Read the book: «Нарративный подход к работе с травмой и последствиями насилия», page 4

Экстернализация проблемы

В 1984 году М. Уайт публикует статью с провокативным названием, которое переводится примерно так: «Псевдоэнкопрез: от провалов к победе, от порочного круга к виртуозному» (White, 1984). В ней он предлагает новый подход к проблеме хронического энкопреза (недержания кала) у детей – подход, который приносит столь удивительные результаты, что Майкл в шутку говорит, что это, должно быть, «псевдоэнкопрез» (ведь не может же так быстро исчезнуть настоящий энкопрез). В своей работе он опирается на принципы экстернализации.

Экстернализация – это способ рассмотрения проблем, предполагающий отделение их от человека. В этом процессе проблема выступает как своего рода отдельная сущность, внешняя по отношению к человеку или семье. То есть проблема объективизируется и персонифицируется. Она перестает рассматриваться как нечто внутренне присущее человеку и тем самым становится менее фиксированной, менее ограничивающей (White, Epston, 1991). Такой взгляд выражен в известном высказывании: «Человек – это не проблема; проблема – это проблема».

Итак, проблеме дается отдельное имя, и она исследуется как внешняя по отношению к человеку сущность – обсуждается, когда она появилась в жизни человека, какие задачи преследует, какие уловки и приемы использует для достижения своих целей, какие у нее есть союзники, какое влияние она оказывает на жизнь человека и семьи и так далее. И наоборот – как человек ведет себя по отношению к ней.

Принципы экстернализации были разработаны М. Уайтом в 1980-х гг. в ходе терапевтической работы с семьями в детской психиатрической больнице. На формирование этих принципов также оказала влияние работа с людьми с диагнозом «шизофрения». Впоследствии оказалось, что этот подход применим к работе с самым широким спектром проблем.

Экстернализация означает, что любой проблематичный опыт (включающий переживания и эмоции, идеи и убеждения, ощущения и телесность) может быть вынесен вовне. Таким образом ставится под сомнение его статус как «ядра идентичности», как «истины» о человеке и т. п. Здесь мы вспоминаем Фуко: когда люди отделяют себя от проблемы, они бросают вызов практикам овеществления, объективизации себя. Интернализующий дискурс, размещающий проблемы внутри человека, в его теле – культурно-специфический для западной культуры, где он получил развитие примерно в последние 300 лет. Применяя экстернализующий принцип, мы отступаем от этого мировоззрения. Важно, что тем самым мы открываем пространство для того, чтобы увидеть связь проблемы с социальным контекстом, с культурными и политическими практиками. Давайте проиллюстрируем эти два способа мышления – интернализующий и экстернализующий – при помощи двух рефлексивных упражнений.

Упражнение 1. Это упражнение из книги Джилл Фридман и Джина Комбса «Социальное конструирование предпочитаемых реальностей» (Freedman, Combs, 1996, p. 49–50). Я приведу здесь буквальный перевод авторского текста. Джилл Фридман пишет: «Поворотной точкой для меня в освоении умения объективизировать и экстернализировать проблемы стала экстернализующая беседа с самой собой. Я некоторое время думала о себе как о стеснительном человеке. Однажды, когда я пребывала в беспокойстве по поводу предстоящего многолюдного события, я решила поговорить с собой о том, как стеснительность влияет на мою жизнь. Было отчетливо заметно, что, когда я смогла изменить фокус восприятия – это не я являюсь стеснительной, а стеснительность охватывает меня в социальных ситуациях – мне стало гораздо проще достигать подобных изменений в работе с другими. Это открытие подтолкнуло нас предложить следующее упражнение. Можете рассматривать его как мысленный эксперимент.

Выберите черту характера, качество, которое, как вам кажется, чересчур у вас выражена. Убедитесь, что она сформулирована в форме прилагательного – например, «злая/злой», «конкурентная/конкурентный», «виноватая/виноватый» или «придирчивая/придирчивый». В приведенном ниже списке вопросов подставляйте это качество или черту на место «Х» и отвечайте себе на них.

– Как вы стали Х?

– По отношению к чему вы более всего Х?

– Какого рода вещи обычно приводят к тому, что вы становитесь Х?

– Когда вы Х, что вы делаете такого, чего не стали бы делать, не будь вы Х?

– К каким последствиям в вашей жизни и отношениях приводит то, что вы Х?

– Какие ваши текущие сложности проистекают из того, что вы Х?

– Как ваш образ себя отличается, когда вы Х?

– Если бы каким-то чудом вы проснулись однажды утром и больше не были Х, как вам кажется, отличалась бы ваша жизнь от нынешней?

Обратите внимание на общий эффект от ответа на эти вопросы. Как вы себя чувствуете? Что в отношении этой черты (качества) кажется возможным, а что нет? Какое будущее ждет эту черту?

Теперь оставьте в прошлом то, что вы только что делали. Возьмите то же самое качество и переделайте его в существительное. Например, если «Х» была «соревновательная/соревновательный», пусть теперь будет «соревновательность»; «злая/злой» теперь будет звучать как «злость». В приведенных далее вопросах подставляйте это существительное вместо «У». Ответьте себе на эти вопросы.

– Что сделало вас уязвимой/уязвимым так, что У может быть способным доминировать в вашей жизни?

– В каких ситуациях У с большей вероятностью берет верх?

– Какого рода ситуации чаще всего приводят к тому, что У может возникнуть и охватить вас?

– Что У заставляет вас делать такого, что не соответствует вашим побуждениям?

– Какое влияние У оказывает на вашу жизнь и взаимоотношения?

– Каким образом У привело вас к тем сложностям, которые вы сейчас переживаете?

– Заслоняет ли У от вас какие-то возможности или ваши способности, или вы можете видеть их, несмотря на У?

– Были ли времена, когда вы могли лучшим образом обходиться с У? Времена, когда У могло бы взять верх, но вы не дали ему это сделать?

Теперь отметьте общий эффект от этих вопросов. Как вы себя чувствуете? Что выглядит возможным в отношении У, а что нет? Каким вы видите будущее У?

Вернитесь к своему опыту с Х. В чем разница между этими опытами? Превращая качество или черту в существительное У, начали ли вы рассматривать его как объект; и, отвечая на вопросы, начали ли вы экстернализировать этот объект? Было ли это полезным в отношении этого качества или черты?»

В ходе выполнения этого упражнения вы могли заметить, что интернализация и экстернализация различаются уже на уровне называния: используем мы прилагательное или существительное для обозначения проблемы. Нарративная практика (как и постструктуралистская философия) внимательна к языку. Предполагается, что язык не просто описывает реальность – он одновременно ее конструирует; и что язык не нейтрален – он является территорией политических отношений. Процедура обозначения (например, постановка диагноза) – это операция власти. Предоставляя людям право самим выбирать имя для своей проблемы, мы приглашаем их в позицию большей экспертности по отношению к своей жизни.

Упражнение 2. Это перевод упражнения из «Заметок к воркшопам» М. Уайта (White, 2005). Процедура была задумана как обучающая и предлагалась участникам групп. В обучающем контексте упражнение предполагает работу в тройках: один человек выступает в роли проблемы, другой – в роли человека, столкнувшегося с данной проблемой (и, возможно, в его реальности так и есть), и третий – в роли терапевта.

В контексте книги мы предлагаем рассмотреть его как способ самоисследования. Выберите, пожалуйста, проблему, назовите ее как-то и отвечайте на вопросы от ее лица. Сначала расспросите «проблему» о ее успехах; затем – о поражениях.

Часть первая. Проблемы – существа очень хвастливые и самолюбивые, стоит лишь начать расспрашивать их об их успехах, как они спешат «выложить все свои карты». Однако нам важно исследовать их, а не пытаться исправить. Нам важно просто посмотреть на жизнь проблем, увидеть их идентичность.

Итак, в первой части упражнения исследуются успехи и достижения конкретной проблемы. В этом вам могут помочь следующие вопросы.

– Как эта проблема влияет на различные сферы вашей жизни? Например, на ваши отношения с другими людьми, на ваши чувства и мысли; на ваше представление о том, что вы за человек и как обходитесь с собственной жизнью и т. п.

– К каким стратегиям, хитростям и уловкам прибегает проблема, чтобы занять главенствующую позицию в вашей жизни?

– Благодаря чему проблеме удается преуменьшать и обесценивать ваши знания и навыки? Каким образом ей удается так авторитетно высказываться?

– Когда проблема пытается управлять вашей жизнью, какова ее цель? Чего она хочет добиться?

– Очевидно, что есть кто-то, кто находится на стороне проблемы в ее попытках управлять вами. Как вы думаете, кто это может быть?

– Если проблема почувствует, что ее влияние на вас слабеет, то как вы думаете – каков ее план Б? Что она может предпринять, чтобы удержать свои позиции?

Часть вторая. Как бы им ни хотелось произвести такое впечатление, проблемы никогда не бывают успешны в ста процентах случаев. В этой части упражнения, несмотря на предшествующую браваду, проблемы начинают постепенно признаваться в своих поражениях. Для этого имеет смысл обратить внимание на следующие сферы вашей жизни:

– на жизненные территории, на которые у вас есть определенное влияние – несмотря на то, что проблема пытается полностью завладеть вами;

– на освоенные вами контртехники, контрстратегии и уловки, которые иногда помогают «вставить проблеме палки в колеса»;

– на ваши особые качества, знания и навыки, которые даже проблема не может преуменьшать или отрицать. Вспомните, что вы говорите самому себе в те моменты, когда проблема пытается захватить вашу жизнь;

– на ваши ценности и предпочтения (добровольно взятые обязательства; приверженность), которыми вы руководствуетесь, когда пытаетесь пресечь попытки проблемы доминировать в вашей жизни;

– на наличие в вашей жизни людей, находящихся «на вашей стороне». Может быть, это близкие, родственники, знакомые, учителя, коллеги и т. п. Какова роль каждого из них в вашем сопротивлении проблеме;

– на доступные вам возможности воспользоваться слабостями проблемы и вернуть себе потерянные территории собственной жизни.

Эта часть упражнения может быть довольно деморализующей для проблемы. Возможно, она будет обескуражена.

Часть третья (рефлексивная). Насколько одинаково или по-разному вы чувствовали себя на разных этапах этого упражнения? Каково вам было говорить от имени проблемы в первой части упражнения и во второй? Насколько точно вам удалось ее прочувствовать?

В этом упражнении расспрашивание сосредоточено на «картировании» приемов влияния – сначала влияния проблемы на жизнь человека, а затем – влияния человека на жизнь проблемы. Это важная часть экстернализующих бесед, позволяющая проследить взаимосвязи и выстроить некоторую дистанцию между собой и проблемой. Вопросы о «союзниках проблемы» приглашают к размышлениям о поддерживающих ее социальных контекстах – таким образом, вместо локализации внутри человека проблема размещается в культурном и политическом пространстве.

Применительно к теме нашей книги мы продолжим говорить об экстернализации в главе 7. Часто после пережитого насилия у людей могут возникать представления о себе как о «никчемном», «испорченном» человеке: «Я ужасна. Я заслужила насилие, я его получила. Никто из людей не подвергается насилию без того, чтобы позволить этому произойти, без того, чтобы они сами этого хотели» (White, 1995). В этом ловушка, описанная Фуко: то, что происходило в социальном контексте, превращается в атрибуты внутреннего устройства; локус насилия интернализуется, и представления о собственном «Я» становятся инструментом власти. Таким образом, экстернализация помогает ощутить, что подобные выводы являются результатом насилия, а не абсолютной объективной истиной.

Итак, экстернализующие беседы при своей внешней простоте и иронии представляют собой довольно радикальный переворот в терапевтическом мышлении. Они означают отказ от идеи, что путь к решению проблемы лежит через обязательный поиск ее причин. Они предполагают отказ от идеи «вторичной выгоды» для человека или семьи – у проблемы может вообще не быть никаких позитивных эффектов. И, конечно, они предлагают де-объективизировать человека и объективизировать саму проблему; ре-политизировать то, что было де-политизировано.

С позиции нарративного подхода (можно было бы сказать, конструкционистской позиции) любая беседа – это акт конструирования. Поэтому с самого начала мы должны отдавать себе отчет о том, как можно обсуждать проблемы так, чтобы это укрепляло и поддерживало человека. Экстернализация, как правило, дает возможность делать это.

Что же делать потом, когда проблема экстернализована и в достаточной мере исследована таким образом?

Метафора нарратива

К концу 1980-х годов в фокус внимания Майкла Уайта (с подачи Шерил Уайт и Дэвида Эпстона) попадает метафора нарратива (White, Epston, 1990). Это было вполне в духе времени: в тот момент отмечался так называемый «нарративный поворот» в гуманитарных науках. И хотя применительно к терапии эта метафора стала использоваться позже, чем экстернализация, именно она дала название подходу.

Давайте сначала разберемся с тем, почему «метафора». Применение здесь этого слова не имеет отношения к принятой в психотерапевтическом процессе «работе с образами и метафорами», оно отсылает нас в большей степени к процессам познания. Когда психология формировалась как область знания, идеалом познания выступали естественные науки, наиболее соответствовавшие канонам позитивизма. И для новой, формирующейся области были заимствованы термины из них. Так, понятия «терапия», «патология» или «травма» перекочевали из медицины; «вытеснение» или «защитные механизмы» – из инженерии; представления о «саморегуляции» или «личностном росте» проистекают из описания биологических процессов. Но все эти термины используются как метафорические: на психическое переносятся известные в другой дисциплине качества и свойства. Позже мы забываем об условности данных терминов и начинаем ими пользоваться как чем-то само собой разумеющимся.

В зависимости от того, внутри какой метафоры мы находимся, мы по-разному описываем причину проблем и пути ее решения. Если мы считаем, что душевное устройство человека – это механизм, то проблема описывается в терминах «поломки» или «повреждения», «неэффективности» или «недееспособности», а решение понимается как «поиск причин», «починка», «корректировка». Если психика подобна организму, то проблема описывается как набор «симптомов» и «патологий», а решение осуществляется через диагностику, воздействие на очаг патологии или его удаление. Во всех этих случаях проблема идентифицируется как локализованная внутри человека, а психолог выступает внешним экспертом – классифицирующим, диагностирующим и осуществляющим соответствующие «интервенции». В семейной терапии используются метафоры системы, коммуникации – рассматривается уже не отдельный человек, но семья, которая понимается как система. Создатели нарративной терапии предложили брать модели не из естественных наук, а из гуманитарных. Одной из них и стала метафора нарратива, истории. Давайте посмотрим на то, как в таком случае видится проблема и ее решение.

Что же это значит – выбрать «нарратив» в качестве метафоры для терапии, ведь мы имеем дело с повествованием в большинстве терапевтических подходов? Да, но в нарративной терапии на первый план выводится сам процесс конструирования историй о себе и мире, что может быть не так просто, поскольку мы живем среди историй и не обращаем внимания на то, что это «истории», мы не отделяем их от жизни как таковой. Как говорил Брунер, «рыба в последнюю очередь заметит воду» (Брунер, 2005). Для мыслителей того времени было важно провести это различение. Здесь нам вспоминается «карта не есть территория» (А. Коржибски) – нарратив становится своего рода картой, имеющей темпоральное измерение (White, Epston, 1990).

Обращаясь к метафоре нарратива, мы исходим из того, что людям недоступно напрямую знание о мире и собственной жизни: мы не можем охватить весь массив своего опыта. Мы вынуждены каким-то образом организовывать этот опыт и интерпретировать его. Структура истории помогает это осуществить: история становится рамкой, способом схватывания определенной части опыта и помогает придать ему некий смысл. При этом приписываемый смысл оказывает реальное влияние на нашу жизнь – направляет восприятие реальности и определяет наши будущие поступки. И в этом есть потенциал к изменениям, который интересен нам в контексте психотерапии. Для того чтобы проиллюстрировать этот процесс, мы обычно показываем вот такие рисунки.

Стрелка обозначает время: когда мы мыслим нарративами, мы исходим из концепции линейного времени, где есть прошлое, настоящее и будущее. Точки – события, единицы опыта. Их может быть бесконечное множество: что-то мы не выделяем как событие, что-то мелькает и уходит в забвение… Удерживать неструктурированный объем опыта невозможно – обычным человеческим сознанием мы не можем охватить его весь сразу. Для того чтобы иметь возможность как-то оперировать собственным опытом, мы структурируем его посредством историй.

История включает несколько расположенных во времени событий и предполагает смысловую связь между ними. При этом выбор самих событий, как правило, происходит неосознанно. Видя перед собой историю, мы получаем доступ к этой части опыта и сопутствующее ему чувство осмысленности и связности собственной жизни.

При этом множество других точек остаются за рамками отдельной истории. Жизненный опыт всегда богаче и многообразнее, никакой нарратив не вмещает его полностью. Нарративное структурирование требует отбора, в ходе которого мы отсекаем множество событий. Большая часть нашего опыта так и остается неоформленной и нерассказанной.

Бывает так, что, воспринимая свою жизнь привычным образом как определенную историю, человек по какой-то причине выводит на первый план иные события, и тогда складываются другие истории.

Наша жизнь полиисторична: в ней можно различить множество историй; когда-то мы видим одни из них, когда-то – другие. Из-за этого может возникать чувство несоответствия, выпадения, противоречий; в целом, привести все в достаточно согласованный вид – это непростой труд.

Одно и то же событие может войти в разные истории и в зависимости от контекста получить новое прочтение. Такая смысловая целостность, где отдельные события влияют на всю историю, а история как целое влияет на интерпретацию отдельных событий – это одно из свойств историй. Поэтому бывает так, что после каких-то новых событий в жизни то, что происходило раньше, может выглядеть по-другому, приобретать новый смысл. Истории открыты, несовершенны, они находятся в непрерывном процессе сочинения их человеком в диалоге с другими и самим собой.

Также из этого следует, что интерпретация текущих событий в той же степени формируется будущим, как и предопределена прошлым. Цели и мечты, фантазии о возможном будущем могут также лечь в основу для создания новых историй.

Нарративы не нейтральны, они по-разному влияют на жизнь людей. Смысл, который люди приписывает опыту, определяет их поведение. Слово «история» иногда ассоциируется с чем-то абстрактным, поэтому мне нравятся другие варианты названия, которые предлагают Уайт и Эпстон, – «перформанс», «поведенческий текст» (White, Epston, 1990). Эти слова подсвечивают неразрывную связь историй с действием. Интерпретируя свой опыт посредством определенных историй, мы продолжаем воплощать их – поэтому истории конститутивны, то есть они придают определенную форму человеческой жизни и общественной организации. Мы одновременно и рассказчики, и действующие лица этих разворачивающихся драм. Таким образом, исходя из этой метафоры, форму жизни и отношений (и возникающие проблемы) определяет нарратив/перформанс, а не лежащая в основе человека или семьи базовая структура или патология.

Истории, которые мы (порой незаметно для самих себя) выбираем для описания своей жизни, мы заимствуем из той культуры, которой мы принадлежим: из репертуара доступных нам историй, услышанных или прочитанных где-либо. И, в свою очередь, рассказывая кому-то истории о себе, мы влияем на других людей, формируем социальные отношения и культуру. Очевидно, что истории становятся инструментом влияния: тот, кто обладает правом интерпретировать события и формировать нарративы, наделен властью; он может направлять действия людей в определенное русло.

Что это значит для нашей работы, какие практические выводы из этого следуют? Если люди обращаются за помощью, значит, их способы действовать и способы мыслить о жизни для них не оптимальны. Люди выделяют в массиве событий и проживают такие истории, которые не соответствуют их предпочтениям или ценностям. При этом истории не распознаются как истории, они представляются истиной и исключают возможные альтернативы. Такие нарративы мы обычно называем «проблемными историями» или «доминирующими историями».

Мы говорили о том, что вследствие опыта встречи с насилием люди могут делать негативные выводы о себе. Эти выводы принимают форму историй: люди живут с негативной историей о самих себе как о «беспомощных», или «ужасных», или не имеющих права на что-то хорошее, и вследствие этого могут совершать саморазрушительные действия самого разного характера. А эти действия, в свою очередь, подтверждают эти истории. В ходе экстернализующих бесед насилие и его последствия могут быть названы и описаны более ясно, и таким образом может поменяться сам сюжет – теперь это могут быть уже не истории о личной виновности, а истории о подавлении, эксплуатации, несправедливости и так далее. И в этих новых историях у человека появляется возможность заметить другие аспекты своей жизни – увидеть себя как человека, который смог пережить тяжелый опыт, который отстаивал себя, который смог сохранить приверженность чему-то важному, который смог прекратить насилие и т. п. Работа нарративного терапевта представляет собой обращение к оказавшимся за пределами доминирующей истории действиям и событиям и создание на их основе других, более плодотворных сюжетов. Эти события, не вошедшие в «проблемную историю», получили название «уникальных эпизодов» (термин заимствован у И. Гоффмана). Новые истории, которые создаются в процессе работы, мы называем «альтернативными историями» или «предпочитаемыми историями» (то есть в большей степени отражающими предпочтения и ценности человека). Мы стремимся построить работу таким образом, чтобы в процессе интерпретации своего опыта человек приобретал больше власти и влияния и занимал таким образом экспертную, авторскую позицию относительно своей жизни.

Важно отметить: концепт полиисторичности не означает, что есть несколько равноценных взглядов на жизнь, и, если что-то вызывает страдание, надо «просто поменять точку зрения», взглянуть «с другой стороны». Нарративный подход – это не то же самое, что рефрейминг, предлагающий заменить смысл с негативного на позитивный («стакан наполовину полон» и т. д.). Полиисторичность не предполагает, что все истории одинаковы и ни одна не лучше и не хуже, чем другие. С позиций нарративного подхода нас интересуют в первую очередь практические последствия разных историй, их влияние на жизнь людей. Идея полиисторичности не предполагает морального релятивизма, где нет опор для этического различения, напротив – подчеркивается ответственность за результаты терапевтической работы, за ее влияние на жизни обратившихся за помощью людей. При таком рассмотрении каждый акт рассказывания своей истории – это одновременно конструирование ее. Терапевт наделяется ответственностью за то, какая история прозвучит, а какая останется неуслышанной, незасвидетельствованной; в создание каких смыслов будет сделан вклад. В нарративном подходе разработаны разные опоры для процесса конструирования истории, и одна из них – модель двух ландшафтов.