против моего перерыва, а против моих действий. Но это не значит, что мне не плевать.

Мы с Эви идем в публичную библиотеку. Она немного дальше, чем библиотека в кампусе, но на первом этаже есть солнечный атриум, где мы любим сидеть. А еще это лишний повод мне посмотреть секцию научной фантастики.

Когда Эви начинает говорить, у меня голова идет кругом; мне кажется, я ни за что не смогу помочь ее проекту. У меня плывет перед глазами, когда она описывает матрицы, алгебру Клиффорда и символы адинкра из квадратных уравнений. Она понимает, что начинает меня терять, откладывает уравнения и достает цветные диаграммы, похожие на мультяшные космические корабли. А потом говорит волшебные слова:

– Я хочу присвоить двоичные адреса всем этим точкам.

Теперь мы говорим на моем языке: обработка информации, биты и код. Да, говорю я ей, я могу сделать эти модели. Да, ты сможешь вращать их, сгибать и смотреть на них с любого угла. А потом я начинаю набрасывать карандашом идеи в ее блокноте, и вижу, к чему она идет, и понимаю, почему она так разволновалась, когда увидела наш код.

Я смотрю на нее в шоке.

– Когда мы их свернем, добьемся симметрии и переназначим адреса, код изменится.

Она кивает.

– Думаешь, это покажет код коррекции ошибок?

– Да.

Я уверен, что она права.

– Но как так может быть? Это… – я беру ее блокнот, – это математическое описание частиц в атоме?

Она снова кивает.

– Но как код коррекции ошибок может быть в уравнениях, моделирующих атом? Тогда получается, что…

– …компьютерный код вписан в кирпичики вселенной.

Я смотрю на нее.

– Мы живем в «Матрице».

– Не говори глупостей. Есть куча других объяснений.

– Дай хоть одно.

– Мы живем во Вселенной и, следовательно, обладаем интуитивным пониманием кода, который в нее вписан. И вот его мы дублировали в компьютеры.

Я только хмыкаю.

Ее объяснение гораздо более правдоподобное, но не такое прикольное.

У Эви жужжит телефон. Она смотрит на него и вздыхает.

– Это моя мать. Мне лучше ответить.

Она отходит, а я пока открываю ноутбук и набрасываю идеи для программы, которая сделает то, что нужно Эви.

Эви возвращается с потухшими глазами. Сюрприз-сюрприз. Для меня всегда оставалось загадкой, как женщина, которую настолько заботит психическое здоровье Эви, не видит, что с ней делает. Эви не захочет говорить о звонке, и я предлагаю отвлечься.

– Давай сыграем в «Помогите мне найти»?

Она коротко мотает головой.

– Мне уже не сложно просить книги в библиотеке.

– Может, пора повысить уровень?

«Помогите мне найти» – это игра, которую придумал один из врачей Эви, что-то типа формы экспозиционной терапии. Она должна была ходить в библиотеки и просить людей помочь ей найти книги.

Поскольку Эви терпеть этого не могла, я превратил игру в состязание. Я даю ей нечто невероятно обычное вроде «Книжного вора», а взамен она заставляет меня искать «Описание полового созревания: руководство для мальчиков».

Я всегда побеждал, но мы не играли уже несколько лет.

Я смотрю в каталог на телефоне, нахожу варианты потруднее и передаю ей.

Она усмехается.

– Двое наверху, двое внизу?

Я киваю. Количество ходов ограничено количеством библиотекарей. Они начинают злиться, если дергать их слишком часто. Здесь внизу два библиотекаря, и двое – наверху, в секции для детей и подростков. Каждый из нас подойдет к одному человеку на этаже.

Эви глубоко вздыхает и говорит:

– Дай твой телефон. Я никогда все это не запомню.

По правилам надо спрашивать название полностью и никак не объяснять, почему тебе нужна эта книга. Эви идет к стойке библиотекаря. Через три минуты возвращается и бросает на стол книгу «Потрясающая красота: макияж и уход за кожей для танцев, чирлидинга, хора, конкурсов красоты и фигурного катания».

– Умоляю, – говорит она. – У мня было десять лет психотерапии.

Она набирает текст на ноутбуке, что-то быстро пишет на листке бумаги и пододвигает его ко мне.

Я разворачиваю листок и закатываю глаза, но вполне понимаю, сколь остроумно задание Эви, только когда вижу библиотекаря за справочной стойкой. Эви уже поговорила с парнем у основной стойки, и эта семидесятилетняя волонтерша – мой единственный вариант. На ней толстовка сумасшедшей кошатницы, серьги-котики и – богом клянусь – обруч для волос с кошачьими ушками в стразах. Она приходит в восторг, когда я прошу ее помочь найти книгу «Почему кошки рисуют: теория эстетики у кошачьих». Спустя долгие пятнадцать минут я кидаю книгу на столик перед Эви.

Она мне улыбается.

– Ты ее нашел.

– У тебя проблемы, официально заявляю, – говорю я.

Да, играть с Эви непросто. Я не хочу, чтобы она растеряла свою уверенность, но она так и светится после своей победы с «Потрясающей красотой», поэтому я разворачиваю к ней телефон.

– Калеб! – восклицает она, но я не отступаю. Она справится. – Ладно.

Эви поднимается по лестнице. Когда она спускается через пару минут, лицо ее пылает. Она без комментариев кладет передо мной книгу «Моя подростковая беременность».

Затем Эви поворачивается к ноутбуку и пугающе долго что-то там ищет. Она записывает название и, передавая мне бумажку, говорит:

– Я спрашивала библиотекаря в красной рубашке.

Я беру бумажку и взбегаю по лестнице, разворачивая листок на ходу. Это «Справочник для мальчиков о девочках: тридцать советов, которые вы не получите от родителей и друзей». Могло быть и хуже, и кто знает – может быть, я чему-нибудь научусь. С площадки я заглядываю в секцию научпопа и вижу там библиотекаря, с которым говорила Эви. Иду в секцию художественной литературы, а там за стойкой стоит Лисса Халверсон.

Лисса – девятнадцатилетняя, светловолосая и зеленоглазая студентка по специализации «педагогика начальной школы»: иногда по выходным она работает в детской секции. Я периодически флиртовал с ней весь последний год. Это ни к чему не привело, отчасти из-за Эви, которая почти всегда со мной, когда я здесь, а отчасти потому, что Лисса знает: я еще не окончил школу. Она не раз просила меня сообщить, если я окажусь в местном кампусе в будущем году.

Лисса поднимает взгляд от страниц и говорит:

– Привет, Калеб.

Я справлюсь. Я напоминаю себе, что мне плевать на Лиссу Халверсон. Я могу больше не возвращаться в эту библиотеку. Эви меня не напугать.

Но я не могу выговорить ни слова.

– Ты ищешь Эви? Я видела ее тут недавно. Окликнула по имени, но, кажется, она меня не заметила.

– А я думаю, заметила, – тихонько бормочу я.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Она кладет мне ладонь на предплечье. Мне приходит в голову мысль схитрить. Я мог бы найти книгу и принести вниз, но это уничтожит весь дух игры.

– Нет, спасибо, – говорю я, признавая поражение.

Я отхожу на два шага, когда Лисса спрашивает:

– Это ты уронил?

Она держит кусочек бумажки. Видимо, выпал из ладони.

Я говорю:

– А! Нет! То есть да, – и выхватываю его.

Лисса не просит меня найти ее в следующем году.

Я спускаюсь вниз и кидаю скомканную бумажку на ноутбук Эви.

– Ты само зло, Эви Бэкхем.

У нее такое невинное выражение лица, что аж бесит.

– Что, книги нет в наличии?

Я пленен смехом в ее глазах и сажусь на стул, удерживая ее взгляд. Может быть, Бекс права. Может быть, мне стоит что-то сделать.

– Как ощущения по поводу «Фронтира»? – спрашиваю я. Надо же с чего-то начинать.

– Неплохо. Сейчас лучше, ведь ты участвуешь. Может, в этом году и до конференции доберусь.

Я беру ее за руку точно так же, как делал сотни раз до этого. Ее это полностью устраивает.

– Без тебя у меня вообще не было бы шансов. – Я понижаю голос до тона, который, кажется, нравится другим девушкам. – Мы подходим друг другу, Эвс.

Внимательно следя за ней, я провожу большим пальцем по внутренней стороне ее запястья, пытаясь увидеть хоть какую-то реакцию и стараясь ее не напугать.

Ничего не подозревая, Эви улыбается.

– Анита говорит, иногда друзья расходятся, когда становятся старше, но я сказала ей, что с нами этого не произойдет.

Я смотрю ей в глаза в поисках хоть какой-то благосклонности, но ничего не вижу. Поэтому говорю:

– Конечно нет, – и отпускаю ее руку.

ЭВИ

На следующее утро Калеб не приходит на завтрак, и на физике его тоже нет. Когда я пишу ему, он отвечает, что засиделся за кодом и проспал. Не припомню, чтобы раньше такое случалось. Может, я дурно на него влияю?

Лео спрашивает, сделала ли я что-нибудь для «Фронтира» за выходные.

– Мы – да, – отвечаю я. – а ты?

– Не особо. Мы нашли «гидру», так что все свободное время на выходных переписывали программу.

Я уже знаю эту историю от Калеба, но он не распространялся о деталях.

– Что такое «гидра»?

– Это баг. Когда его фиксишь, появляются два новых. Фактически программа становится бесполезной.

Я морщусь.

– Одна из многих причин, почему я не люблю кодинг. Когда решаешь математические задачи, они сидят себе тихонько и не дергаются.

Лео усмехается.

– Ну и что в этом веселого?

У меня екает в груди.

Профессор Льюис включает проектор и говорит:

– Начнем с трактата Бустрёма 2003 года. Он отличается от того, к чему вы привыкли на наших уроках, так что я дам вам пару минут на повторное ознакомление.

Мне не понравился трактат, но я хорошо его изучила, и за эти пять минут он не станет для меня более интересным.

– Не впечатлена? – спрашивает Лео, глядя на мое лицо, пока я перелистываю страницы.

– Здесь нет даже малой толики доказательств. Ни уравнения, ни модели, ни эмпирического наблюдения. Это сказка.

– Но интересная.

– Возможно, – допускаю я. – Но я не хочу ее читать на уроке физики.

Профессор Льюис пытается отчитать меня за то, что я отвлеклась от трактата, хотя уж кому-кому, а ему бы не стоило:

– Мисс Бэкхем, можете и дальше таращиться на мистера Макгилла, но не могли бы вы резюмировать аргументы Бустрёма в подтверждение гипотезы симуляции?

Это совершенно новый уровень враждебности профессора Льюиса. Мои щеки теплеют, и я ничего не могу с этим сделать, но вопреки всему отвечаю, не опуская взгляд в трактат и не отворачиваясь от Лео.

– Бустрём считает, что минимум одно из следующих утверждений – правда. Первое: ни одна цивилизация не проживет достаточно долго, чтобы создать реалистичные симуляции вселенных, населенных разумной жизнью. Второе: некоторые цивилизации живут настолько долго, но решают не запускать симуляции живых существ из этических соображений. И третье: наша Вселенная, скорее всего, симуляция, ведь если симуляции существуют, то симуляционных вселенных должно быть гораздо больше, чем реальных.

Лео поднимает брови и говорит одними губами:

– И все это время ты таращишься.

– А как по-вашему, мисс Бэкхем, какое из этих утверждений истинно?

Я разворачиваюсь к доске, но трактат меня настолько раздражает, что я даже не смущаюсь.

– Первое. Искусственный интеллект – да, пускай. Возможно, сознание на машинной основе. Но вся архитектура вселенной, включая населяющих ее существ, обладающих самосознанием? Это крайне маловероятно.

– И вы согласны, мистер Макгилл?

– Нет.

Я снова смотрю на Лео.

– И какие же доказательства вы предложите мисс Бэкхем?

– Я уверен, что Эви сказала бы следующее: учитывая невероятную сложность симуляции Вселенной, стоило бы ожидать пробелов, того, что нелогично для обитателей симуляции, обладающих самосознанием.

Я скрещиваю руки на груди.

– Сказала бы.

– Не могли бы вы указать ей на эти пробелы? – спрашивает профессор Льюис.

Лео усмехается.

– Ну, нам доступно около пяти процентов нашей Вселенной. Это довольно большой пробел.

У меня отваливается челюсть.

– Темная энергия. Это твое доказательство, что мы живем в компьютерной симуляции?

– И темная материя.

Я пристально смотрю на него, пытаясь понять, серьезно ли он говорит.

– Это же смешно.

– Ой-ой, – вздыхает профессор Льюис. – Гром в раю.

Все в классе смеются, и профессор Льюис отправляется мучить других учеников.

В конце урока он раздает наши экзаменационные работы, кладя чистой стороной листов вверх. Мы с Лео переворачиваем свои одновременно. У обоих идеальный результат. Посмотрев на свои работы, мы без комментариев ими меняемся. Просматривая его тест, я вижу, что он потерял два балла на четвертой странице из-за небрежной ошибки, но восполнил их дополнительными на пятой, когда решил последнюю задачу моим методом. Рядом с ней профессор Льюис написал: «Просто и ясно!» Я не могу не закатить глаза.

Лео улыбается и говорит:

– Признаю свое поражение.

* * *

Встретив Калеба в рекреации, я спрашиваю, все ли с ним в порядке.

– Конечно. Просто не мог с утра воспринимать физику. Имеешь полное право дразнить меня за прогул, но все равно, пожалуйста, поделись конспектом. Не хочу, чтобы меня исключили за неуспеваемость.

– Ничего с тобой не будет. Мы обсуждали идиотский трактат, автор которого размышляет, живем ли мы в компьютерной симуляции.

– Вот это мне понравилось, – говорит Калеб.

– Потому что тогда кодеры выглядят богами.

– Для этого нам и трактат не нужен.

В этом семестре на обществознании мы проходим религию и этику, и для меня это еще неприятнее, чем обычные уроки по гуманитарке. В основном потому, что учительница Эбби считает своей особой миссией развить правые полушария наших мозгов. Она носит летящие юбки и шарфы, называет нас по именам, а не по фамилиям, настаивает на таком же обращении от нас – и порой снимает свои уродливые сандалии и расхаживает по классу босиком. Нашим первым заданием было сделать коллаж. Сплошное расстройство.

Моя семья никогда не была верующей, поэтому многие религиозные сюжеты я встречаю в первый раз, и меня они крайне удручают. А Бекс мое невежество то забавляет, то тревожит.

Сегодня Эбби распустила свои длинные светлые волосы по плечам. В длинном, до пола, розовом платье она похожа на стареющую лесную фею. Она делает мне неприятный сюрприз, заглядывая в классный журнал и говоря:

– Эвелин, кажется, ты и трех слов за весь семестр не сказала.

Я поднимаю на нее взгляд и застываю.

Во рту пересыхает, а в груди – слишком знакомая мне тяжесть.

Я уже очень давно не чувствовала такого дискомфорта от разговоров в классе. Беседы после проходок на физике мне тоже не нравятся, но во время них меня не накрывает, как сейчас. У меня ускоряется сердцебиение, дыхание становится поверхностным. Это еще не полноценная паническая атака, но что-то в этом роде.

Я закрываю глаза и считаю вдохи и выдохи, заставляя пульс замедлиться, как на сеансах когнитивно-поведенческой терапии, а в моей жизни их было очень много. Я зажимаю ладони между ног. Если их согреть, то мозг можно обмануть – он посчитает, что реакции бегства не было.

Психология – это своего рода магия.

Калеб вступает в разговор, заполняя паузу, пока я беру себя в руки.

– Эбби, в Библии упоминается просто жуткое количество человеческих жертвоприношений, – говорит он. – Может, поговорим об этом?

Его голос меня успокаивает – даже на словах «человеческие жертвоприношения».

– Да, да, – отвечает она. – Но сперва я хочу услышать Эвелин. Почему ты не участвуешь в беседах?

Я говорю про себя фразы, которые повторяла не раз: «Неважно, что я чего-то не знаю. Опасность не реальна. Это Ньютон. Мои одноклассники не ждут повода напасть».

Мой пульс замедляется.

Обретя возможность говорить, я отвечаю:

– Религия – это не моя тема, «Эбби».

Мой голос негромок, и я слышу, как ставлю ее имя в кавычки. Меня совершенно не беспокоило, когда Анита попросила называть ее по имени – ведь в настолько личных отношениях это казалось правильным. Но решение Эбби поступать так в Ньютоне, при наличии совершенно противоположных традиций, похоже на жеманство.

– Слишком неправдоподобно? – спрашивает она.

– Нет, дело не в этом, – говорю я. Я даже благодарна, что она вывела меня на твердую почву. Я ведь думала о слове «неправдоподобный». – Я верю, что, даже зная скорость движения квантовой частицы, мы не можем знать, где она находится. Я верю, что то, как мы будем наблюдать частицы в будущем, изменит их нынешнее состояние. И я готова поверить, что мы живем в одиннадцати, тринадцати или двадцати шести измерениях, смотанных, подобно клубочкам бечевки. Вселенная полна неправдоподобных явлений, как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе.

Калеб кашляет в ладонь и бормочет:

– Симуляция, – и все, кто был на физике, смеются.

– Тогда почему ты не принимаешь участие в беседах с классом? – продолжает Эбби, не обращая внимание на смех.

Я думаю обо всех прочитанных нами историях, смотрю на Бекс и вспоминаю болезненное выражение ее лица, совершенно нетипичное для нее, когда она показывала мне кольцо от родителей.

– Не то чтобы я считала религию неправдоподобной. Скорее я не понимаю этого Бога. Он выдал свод правил о том, как надо есть лобстеров и носить одежду из различных тканей, но совершенно попустительски относится к родителям, приносящим в жертву своих детей. И мне не нравится история, когда Он утопил всех на планете и отпраздновал это, запустив на небо радугу. Это нехорошо.

Это, пожалуй, самая длинная моя речь на уроке, помимо физики и математики. Калеб ободряюще улыбается мне, и я знаю, о чем он думает: если я могу вот так, то смогу выступить и на «Фронтире». С другой стороны, Бекс как будто ждет, что меня поразит молнией. Эбби молча наблюдает за мной с минуту. Потом коротко смеется.

– Что ж, по крайней мере, ты читала материал, – говорит она, ставя маленькую галочку в журнале.

Мои замечания запускают целый вихрь обсуждений. Эбби сосредоточивает внимание на двух темах: невозможности человечества понять великий Божий замысел и искупительной роли Иисуса в христианской вере. Я снова молчу. Меня не интересуют никакие замыслы, которые мне запрещено понимать, а проблем с Иисусом у меня нет. Неразумно считать, что дети в ответе за поведение родителей.

КАЛЕБ

После школы, когда мы втроем встречаемся в рекреации, чтобы приняться за домашку, Бекс поворачивается к Эви и говорит:

– Ты же знаешь, что радуга была не в честь геноцида? Это Его обещание больше так не делать.

Эви пожимает плечами.

– Не вижу особой разницы.

– Это же притча. Этого не происходило на самом деле, – говорит Бекс. Она злится на Эви, чего почти никогда не происходит. – Геологические отчеты доказывают, что мирового потопа никогда не было.

– Я знаю, – отвечает Эви. Она явно удивлена, что Бекс считала иначе. – Но это не делает историю менее ужасной. Дети бы погибли, Бекс.

Бекс долгие несколько секунд смотрит на Эви, потом качает головой.

– Наверное, ты права. Просто я помню, как в детстве читала все эти книжки с картинками про Ноев ковчег. История была полна надежды.

– Всем животным досталась пара, – говорю я. – Это вселяет надежду.

– Если ты не единорог, – говорит Бекс.

Какое-то время Эви переводит взгляд с меня на Бекс и обратно. Потом решает, что не хочет ничего знать, и достает свою статью по физике. Следующие полчаса она пытается ее читать, но в основном смотрит в пространство и накручивает волосы на палец. Мы с Бекс наблюдаем за ней и переглядываемся. Эви не замечает.

– Проблемы с концентрацией? – спрашиваю я.

Бекс бросает на меня полный сочувствия взгляд и говорит:

– Лео пригласил Эви на свой футбольный матч сегодня вечером.

Я умудряюсь улыбнуться.

– Не удивлен, – говорю я Эви. – Лео в пяти минутах от того, чтобы взять маркер и написать «Мое» у тебя на лбу.

Эви широко распахивает глаза.

– Серьезно?

Несмотря на все происходящее, я смеюсь.

– Не в буквальном смысле, Эвс. Я к тому, что он хочет сделать ваши отношения публичными, чтобы все остальные отвалили.

Под «всеми остальными» я имею в виду себя, но этим я делиться не буду.

– Когда ты сказал ему, что все выходные проведешь, работая со мной над «Фронтиром», он…

Чертов. Лео. Чертов. Макгилл. Поверить не могу, что не понял этого раньше, но я не думал, что он настолько дьявольски хитер. (Или настолько хорош.) Лео устроил полноценную атаку анонимуса на наш проект к середине семестра: он вписал глюк в наш браузер, чтобы я застрял на все выходные в лаборатории и не был с Эви.

– Калеб? – спрашивает Бекс. – Все в порядке?

Я мотаю головой, чтобы не отвечать, и кидаю учебник по французскому в сумку.

– Мне надо идти. Что вы собираетесь делать?

– Ужинать. А потом на матч, – отвечает Бекс. Она выглядит встревоженной.

Я ободряюще улыбаюсь ей. Я справлюсь. Если я по-настоящему люблю Эви – а я думаю, это так, – то должен уйти с ее пути, чтобы она получила то, что хочет.

– Встретимся, когда будет пора идти, – говорю я. – Возьмете мне что-нибудь поесть?

– Конечно, – говорит Эви. Ее мысли бродят где-то не здесь.

* * *

Я возвращаюсь в лабораторию, чтобы проверить наши старые файлы, и вижу, что я прав. Лео подсадил «гидру» в пятницу вечером, потому что не хотел, чтобы я провел все это время с Эви. В каком-то смысле я могу его понять. Чего я не могу простить, так это того, что он не сделал перед этим новый бэкап. Нам пришлось переписать код, на который мы потратили три дня, и мы все еще отстаем.

Когда я встречаюсь с Бекс и Эви у входа, на Эви бледно-голубая блузка, короткая джинсовая юбка и ботинки. Сверху – белая куртка и розовый шарф, волосы распущены и в них поблескивают маленькие синие бабочки, и это так глупо и не похоже на нее, что я понимаю: они наверняка от Бекс. Это… очаровательно.

Я смеряю Бекс тоскливым взглядом, в шутку лишь наполовину, и она сжимает мою руку. Футбольные матчи в Ньютоне проводятся на университетском стадионе, до которого километр идти пешком. Бекс играет там же весной, и мы с Эви уже сто раз туда ходили посмотреть на нее. Когда мы приходим, еще не совсем темно, но фонари включены.

Я предлагаю Эви руку, чтобы помочь подняться на трибуны, которые идут по одной стороне поля.

– Я вполне способна и сама подняться на трибуны, – говорит она.

– А я вполне способен вести себя как джентльмен.

Я втягиваю ее на следующую ступеньку, сосредоточиваясь на прикосновении ее руки к моей и стараясь не думать, будут ли возможны такие простые контакты между нами, если у них с Лео будет все серьезно. Мы всегда пересматривали отношение к этим моментам, когда я с кем-нибудь встречался. В основном моих девушек не устраивало, что я держусь с кем-то за руку. Вряд ли Лео будет чувствовать что-то иное по отношению к Эви.

Мы садимся в дальнем ряду, и Лео смотрит на Эви с поля, где он проделывает свои странные прыжки – разминку для футболистов. Эви машет ему, и он улыбается.

Во время матча мяч летит в ворота соперников, и Лео бежит через половину поля с остальными защитниками. Бекс полностью поглощена игрой и иногда кричит слова поддержки. Я никогда не видел ее в роли болельщицы, и яркость ее чувств слегка пугает.

Когда мяч перелетает на нашу сторону поля, Лео перехватывает его и дает пас Кейдену, тот отрывается от парня, который его прикрывал, и почти сразу забивает. Вторая команда – из какой-то школы, о которой я никогда не слышал, – намного слабее, большая часть матча проходит в их штрафной площади, и Лео особо нечего делать. Но все равно он смотрит на Эви чаще, чем было бы разумно.

Чтобы помучить его, я приобнимаю ее за плечи и объясняю тонкости игры, которые, по большей части, придумываю. Правила офсайда в футболе для меня отдельная тайна, но для Эви нет никакой разницы: она вообще не интересуется спортом. Я вполне мог бы перейти на правила квиддича, а она бы и не заметила.

Она поворачивается ко мне, чтобы задать вопрос, и ее лицо оказывается соблазнительно близко от моего. Я не могу не подумать о том, как просто было бы сократить расстояние между нами. Но не делаю этого.

А думаю: «Недопоцелуй номер пятнадцать».

ЭВИ

После матча я встречаюсь с Лео на трибунах.

– Спасибо, что пришла, – говорит он.

– Поздравляю с победой.

– Да я сегодня ничего особо не сделал. – Он смотрит туда, где еще сидят Калеб и Бекс, и продолжает: – Что было очень кстати. – Глаза Лео блуждают по бабочкам, которыми Бекс украсила мои волосы. – Ты очень милая. Подождешь, пока я схожу в душ? А потом можем поесть где-нибудь. Я пропустил ужин.

– Хорошо, – отвечаю я. Наверное, это настоящее свидание. Когда Лео попросил меня прийти, я не была в этом уверена, несмотря на слова Бекс. – Бекс и Калеб побудут со мной, пока ты приводишь себя в порядок.

– Я быстро. – Он отходит на два шага, но возвращается. – Слушай, а давай сперва кое-что сделаем? Чтобы потом расслабиться и наслаждаться вечером.

– Что ты задумал?

Он улыбается и тянется своими губами к моим.

О-о.

Хочу ли я этого?

Возможно.

Нежелания во мне уж точно нет.

Когда наши губы разделяет пара сантиметров, он останавливается.

– Мне ведь можно?

Я киваю, потому что не в силах подобрать слова. Не ожидала, что это случится так быстро. И на глазах у стольких людей.

Он целует меня, и, что еще примечательнее, я целую его в ответ. Мои губы движутся, поддаваясь его губам, будто отвечая на вопрос. Я понимаю, что этому не надо учиться. Это знание спит, пока не понадобится.

Лео отстраняется и смотрит мне в глаза.

– Нормально было?

– Кажется, мне понравилось.

Я слышу удивление в собственном голосе. Он смеется.

– Я рад. Десять минут.

Лео убегает к спортивному манежу.

На трибунах уже почти никого нет, но Калеб и Бекс еще сидят. Жаль, что они это увидели.

Калеб шепчет что-то Бекс на ухо, и я ощущаю укол… совести? Не знаю, наверное, неправильности. Я помню боль на его лице, когда я оттолкнула его давным-давно. Но он же точно понимает, почему должно быть так. Как говорит Бекс, наши отношения священные и не плотские.

Мне бы надо пойти и поговорить с ними, но я в смущении и не знаю, что сказать, так что поворачиваюсь к уже пустому полю и думаю, что будет дальше. Я сейчас пойду ужинать с парнем, которого поцеловала. Как это работает?

The free sample has ended.