Read the book: «Клуб гениальных психопатов. Странности и причуды великих и знаменитых»
© М. Котлярский, Е. Киселева, текст, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Он такой же, как мы, – только голый и без хвоста…
Редьярд Киплинг, «Маугли»
Он, как вы и я, совсем такой же…
Владимир Маяковский, «В. И. Ленин»
Они изменили мир – и сами стали его аномалией.
Гении, которые не ели, а ритуально потребляли. Творили на фоне бесконечных измен. Страдали от фобий, долгами жили, как искусством, и любили с разрушительной страстью. Среди них – и настоящие психопаты с улыбкой Будды, и хрупкие визионеры на грани нервного срыва.
Наша книга – экскурсия в Клуб гениальных психопатов. Здесь собрались политики с бредом величия, писатели с галлюцинациями, математики с неконтролируемой тягой к кофе…
Это рассказ о том, какой может быть гениальность – темной, пугающей, живой и неотразимой!
Предисловие к предисловию
Каждый творческий человек представляет собой дуальность или синтез противоречивых способностей.
Карл Густав Юнг
Когда мы говорим «гений», первое, что приходит в голову, – выдающийся интеллект, уникальные способности и прорывные идеи. Гений – это тот, кто знает и чувствует больше, глубже, шире. Но, с другой стороны, история гениальности – это всегда еще и история личностных парадоксов, эксцентричности, деструктивных привычек и нередко поведения, граничащего с рамками нормы или вовсе выходящего за них.
В научной и популярной психологии давно отмечается явление, которое называют либо парадоксом гениальности, либо синдромом Тора, – это идея, что высокий интеллект или исключительное творческое мышление нередко идут рука об руку с выраженной эмоциональной нестабильностью, обсессивно-компульсивными чертами, маниакальными эпизодами или даже признаками психических расстройств. Некоторые исследователи предполагают следующее: чтобы мыслить нестандартно, нужно быть нестандартным – не просто мыслить за рамками, а жить за пределами общепринятой нормы.
Исследования креативности и нейропсихологии творчества указывают на повышенную активность ассоциативного мышления у творчески одаренных людей. Однако с этим часто идут в комплекте сложности с регуляцией внимания, импульсивность, склонность к сверхценным идеям, а иногда – прямо выраженные психопатоподобные или аффективные симптомы. Это не мешает гению творить – наоборот, именно на этом пограничном напряжении рождаются наиболее смелые и масштабные идеи.
Поэтому – гениальные психопаты. Конечно, не в клиническом, оскорбительном или буквальном смысле слова «психопат», скорее как образ, собирательный и немного ироничный. Это метафора человека, у которого путь к идее проложен через ритуал, страсть или внутреннюю одержимость. Это люди, чья одаренность настолько высока, что требует особых условий – иногда странных, иногда трудных, но всегда напряженных.
Эта книга – о людях на грани. Между дисциплиной и навязчивостью, между одаренностью и манией, между повседневностью и культом творчества. Это история не диагнозов, а исключительности. Потому что, как показывает опыт, гениальность – далеко не всегда гармония. Гораздо чаще это несовершенство, доведенное до совершенства; совокупность противоречий, внезапно рождающая гармонию; миф, воплощенный в реальность.
…Есть старый, старый, потрепанный, как портфель, анекдот.
Группа людей, опасливо поглядывая друг на друга, стоит у края высокой крепостной стены. Никто не решается испытать судьбу, хотя обещаны немалые деньги тому, кто безо всяких приспособлений решится сигануть вниз.
Внезапно раздается крик, и чье-то тело стремительно летит с головокружительной высоты.
О чудо: счастливчик не разбивается вдребезги, на нем нет ни царапины. Его окружают многочисленные репортеры:
– Вы обладатель крупной суммы денег!
– Как вы решились прыгнуть?
– Как вы намерены распорядиться выигрышем?
– Вы чувствуете себя победителем?
Победитель отряхивается и грозит кулаком кому-то там, наверху:
– Ей-богу, я убью того, кто меня оттуда столкнул!
Увы, жизнь многих великих и знаменитых схожа с этим незамысловатым анекдотом: на тот или иной поступок, на ту или иную стезю их толкали фобии, странности характера или особенности организма, о которых они не знали, или знали, просто не могли с ними справиться. И, послушные зову страха и ужаса (перед чем-то или кем-то), летели «вниз», но… оказывались в конечном счете победителями.
У некоторых миг торжества был действительно мигом, а у кого-то растягивался на долгие годы – все зависело от места, времени и обстоятельств.
Чьи-то фобии или причуды были известны историкам и биографам, чьи-то оказывались глубоко скрытыми от праздных соглядатаев.
Создавая сей путеводитель, авторы преследовали одну, но весьма пламенную цель: доказать, что великие и знаменитые – как и все, слеплены из плоти и крови. И как знать, может, кто-то из читателей, примерив на себя изложенные в книге странности, обнаружит в себе зачатки собственной неповторимости?
Сие вовсе не возбраняется, и порукой тому – предлагаемый путеводитель.
Из двух зол – хронология и тематика – мы выбрали меньшее: тематику, что дало возможность искусно лавировать в бурном море людей и событий, не ориентируясь на строгую историческую последовательность.
Кроме того, одному из авторов пришлось стать истинным Вергилием в нашем путешествии: это Елена Киселева, психолог; именно она выведет читателей из лабиринта фактов и страстей на свет.
Предисловие. «Единица странностей и причуд»
Все мы иногда сходим с ума. А ты?
Альфред Хичкок
…Если бы существовала некая единица странностей и причуд великих и знаменитых, то, на наш взгляд, ее смело можно именовать «один Гоголь»: великий русский писатель являл собой истинное вместилище фобий и комплексов – от странного равнодушия к женщинам до патологического пристрастия к еде.
Кстати, последнее внимательно рассмотрел и проанализировал Михаил Зощенко в своей книге «Повесть о разуме».
«…Психика Гоголя, с чертами огромных противоречий, чрезвычайно сложна, – подчеркивает Зощенко. – И, видимо, добиться исчерпывающего анализа не представляется возможным без некоторых документов, каких мы не нашли в записях современников Гоголя…»
Изучив все имеющиеся в его распоряжении документы и источники, писатель поставил своему «коллеге» следующий диагноз: психоневроз.
«Черты этого психоневроза, – замечает он, – отчетливо видны на протяжении всей жизни Гоголя. Эти болезненные черты были замечены окружающими в раннем его детстве…»
Так что начнем с того, чем великий писатель был снедаем всю жизнь, – чревоугодия. Да и не он один…
Глава 1. Приятного аппетита
или «Вип-персоны» – гурманы, обжоры и противники здорового питания
Про тех, кто поглощал пищу не ради жизни, а ради культа: компульсивные гурманы, молчаливые анорексики и гении, питавшиеся тухлой рыбой и вдохновением.
Всем известен знаменитый немецкий афоризм Der Mensch ist, was er isst, что в переводе означает «Человек есть то, что он ест».
Фраза, выдернутая из рецензии немецкого философа Людвига Андреаса Фейербаха (1804–1872) на книгу немецкого философа и физиолога Якоба Молешотта (1822–1893) «Популярное учение о питательных продуктах» (1850), стала настолько крылатой, что живет века собственной жизнью, вне зависимости от автора и от его рецензии.
Можно вспомнить по случаю и афоризм Ильфа и Петрова: «Не делайте из еды культа» или Оскара Уайльда: «После хорошего обеда можно простить кого угодно, даже своих родственников…»
Но, как говорится, шутки в сторону.
Элвис Пресли на кушетке у психолога. Человек, который съел себя слишком быстро
We’re caught in a trap, I can’t walk out…
(«Мы попали в ловушку, я не могу из нее выйти…»)
из песни Suspicious Minds (1969) Элвис Пресли
Он был Королем – и умер… на унитазе с бургером в руке. Самый знаменитый человек XX века, голос Америки, который съел самого себя. Гений, пленник славы и человек, не выдержавший тяжести собственного мифа. Ушел в 42 – слишком рано, слишком странно…
Элвис Аарон Пресли (Elvis Aaron Presley) – американский певец и актер, родился 8 января 1935 года в Тьюпело, штат Миссисипи, умер 16 августа 1977 года в Мемфисе, штат Теннесси. Часто его называют Королем рок-н-ролла или просто Королем (The King). Он считается одним из самых влиятельных артистов XX века и символом американской поп-культуры.
«Эй, парень, возвращайся водить грузовик!»
После окончания школы в 1953 году Элвис устроился работать водителем в компанию Crown Electric в Мемфисе: развозил электротовары и одновременно мечтал о музыкальной карьере. Именно в это время он записал свою первую демозапись, якобы для матери, но на самом деле – чтобы его заметили.
Интересный исторический штрих: позже, когда он начал выступать, многие считали его движения на сцене слишком непристойными, и однажды его даже окликнули со сцены: «Эй, парень, возвращайся водить грузовик!» На это Элвис ответил не словами, а всем последующим триумфом – от звезды рок-н-ролла до вечного короля.
И именно с этого стартовал его путь к легенде.
Элвис начал свою карьеру в середине 1950-х годов, подписав контракт с лейблом Sun Records. Его стиль объединяет элементы кантри, блюза, госпела и ритм-энд-блюза, благодаря чему он стал одним из основоположников рок-н-ролла. Это Элвис Пресли спел Can’t Help Falling in Love, Jailhouse Rock, Love Me Tender, Hound Dog, Suspicious Minds, Heartbreak Hotel. Не все песни написаны лично им, но его стиль и исполнение заставляли их звучать по-новому.
Элвис Пресли производил на женщин впечатление почти гипнотическое – не просто сексуальное, а глубоко эмоциональное, инстинктивное, словно пробуждающее доисторическую память о герое, который и завоюет, и споет, и обнимет, и спасет. Его пластика и голос действовали на женскую аудиторию сильнее любого рационального аргумента: сочетание опасного и ранимого, почти мальчишеской нежности и животной телесности создавало образ мужчины, в которого не просто влюбляются – в котором ищут ответ на то, что такое желание. Он не столько нравился, сколько врезался в память – взглядом из-под ресниц, медленным движением бедер, голосом, в котором можно было утонуть, как в теплой ванне из молока и меда. При этом он никогда не был агрессивным – напротив, его сексуальность была, скорее, отражением, Элвис не навязывал себя, а словно спрашивал: «Ты хочешь, чтобы я был таким?» И женщины – тысячи, миллионы – хором отвечали: «Да, именно таким». Его обожали не только за красоту, а за то, что в нем чувствовалась внутренняя ранимая пустота – и многим хотелось ее заполнить. Элвис волновал, поскольку был не только мужчиной, но и большой эмоциональной проекцией – в нем можно было увидеть и любовника, и потерянного мальчика, и своего особенного кумира.
Элвис Пресли, если рассматривать его не как икону поп-культуры, а как человека с живой, пугающе уязвимой психикой, – это классический случай личности, раздавленной собственным мифом. Мы видим образ короля сцены, а за яркими комбинезонами, волнующими движениями бедер и миллионами влюбленных глаз, направленных на него, прятался человек с выраженной тревожностью, нарушенной идентичностью и, как ни парадоксально, глубокой потребностью быть безусловно любимым. Он родился в бедной семье, потерял брата-близнеца буквально при рождении, а позже – мать, с которой был связан болезненно тесной связью. Он рос внутри религиозного Юга, между строгим моральным кодом и ощущением собственной инаковости, – это внутреннее расщепление сделало его особенно чувствительным к оценке. Элвис был интровертным по сути и эксгибиционистом по долгу харизмы. Он не выбирал образ – образ выбрал его. И когда этот образ начал пожирать самого Пресли, психологическая защита приняла форму, которая поначалу казалась безобидной, – еда.
Она стала способом хоть на короткое время отменить «сцену», заглушить аплодисменты в голове, снять давление с роли, в которую он больше не верил. Его легендарный сэндвич с арахисом, бананом и беконом был одновременно и гастрономическим курьезом, и симптомом: как если бы через еду он пытался воссоздать иллюзию защищенного детства, которого не было.
Постепенно эти эпизоды утешения с помощью еды становились все более отчаянными, сопровождаясь медикаментозной седацией, сменами настроения, физическим разрушением. Элвис умер в туалете – факт, кажущийся почти гротескным, если не вспоминать, что он был один, в домашнем халате, в ожидании, что хоть сейчас ему позволено просто быть самим собой, а не Королем. И умер не от еды. А от невозможности быть самим собой.
Сильвия Плат на кушетке у психолога. Портрет гениальной обжоры
Я не помню, что именно ела, но уже после первого кусочка мне стало гораздо легче. И тогда мне пришло в голову, что все мои тревоги вполне могли возникнуть из той глубокой пустоты, что звенела во мне вместо желудка.
Сильвия Плат, «Под стеклянным колпаком»
Сильвия Плат была поэтессой. И женщиной. И печальной девочкой из Бостона, которая слишком много думала и – самое страшное – слишком тонко чувствовала все, что с ней происходило. Она родилась, как это часто бывает у героев нашей книги, с прямым доступом в ад: короткое замыкание между мозгом и чувствами, между бытием-в-мире и невозможностью это бытие вытерпеть.
Внешне она была весьма приличной: умница, красавица, умела стирать, жарить яичницу и цитировать английских метафизиков не моргнув глазом. Но внутри у нее жужжало что-то такое, не выключавшееся даже ночью. Потому она очень рано научилась разговаривать со злом внутри себя – стихами. А когда стихи не помогали, она ела. Или – не ела вовсе. Или пекла пирог, чтоб потом тихо выбросить его, не дожидаясь гостей. Контроль, боль, сахар, бессонница, стихи – все это у нее было связано в один узел. Развязывать нельзя: все развалится.
Когда у человека болит душа, он идет в кафе, пьет кофе и надеется, что пройдет. Когда болит душа у гения – он пишет роман и умирает. Сильвия Плат успела и то, и другое.
Ее единственная проза – «Под стеклянным колпаком» – это литературный эквивалент попытки самоубийства, в которой кто-то (пока еще) остался жив. С иронией, с девичьими платьями, с подложенной под голову подушкой – и с полным осознанием, как мало в мире воздуха. А посмертный сборник стихов «Ариэль» стал чем-то вроде поэтической записки на зеркале: вот вам, понимайте, пока не стало поздно.
Она не вписывалась – ни в светскую жизнь, ни в патриархальный уют, ни в профессию, ни в материнство. Даже в любовь – не вписывалась. Муж ее Тед Хьюз, тоже поэт, в какой-то момент ушел – и после этого Сильвия стала как бутылка, из которой вынули пробку; как шар, из которого вышел воздух.
Она писала – и пекла. Жаловалась в дневниках, что толстеет от тоски. Говорила, что ест не от голода, а чтобы «заглушить то, что шумит внутри». Обжорство? Да, наверное. Но это было переедание гения, который заедает бессилие собственной сверхчувствительности.
Сильвия Плат – икона гениальных обжор. Святая покровительница тех, кто слишком умен, слишком тонок, слишком чувствителен, чтобы спокойно жить. И слишком талантлив, чтобы просто исчезнуть незаметно…
Как человек чувствует – так он и ест.
А человек гениальный чувствует слишком – и ест, соответственно, странно. Беспорядочно, фетишистски, как в трансе или, наоборот, с патологической внимательностью к текстуре масла. Гении вообще с едой обращаются как с молитвой, с утешением или с оружием. Кто-то сосет вишни, замоченные в водке, кто-то прячет в шкафу медовые лепешки «на случай литературного припадка». Кто-то не ест неделями. Кто-то кормит свою музу лягушачьими лапками, а после блюет от чувства вины.
Каждому – своя гастрономическая инверсия. Потому что даже у гения желудок – продолжение души. Вот несколько совершенно реальных случаев. Смеяться не запрещается, но списки диагнозов лучше держать под рукой.
Аппетит к безумию: что ели (и как страдали) великие…
Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби1, на протяжении всего времени, что он работал, постоянно посасывал вишни, пропитанные водкой.
Джеймс Фенимор Купер в аналогичном случае держал при себе медовые лепешки, которые непрерывно ел.
Лорд Байрон не мог писать, не вдыхая запаха трюфелей. И потому, когда сидел за письменным столом, его карманы всегда были набиты именно трюфелями.
Оноре де Бальзак взял себе за правило: прежде чем садиться за письменный стол, выпивать как минимум 5–7 чашек кофе.
Также любителем хорошего кофе считался Вольтер: по свидетельству очевидцев, он в день мог употребить до 50 чашек этого напитка.
Чарльз Диккенс слыл педантом: во всяком случае, после каждых пятидесяти написанным им строчек педантично выпивал стакан горячей воды.
Николай Васильевич Гоголь, обращаясь к Николаю Данилевскому, называл ресторан не иначе как «храмом» и… даже «храмом жратвы». Те, кто знал его еще в отрочестве, вспоминали: «В карманах брюк у него постоянно имелся значительный запас всяких сладостей – конфет и пряников. И все это по временам, доставая оттуда, он жевал, не переставая, даже в классах во время занятий…»
Александр Дюма-отец слыл не только известным писателем, но и неистовым гурманом и обжорой. Обожая давать лукулловы пиры, он отличался и непревзойденным мастерством кулинара.
Говорят, попав в Россию, Дюма поселился у гражданской жены поэта Некрасова Авдотьи Панаевой. И тут, как говорится, писатель почувствовал себя в своей тарелке в прямом и переносном смысле слова: много гулял, ел, веселился. К каждому его приезду хозяйка готовила курник, который Дюма счел самым отменным русским блюдом. Авдотья Панаева была гостеприимной хозяйкой, но необузданное дружелюбие и аппетит французской знаменитости ее пугали. Для того чтобы раз и навсегда прекратить визиты Дюма, она решила его перекормить: ботвиньей, малосольными огурцами, поросенком с гречневой кашей и расстегаями, рыбой. И Дюма не пропускал ни одного блюда! Он съел все до последней крошки и попросил еще – этому человеку ничего не было страшно.
Авдотья Панаева записала в дневнике:
«Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы».
Агата Кристи, легендарная английская писательница, создавшая образ непревзойденного детектива Эркюля Пуаро, вспоминала, что с детства была склонна к обжорству: «Принимая во внимание количество пищи, которое я поглощала в детстве и юности (потому что всегда была голодна), просто не могу взять в толк, как мне удалось остаться такой тощей». 12-летней девочкой Агата Кристи даже соревновалась в «пищеварительной доблести» с 22-летним молодым человеком: «По части устричного супа он меня обгонял, но в остальном мы дышали друг другу в затылок. Мы оба ели сначала вареную индейку, потом жареную и четыре или пять кусков говяжьего филе. Потом мы принимались за сливовый пудинг, сладкий пирог и бисквит. После этого шли печенья, виноград, апельсины, сливы и засахаренные фрукты. И наконец, весь оставшийся день из кладовой приносили горстями шоколад разных сортов, кому что понравится».
Друг Пушкина, прекрасный поэт и остроумец Петр Вяземский писал: «Пушкин вовсе не был лакомка… но на иные вещи был ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он одним духом 20 персиков, купленных на Торжке. Моченым яблокам также доставалось изрядно». Пушкин был знаком и с популярной в его времена французской кухней и, тем не менее, любил простую, можно даже сказать деревенскую, русскую. «Гений чистой красоты» Анна Керн вспоминает, что мать Пушкина Надежда Осиповна заманивала сына к обеду печеным картофелем, «до которого Пушкин был большой охотник». Очень любил яблочный пирог, который готовили в доме его соседей Осиповых-Вульф. Ну а все блюда няни Пушкина ценились не только им самим, но и его друзьями. Из сладкого Александр Сергеевич очень любил варенье из крыжовника.
Иван Андреевич Крылов, баснописец, не просто любил поесть – это был обжора, не уступавший Дюма-отцу, а в чем-то даже его превосходивший. Об умении баснописца хорошо откушать ходили настоящие легенды, кстати, основанные на вполне реальных фактах. Крылов, к примеру, мог съесть в один присест до 30 блинов с икрой. А блины эти были «величиною в тарелку и толщиною в палец». Устриц съедал не менее 80 штук. Любил как «основательные» блюда – уху с расстегаями, жареную индейку, телячьи отбивные котлеты, поросенка под сметаной, так и съестные «мелочи» – огурчики, бруснику, сливы. Из напитков предпочитал квас. Интересно, что Крылов совершенно не наедался на царских обедах, после которых ехал потчеваться в ресторан, а дома его сразу ждал ужин. Конечно, разве мог он насытиться пятью ложками супа, пирожками размером с грецкий орех, крылышком индейки и десертом в пол-апельсина с желе и вареньем внутри?!
Светлейший фаворит Ее Величества Екатерины князь Григорий Александрович Потемкин держал посуду только из чистого серебра и чаны-кастрюли, куда входило по двадцать ведер жидкости. В них князю готовили, например, уху из аршинных (70 см) стерлядей и кронштадтских ершей.
Стол его считался в екатерининскую эпоху баснословным, а повара – «чудотворцами». В постный день подавали рыбные блюда, ни вкусом, ни запахом не отличимые от жаркого из дичи, баранины или свинины. Его повар-француз изобрел блюдо, ставшее в ту пору легендарным: «бомбу а-ля Сарданапал» – своеобразную котлету, сделанную из фарша всевозможной дичи. Особую слабость светлейший князь питал к гусиной печени. Повара размачивали ее в меду и молоке для увеличения размера. «Вулканизировали» до невероятного объема и свиную печень.
Жерар Депардье, у которого есть свой ресторан в Париже, если он не на съемках, всегда приходит проверить работу кухни, делая это единственно верным способом – снимает пробу. Подавая хозяину салат и сразу два блюда, повар знает, что тот обязательно попросит добавку.
– Я не считаю количество еды, которое съедаю за вечер, – говорит Депардье. – Иногда и кусок в горло не лезет, а иногда, когда у меня вдохновение, могу и пять блюд проглотить – я обжора и не вижу в этом ничего страшного. Мне нравится готовить, мне нравится пробовать то, что получается у меня и у других, и сытная пища будет последним, от чего откажусь, если здоровье станет совсем ни к черту.
Отто фон Бисмарк, канцлер Германии, как выясняется, тоже был не дурак закусить. И слава эта не уступала его политической славе. К примеру, в меню ресторанов и в поваренных книгах встречаются филе морского языка а-ля Бисмарк и одноименный рулет (Bismarckkeiche). Даже в Италии еще при жизни «железного канцлера» вошел в моду его любимый говяжий стейк с глазуньей из двух яиц – bistecca alle Bismarck.
Уинстон Черчилль, судя по фотографиям, питался неплохо. Скажем, историкам удалось раздобыть некое меню, которое относится ко времени официального визита британского премьер-министра в США в июне 1954 года.
Завтрак на борту самолета не понравился Черчиллю, и он заказал еду на свой вкус. Две смены блюд должны были подаваться на разных подносах.
Первая часть завтрака включала яйцо пашот, тост с ягодным джемом и сливочным маслом, чашку кофе с молоком, стакан холодного молока, холодного цыпленка или мясо. На втором подносе премьер ожидал увидеть: свежий грейпфрут, стакан свежевыжатого апельсинового сока, виски с содовой и неизменную сигару.
А вот что из себя представлял обед, которым потчевали Черчилля: на закуску – филе целиком запеченного лосося с гарниром из креветок под чесночным соусом. Основное блюдо – жареная оленина с паштетом из гусиной печенки и соусом из трюфелей.
