Read the book: «Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи»

Elizabeth Wilson

Playing with Fire. The Story of Maria Yudina, Pianist in Stalin's Russia

* * *

Copyright © 2022 Elizabeth Wilson

© Фаворский Владимир Андреевич, наследники, фото, 2026

© Назаров Яков Сергеевич, фото, 2026

© Санкт-Петербургская академическая филармония им. Д.Д. Шостаковича, фото, 2026

© Ярославский художественный музей, фото, 2026

© Российский национальный музей музыки, фото, 2026

© Лукашина Ю., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Играя с огнём

Даниэлю и Раду, чье превосходное исполнение музыки уже более полувека обогащает мою жизнь

Элизабет Уилсон – исполнительница, педагог и автор книг. Она училась в Московской консерватории у Мстислава Ростроповича по классу виолончели. Ее перу принадлежат биографии Дмитрия Шостаковича, Жаклин дю Пре и Мстислава Ростроповича.

Это первая полная биография бесстрашной Марии Юдиной, блестящей пианистки, занимавшей одно из центральных мест в культурной жизни Советской России.

Мария Юдина была уникальным музыкантом. При огромном количестве почитателей ее таланта жизнь Марии была аскетичной. Она дружила с Борисом Пастернаком, Павлом Флоренским, Михаилом Бахтиным и многими другими выдающимися деятелями литературы и искусства. Существует легенда, что она была любимой пианисткой Сталина.

В годы сталинских репрессий Юдину то восхваляли, то низвергали, пик ее славы пришелся на время Великой Отечественной войны. Она неоднократно выступала на радио, играла в госпиталях для раненых солдат и для жителей блокадного Ленинграда. В последние годы жизни из-за религиозных убеждений и страстного увлечения современной музыкой ее уволили с должности преподавателя из трех учебных заведений. По словам Шостаковича, Юдина оставалась особым случаем: «Ей было море по колено».

В этой увлекательной биографии Элизабет Уилсон описывает необычную жизнь Юдиной в контексте ее времени, сопоставляя ее музыкальную карьеру с интенсивным интеллектуальным и религиозным брожением послереволюционного времени и суровыми буднями советского периода.

«Эта книга – захватывающая картина трагического периода русской истории. В центре повествования – величественная фигура Марии Юдиной, выдающейся пианистки и одной из самых влиятельных личностей советской культурной жизни. Увлекательнейшее чтение».

БОРИС БЕРМАН, руководитель кафедры фортепиано, Школа музыки Йельского университета

«Дочь британского посла в СССР и сама амбассадор русской музыки и музыкальной культуры, Элизабет Уилсон вкладывает в свои произведения собственный опыт жизни в Советской России, учебы в Московской консерватории и знакомства с несколькими поколениями русских музыкантов. Удивительно, что такая книга не была написана раньше; неудивительно, что в итоге ее написала Уилсон».

ОЛЬГА МАНУЛКИНА, Санкт-Петербургский государственный университет

«Увлекательное сочинение о выдающейся русской пианистке ХХ века на понятном и доступном языке. Давно нужна была такая книга, рассказывающая о работе и жизни Марии Юдиной через воспоминания ее современников и серьезные архивные исследования».

ЕЛЕНА ДУБИНЕЦ, художественный руководитель Лондонского филармонического оркестра

Предисловие

Творчество продолжает то, что начал Бог, не с целью приумножить то, что создано руками человека, а вечные творения Божии.

Бердяев, «Смысл творчества»¹

Играя с огнем – con fuoco – этими словами можно охарактеризовать жизнь и творческую манеру великой русской пианистки Марии Вениаминовны Юдиной. Ей постоянно приходилось рисковать, неуклонно следуя своим твердым художественным и нравственным убеждениям в крайне сложных внешних обстоятельствах. Поступки Юдиной были продиктованы ее верой в то, что творчество человека имеет божественное начало, это отражено и в словах русского философа Николая Бердяева в эпиграфе к предисловию.

Юдина была родом из семьи образованных евреев-агностиков, живших в маленьком городке в черте оседлости. Переехав в Санкт-Петербург/Петроград в раннем подростковом возрасте, она продолжила учебу в головокружительной творческой среде самого культурно развитого города России. Именно на фоне революции и общественных потрясений она заняла свое место среди выдающихся музыкантов и мыслителей-гуманистов страны.

Юдина была не только исключительно одаренной пианисткой. Один из выдающихся русских философов, Михаил Бахтин, в чей кружок она вступила в восемнадцать лет, отмечал ее способности философа, а Борис Пастернак считал Юдину одной из своих наиболее проницательных читательниц. Величайший духовный деятель и человек энциклопедических знаний, священник Павел Флоренский стал ее другом; он указывал Юдиной, что ей необходимо смирить мятежный дух. Уже в семнадцать лет она сказала, что посвятит свою жизнь музыке: «Искусство – мое призвание как путь к Богу».

Приняв православие в возрасте девятнадцати лет, она рассматривала свою жизнь как служение людям. Достижение добра было императивом, и она бесстрашно заступалась за тех друзей и коллег, которых арестовывали и преследовали в 1920-х и 1930-х годах, когда православная церковь подвергалась нападкам, а интеллигенция находилась под угрозой истребления. Она ездила по объектам ГУЛАГа, передавала послания заключенным священникам, отправляла посылки и деньги «несчастным», используя выражение Достоевского.

Юдину, уволенную из трех образовательных заведений за религиозные убеждения, периодически лишали концертной деятельности, и не в последнюю очередь из-за ее поддержки современной музыки. В годы Великой Отечественной войны она была на пике славы, вела радиопередачи и давала концерты для военных и жителей тыла, на фронте, в госпиталях и в блокадном Ленинграде. Она жила бедно: у нее никогда не было своего фортепиано, не говоря уже о мебели, – всю жизнь она одалживала деньги и отдавала долги. Она умерла в 1970 году вскоре после своего семьдесят первого дня рождения. Сам факт, что ей удалось выжить, пройдя огонь, воду и медные трубы, был сопряжен с непрерывной драмой и является скорее чудом.

Как музыкант Юдина заслужила свое место в истории исполнительства, она была приверженцем и надежным интерпретатором великих композиторов своего времени, от Хиндемита и Прокофьева до Шостаковича и Стравинского. Именно она, больше чем кто-либо другой, убеждала Стравинского вернуться в Россию, чтобы отпраздновать его восьмидесятилетие. В последние годы жизни она предпочитала исполнять исключительно современную музыку, быть медиумом будущего. Свою редчайшую онтологическую силу Юдина отдала службе современной музыке. Единственные в своем роде интерпретации она зачастую основывала на повествовательной линии, дополненной образным рядом, духом, а порой и буквой партитуры.

В обширной дискографии Юдиной множество записей живых концертов, хотя техническое качество записи часто не соответствует стандартам. Тем не менее именно благодаря записям в начале 1980-х годов началось признание Юдиной на Западе, оно подкреплялось легендами, долетавшими из Советской России. Самая известная из них рассказывала, что по специальному требованию Сталина за одну ночь она записала Концерт ля мажор (К. 488) Моцарта. Эта история прочно укоренилась в народном сознании, хотя подтверждения ее истинности нет. К примеру, недавно (в 2017 г.) она была использована в начале фильма Армандо Ианнуччи «Смерть Сталина», а в Италии и Франции появились книги с заголовками, в которых Юдина названа «любимой пианисткой Сталина». Более подробно изучив эту историю и изложив ее в «Дополнении», я решила не включать ее в текст биографии, который основан на проверенных фактах. Я всегда была настроена скептически в отношении этой легенды. В России она стала поистине фантастической благодаря утверждениям некоего Иоанна Блаженного о том, что Юдина была его духовной супругой и тайной монахиней по имени Серафима, и что она была удостоена Сталинской премии, – эти заявления можно смело игнорировать.² Что касается меня, я впервые услышала о Юдиной в Москве, когда училась в классе Ростроповича в Московской консерватории во второй половине 1960-х годов. Музыкантам она была известна своим оригинальным исполнением и глубоким прочтением Баха, «Картинок с выставки» Мусоргского, фортепианных произведений Стравинского и поздних фортепианных сонат Бетховена – в частности, «Хаммерклавира» и соч. 111. Мне довелось слышать разнообразные легенды о ее странностях: что она спала в гробу (неправда), спала в ванне (частично правда: в своей первой московской квартире она спала на досках, положенных поверх ванной), она была монахиней (неправда), она была любимой пианисткой Сталина (как уже сказано, скорее всего, это миф).

К сожалению, я никогда не слышала, как она играет, хотя приехала в Москву за шесть лет до ее смерти. Однако Юдина тогда находилась в опале и редко публично выступала. Я купила ее записи и была очень впечатлена. Я горько сожалею, что не была на лекциях по романтизму, которые она читала в консерватории в 1966 году, хотя я, возможно, не поняла бы широкого диапазона философских отсылок, цитат из русской поэзии и многого другого. Если бы я встретилась с Юдиной, меня, возможно, напугал бы ее грозный вид, напоминающий о пророках, хотя, по заверениям ее друзей, у нее было добрейшее сердце.

Мое желание написать о Марии Юдиной восходит к середине 1980-х годов, когда ко мне обратился графический дизайнер и фотограф Дэвид Кинг. Дэвид, известный своей замечательной коллекцией советских журналов, графических карикатур и фотографий, сделанных в 1920–1930-х годах (коллекция сейчас находится в галерее Тейт Модерн), с огромным энтузиазмом относился к Юдиной и ее записям. «Слушай, нам нужно написать о ней книгу», – сказал он. По образованию я виолончелистка и хорошо знаю русский язык, но на тот момент никогда в жизни ничего не писала. Дэвид явно думал о чем-то похожем, глядя на свои великолепно оформленные издания, в которых изображения говорят громче слов. Мы совершили пару исследовательских поездок в Москву и Ленинград, где встретились с хранителями наследия Юдиной: ее биографом Анатолием Кузнецовым, одной из ее любимейших учениц и последовательницей Мариной Дроздовой и сыном ее двоюродного брата Яковом Назаровым. Они были чрезвычайно добры и любезны, а также организовали для нас встречу с другими людьми, связанными с Юдиной, в том числе с ее двоюродным братом, дирижером Гавриилом Юдиным.

Чем больше я узнавала о Юдиной, тем меньше я чувствовала готовность писать о ней – не в последнюю очередь потому, что я была решительно настроена показать ее жизнь на фоне эпохи. С музыкальной стороной я бы справилась, но я не чувствовала в себе достаточную компетентность, чтобы рассказать о необычайных событиях ее жизни, интеллектуальных и религиозных движениях 1920-х годов, ее встречах с выдающимися личностями из разных слоев общества, а также о подпольной жизни простых людей во времена сталинизма с его многочисленными ужасами – арестами, репрессиями, тюрьмами и лагерями. Тем не менее я начала исследовательский процесс и связалась с такими людьми, как Роберт Крафт, Борис Филиппов, Карлхайнц Штокхаузен, Пьер Булез, взяла интервью у Геннадия Рождественского, Николая Каретникова и Эдисона Денисова и познакомилась с вдовой Пьера Сувчинского в Париже. Я заказала у Сьюзен Брэдшоу статью о пианистке Юдиной, в 1988 году подготовила радиопрограмму для Radio 4, а в следующем году активно участвовала в серии программ Radio France, подготовленных Надин Дюбурвье и Марком Флорио.

В 1990 году я переехала в Италию и начала писать о музыке и музыкантах. Книга о Юдиной была отложена, и прошло около двадцати пяти лет, прежде чем я почувствовала себя готовой вернуться к этому проекту. Я связалась с Дэвидом Кингом в декабре 2015 года, когда он собирал свою коллекцию для отправки в галерею Тейт Модерн. У него остались фотографии Юдиной. Мы договорились найти способ написать книгу вместе. К сожалению, этого не произошло – он умер примерно пять месяцев спустя.

За прошедшие годы в России было опубликовано невероятное количество материалов о Юдиной, тома ее собственных сочинений и воспоминаний, чужие воспоминания и семь больших томов ее переписки с многочисленными друзьями. Я начала писать эту книгу около шести лет назад. В сентябре и октябре 2019 года при поддержке Фонда Олега Прокофьева я провела около пяти недель в архивах Санкт-Петербурга и Москвы.

В Москве я узнала, что мои коллеги Марина Дроздова и пианист Алексей Любимов составляют новую антологию материалов Юдиной для издания в России. Они также разыскали и выпустили много ее записей. Большую часть их открытий составили неопубликованные письма Юдиной различным корреспондентам; я рада сообщить, что некоторые материалы, найденные мной в архивах, были добавлены в эту антологию. Кроме того, наш французский коллега Жан-Пьер Колло, живущий в Германии, обнаружил в парижской Национальной библиотеке тайник с неопубликованными письмами Юдиной Пьеру Сувчинскому. Результатом этой находки стала впечатляющая публикация в 2020 году полной переписки между Юдиной, Сувчинским и другими людьми.³

К моей невероятной удаче, нам удалось объединить немалую часть наших исследовательских усилий, поделившись новым материалом и проведя много обсуждений. На самом деле наши цели были разными, поскольку, несмотря на огромное количество опубликованных томов о Юдиной, биографии в общепринятом хронологическом формате не было, что оставляло вопиющий пробел, который, я надеюсь, восполнен этой книгой. Обмен знаниями с такими выдающимися коллегами превратил написание биографии в необыкновенное удовольствие, внося разнообразие в то одиночество, с которым сопряжен писательский труд, – а из-за пандемии коронавируса он был еще более уединенным, чем обычно.

Элизабет Уилсон,

Кумиана, Италия, 27 мая 2021 г.

1
Детство и юность
Невель, Петроград

Я знаю лишь один путь к Богу – чрез искусство.

Мария Юдина

За то, что я пережил и понял в искусстве, я должен отвечать своей жизнью, чтобы все пережитое и понятое не осталось бездейственным в ней.

Михаил Бахтин⁴

10 сентября 1899 года (30 августа по старому стилю) в Невеле, небольшом городке в черте оседлости Витебского уезда⁵, родилась Мария Вениаминовна Юдина. Она была четвертой из пяти детей интеллигентной еврейской семьи. Родители Марии исповедовали общечеловеческие ценности и идеалы, но не религиозные традиции предков.

Невель населяли преимущественно евреи, четверть его жителей считали себя православными. О прежних временах, когда город находился под властью Польши и Литвы, напоминали немногочисленные католики. В год, когда родилась Мария Юдина, главную городскую площадь украшал архитектурный ансамбль Успенского православного собора, Спасо-Преображенского монастыря и католическая часовня, построенная Радзивиллами. В городе было по меньшей мере восемь синагог.

От Невеля тех времен мало что осталось: в 1941–1944 годах немецкой оккупации большую часть зданий разрушили, еврейское население города практически полностью уничтожили. После Второй мировой войны некоторые церкви уцелели, но в начале 1960-х годов все городские религиозные сооружения снесли по идеологическим соображениям. По словам Юдиной, Невель был местом, где могли найти своих героев «…не только Шолом-Алейхем, но и Чехов, и Андрей Платонов. И, конечно, мир великого, незабвенного, гениального Михоэлса».⁶ Пожалуй, то же можно было сказать и про Марка Шагала, который начал свою карьеру художника в соседнем Витебске.

Мать Марии, Раиса Яковлевна Юдина, необыкновенно добрый и мягкий человек, нравилась всем без исключения. Вера, младшая сводная сестра Марии, писала: «Она была образованной по тому времени, дети ее обожали». Кроме того, в семье жила всеми любимая гувернантка Шведе, «огромная тучная женщина, неистощимая на всякие выдумки – театр теней, живые картины, шарады».⁷

Вениамин Гаврилович Юдин, отец Марии, порядочный и трудолюбивый человек, все свое время и силы отдавал больнице Невеля, где работал старшим врачом. Подобно многим земским врачам⁸ из рассказов Чехова или «Записок юного врача» Булгакова, он был агностиком и чрезвычайно серьезно относился к своим общественным обязанностям. Его дочь от второго брака Вера описывала его так:

«Выходец из бедной многодетной еврейской семьи, отец рано стал самостоятельным, начиная с 4 класса гимназии (он учился в Витебске) он зарабатывал на жизнь уроками, а затем помогал и семье. Несмотря на отчаянную бедность, поехал в Москву, в Университет, и в 1887 году окончил медицинский факультет у Склифосовского, Захарьина и других знаменитых медицинских деятелей того времени. Вернувшись на родину, отец застал безотрадную картину – маленькую грязную больницу "Приказа общественного призрения". В городе не прекращались эпидемии брюшного тифа. И вот отец начал, как говорится, с нуля и в течение пятидесяти лет вел будничную самоотверженную работу. Много хорошего написано о земских врачах. Все это по праву относится и к нашему отцу. Он не только лечил городских жителей и окрестных крестьян, но неустанно хлопотал и добивался расширения больницы, открытия амбулатории, постройки артезианских колодцев, выступал с лекциями, участвовал в открытии школ и т. д. и т. п. Энергия у отца была удивительная. А характер – вспыльчивый и неровный. В семье рассказывались истории о том, как отец накричал на губернатора, спустил с лестницы какого-то именитого гостя. Все это было вполне в его духе».⁹

Семья Юдиных жила в двухэтажном деревянном доме на Монастырской улице, на берегах реки Еменки, недалеко от того места, где она впадает в озеро Невель. Дом окружал большой сад, рядом были огород, беседка и купальня. «Старые невельчане помнят, как зимой в большой лисьей шубе спускался к своей купальне на Еменке невельский городской врач Вениамин Гаврилович Юдин».¹⁰ От отца Мария унаследовала решительный характер, смелость, порывистость и невероятную работоспособность. Музыкальный дар передался ей по материнской линии. Ее двоюродный брат, выдающийся пианист и дирижер Илья Слатин, основал Харьковское отделение Русского музыкального общества, Харьковский симфонический оркестр и музыкальное училище.

Мария, или Маруся, или Марила, как ее называли в семье, начала играть на фортепиано в семь лет. Вскоре ее взяла в ученицы Фрида Давыдовна Тейтельбаум-Левинсон, бывшая ученица Антона Рубинштейна, награжденная золотой медалью Санкт-Петербургской консерватории. Оставив после замужества исполнительскую карьеру, Тейтельбаум-Левинсон стала известной преподавательницей в Витебске. Гавриил Юдин, двоюродный брат Марии, вспоминал: «Мать 2–3 раза в месяц привозила Марилу в Витебск. Дорога длиной в 100 км на поезде занимала около трех с половиной часов. После урока игры на фортепиано они на следующий день возвращались в Невель».

Гавриил вспоминал яркую внешность Марии:

«…огромный лоб, взгляд, выражавший удивительную для десятилетней девочки глубину мысли и концентрированность воли. <..> В ней органически сочетались серьезность не по годам (тогда это относилось в основном только к музыке) и живой веселый нрав, общительность. <..> Игра ее уже тогда во многом позволяла уловить те свойства, которые потом определили всю неповторимость ее зрелого артистического облика: значительность, масштабность, бетховенское Es Muss Sein, пружинящий, напряженный ритм и прежде всего неизменно высокий этический тонус всего музицирования». «Из всего, что она играла в те годы, я запомнил на всю жизнь две "Песни без слов" Мендельсона: № 10 h-moll (Agitato e con fuoco, опус 30 № 4) и особенно мною любимую № 14 c-moll (Allegro non troppo, опус 38 № 2). Никто из слышанных мною впоследствии пианистов не сумел вложить в нее столько внутренней силы и убежденности, сколько эта девочка с толстой косой почти до колен, упрямо кивавшая за роялем головой, как бы поддакивая своей игре».¹¹

«В нашей тесной компании двоюродных братьев и сестер она принимала непременное участие как "режиссер" и "сценарист" наших детских игр, всегда придумывая какие-либо затейливые ходы в их сюжетном построении, изобретая хитроумные проделки и придумывая новые сюжеты».¹²

Юдина вспоминала свое детство как идиллию – «рай родительского дома» – с невероятным очарованием окружающей природы, пышной растительностью и полноводными реками:

«В детстве я сидела на раскидистых ветвях ивы у реки в родительском саду и пыталась писать стихи. Я сочиняла дурные стихи на немецком языке – на манер путешественника по степям Средней Азии, – восхваляя Божий мир и окружающие его красоты. Я описывала закаты, звезды, плеск волн и волшебные сумеречные часы. Позже я поняла, что мои стихи никуда не годились. Я начала читать настоящую поэзию и мечтала научиться стихосложению».¹³

Успехи Марии в игре на фортепиано стали так значительны, что в тринадцатилетнем возрасте ее привезли в Санкт-Петербург к знаменитой Анне Есиповой. «Мировая звезда» своего времени, Есипова была любимой ученицей (и бывшей женой) великого польского пианиста Теодора Лешетицкого¹⁴. Сначала Юдина училась у ассистентки Есиповой Ольги Калантаровой в младшем отделении Санкт-Петербургской консерватории, но вскоре ее перевели в класс Есиповой. Директор консерватории, композитор Александр Глазунов, входил в состав экзаменационной комиссии и дал такую оценку юной Марии: «От передачи блещет талантом и вдохновением. Необыкновенный музыкальный кругозор».¹⁵

Одноклассница Юдиной Ариадна Бирмак вспоминала: «…мое внимание привлекла девочка лет 12–13. Крупная, несколько тяжеловатая, она выглядела старше своих лет. Высокий лоб, слегка вьющиеся каштановые волосы, заплетенные в две тугие косы. В лице ничего примечательного, но взгляд серых глаз, внимательный, пытливый, как бы читающий мысли собеседника, придавал ее лицу особое, не по годам суровое выражение, что и делало ее непохожей на других. Одета она была в темную матроску, ничего яркого, броского. Она трудно сходилась с подругами, не принимала участия в наших затеях и все свободное время читала».¹⁶ Как вспоминала Бирмак, Есипова требовала от своих учеников присутствовать на уроках друг друга. «Анна Николаевна никогда не пропускала ошибок ни в нотах, ни в выполнении своих указаний. Это сразу дисциплинировало ученика, приучало к ответственности. Есипова не кричала, не швыряла нот, как это делали другие педагоги, но если Анна Николаевна тихо произносила: "Милочка, это никуда не годится", ученица понимала, что надвигается гроза, и была рада унести ноги. Есипова ценила Марию за ее спокойную вдумчивость и мгновенную реакцию. <..> Есипова часто одобрительно кивала головой и ласково улыбалась ей. А на похвалы Анна Николаевна была скупа». Бирмак отмечала, что у Юдиной были «отличные, пианистически удобные руки, большие, с широкой пястью. Уже в тринадцать лет она могла брать дециму и не имела проблем с техникой аккордов и октав. Звук был плотный, мощный, но легкость и прозрачность вначале не были ей свойственны».¹⁷

Десять месяцев обучения у Есиповой, работа над звуком, стилем постепенно сделали игру Юдиной блестящей. Как и ее однокурсники, Мария получала бесплатные билеты на концерты и слушала выдающихся артистов того времени – пианиста и композитора Ферруччо Бузони, скрипачей Жака Тибо и молодого Яшу Хейфеца. Она присутствовала и на выступлениях дуэта Есиповой с известным скрипачом Леопольдом Ауэром. Юдина обожала читать. С Бирмак они обменивались книгами и ходили в музеи. Круг чтения Марии выходил далеко за рамки требований консерваторской программы; она запоем читала Платона, романтиков и великих русских писателей девятнадцатого века.

В августе 1914 года, когда Есипова неожиданно скончалась, Глазунов перевел Юдину в класс молодого профессора Владимира Николаевича Дроздова – любимого ученика Есиповой, прекрасного композитора и музыковеда. Юдина стала самой младшей ученицей в классе Дроздова. Она писала: «Все ученицы безумно любили его, он был молод, красив и замечательный пианист». Юдина, очень юная и очень увлеченная музыкой, держалась особняком. На одном классном концерте «…однажды я, видимо, здорово, выражаясь молодежным жаргоном, сыграла Органную фантазию и фугу g-moll в переложении Листа и пожинала шумные овации… Владимир Николаевич изрек, что "за Баха такой успех не фунт изюму"».¹⁸ Дроздов расширил репертуар Юдиной, отточил ее технику игры и усовершенствовал звучание, настаивая на том, что мощное форте никогда не должно заглушать мягкость звукоизвлечения.

В 1916 году Юдина стала брать уроки у известного польского пианиста Феликса Блуменфельда, одновременно продолжая официально заниматься у Дроздова – вероятно, без ведома последнего. Разносторонний музыкант, Блуменфельд изучал фортепиано, дирижирование и композицию в Санкт-Петербургской консерватории. Ученик Римского-Корсакова, Блуменфельд не разделял его взглядов и не поддерживал принципы «Могучей кучки»¹⁹. Его фортепианные сочинения гармонически напоминали Скрябина, а стилистически – Кароля Шимановского, которому он, кстати, приходился родственником, как и пианисту Генриху Нейгаузу. Блуменфельд был известен не только фортепианными интерпретациями Шопена, Шумана и Листа, но и исполнением современной музыки, не в последнюю очередь и своей собственной. По общему мнению, если бы он сосредоточился исключительно на фортепиано, а не занимался дирижированием, то был бы самым блестящим пианистом своего поколения. Однако сфера деятельности Блуменфельда была шире: он еще и ставил оперу в Мариинском театре. Убежденный вагнерианец, Феликс дирижировал русскую премьеру «Тристана и Изольды» в 1909 году в провокационной постановке Всеволода Мейерхольда.

В 1910-х годах здоровье Блуменфельда ухудшилось, и к 1917 году его частично парализовало. Он больше не выступал, но продолжал преподавать в альма-матер, Петроградской (бывшей Санкт-Петербургской) консерватории. В 1918 году он перешел в Киевскую консерваторию, где среди его учеников был Владимир Горовиц. С 1922 года и до самой смерти в 1931 году этот выдающийся педагог преподавал в Московской консерватории.

Блуменфельд многое сделал для расширения музыкального кругозора Юдиной. Как и он, Мария не желала ограничиваться фортепиано и в 1915 году поступила на композиторский и дирижерский факультет Петроградской консерватории. Особенно ее вдохновляли уроки по дирижированию и ударным инструментам Николая Черепнина, ей нравилось играть на литаврах и тамтаме в студенческом оркестре. Юдина называла свои уроки «настоящими симфониями» – они охватывали оркестровый репертуар от Гайдна до Дебюсси, от Шуберта до Рихарда Штрауса. Черепнин стал ее музыкальным кумиром, восхищая своим безупречным музыкальным вкусом, строгостью и элегантной манерой держаться. Юдина характеризовала его словами Гете: «In der Beschränkung zeigt sich erst der Meister» («Лишь в чувстве меры мастерство приметно») – "мастером" слова я, конечно, не являюсь, однако мне, современному музыканту, совестно утратить меру».²⁰ Юдина поражалась его огромной эрудиции и вместе с тем сдержанности и подлинной скромности: «Я не помню ни единого анализа, ни одного чтения его партитуры, его сочинения. Я несколько критически (уже тогда – девчонка в 15–18 лет – эдакая нахалка!!) относилась к его сочинениям из-за некоего импрессионистского эпигонства».²¹

Профессора композиции Василий Калафати и Максимилиан Штейнберг были одними из лучших в Санкт-Петербурге. Калафати преподавал контрапункт многим поколениям композиторов, в том числе Стравинскому и Прокофьеву. Штейнберг пользовался не меньшим уважением, продолжая традиции своего тестя Римского-Корсакова. Самым известным его учеником был Дмитрий Шостакович. Вдохновленная любовью к полифонии и музыке Баха, Юдина какое-то время брала уроки игры на органе у профессоров Жака Гандшина и Николая Ванадзиньша. На ее интерпретации Баха также повлиял Исай Браудо, один из самых известных органистов Советского Союза и близкий друг Юдиной.

Летом Мария возвращалась в Невель. Ее двоюродный брат Гавриил вспоминал: «Увлекалась она тогда и своеобразным "хождением в народ". Один из эпизодов этого "хождения" чуть не окончился трагически. Она отправилась в поле – помогать знакомым крестьянкам жать рожь. Спустя час или два Марила вернулась домой. Кисть ее правой руки была туго замотана носовым платком, из-под которого сочилась кровь. Мать осторожно размотала платок. Картина, которую мы увидели, была ужасна. Большой палец правой руки держался у нее почти только на сухожилии – настолько глубоко порезала она его серпом, обращаться с которым у нее, естественно, большой сноровки не было… Каким-то чудом палец зажил, и пианизм ее не пострадал».²²

Раннее духовное и интеллектуальное развитие оказало влияние на всю ее жизнь. На семнадцатилетие родители подарили ей дневник. Он стал для девушки неким стимулом для упорядочения мыслей. Первая из них такая: «30 VIII 1916 г. – Приехала в Петроград и начинаю жить для искусства». Затем последовало не менее возвышенное заявление: «Я не утверждаю, что мой путь универсальный, я знаю, что есть и другие дороги. Но чувствую, что мне доступен лишь этот; все божественное, духовное впервые явилось мне через искусство, через одну ветвь его – музыку. Это мое призвание».²³ Так называемый Невельский дневник, написанный в Петрограде и в родном городе Марии, свидетельствует о ее интеллектуальных и духовных поисках в этот период становления личности.

Когда Юдиной исполнилось восемнадцать лет, она попала в водоворот революции и политических перемен. Учитывая ее происхождение и то, что она разделяла взгляды русской интеллигенции в последние тяжелые годы царизма, неудивительно, что Юдина с энтузиазмом встретила Февральскую революцию 1917 года и отречение царя. Она недавно поступила на петроградские женские бесплатные учительские курсы Лесгафта²⁴. Их преподаватели придерживались демократических взглядов и участвовали в политических волнениях. Юдину тоже охватил революционный пыл, захлестнувший Петроград. Тогда Россия впервые, на короткое время, почувствовала вкус демократии.

Когда в здание курсов Лесгафта явилась милиция с приказом прекратить их работу, Мария присоединилась к уличной толпе:

«В те дни, выйдя из дому, стихийно направилась с потоком людей и добрела и до района консерватории, и до курсов, о коих уже кое-что знала; там кипела – тоже стихийно – жизнь: кого-то кормили, кого-то вооружали, кого-то перевязывали, требовались люди грамотные, прыткие, храбрые… Я немедленно "пригодилась". В первом этаже, в одной из аудиторий, был склад оружия. Вооружали выпущенных из "Литовского замка" – тюрьмы поблизости. И я вооружала, кого мне велели; я подчинялась тоже стихийно и бездумно – велели что-то ради народа, стало быть, хорошо <. > Мне, между прочим, тоже выдали винтовку – заряженную – и научили обращению с нею: но она, негодная, все-таки однажды самосильно выстрелила, и, прошед сквозь четыре этажа, пуля, слава Богу, на 5-м никого не ранила! Меня не покарали, не наказали, только весь день дразнили, подшучивая – эх, мол, вояка! – и все-таки еще показали некие правила стрельбы – и все обошлось!»²⁵