Read the book: «Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа»

Издание 2-е, перераб., доп.

© ООО Издательство "Питер", 2021

Вступление

7 января 1946 года на Нюрнбергском процессе состоялся допрос обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Зелевского¹. Этот эсэсовский генерал оказался едва ли не самым везучим палачом среди всех, кто подвизался на службе у Третьего рейха. Несмотря на то что руки его по локоть были в крови, перед международным трибуналом он предстал не как подсудимый, а как свидетель обвинения. Бах-Зелевский – наместник Генриха Гиммлера в Белоруссии и Центральной России, который методично уничтожал евреев и рьяно сжигал деревни со всем населением, сдался американской армии и сразу же изъявил готовность сотрудничать. Его пощадили – в обмен на откровенные показания против элиты нацистской Германии. И среди прочего бывший обергруппенфюрер сообщил о совещании в замке Вевельсбург, состоявшемся незадолго до начала войны против Советского Союза: на этой встрече глава СС сказал своим ближайшим соратникам, что «целью похода на Россию является сокращение числа славян на 30 миллионов человек»².

По понятным причинам эти показания вызвали особый интерес у советской стороны. На прямой вопрос прокурора Юрия Покровского, выполнялась ли истребительная установка Гиммлера под прикрытием антипартизанских операций, свидетель ответил утвердительно: «Я считаю, что эти методы действительно привели бы к истреблению 30 миллионов, если бы их продолжали применять»³. Гитлер и Гиммлер были уже мертвы, и обвинители пытались добиться подтверждения сенсационной информации от главного нациста, сидевшего на нюрнбергской скамье подсудимых, – Германа Геринга, бывшего преемника фюрера, руководителя военной экономики и люфтваффе. Тот, однако, не собирался ни в чём признаваться. Защитная тактика рейхсмаршала заключалась в том, чтобы, во-первых, ловить своих противников на противоречиях и раздувать неточности в их речах, во-вторых, валить все очевидные преступления на покойных соратников и, наконец, не признавать ничего, под чем не стояла бы его подпись. С помощью этих уловок Геринг отправил в нокдаун американского прокурора Роберта Джексона, который во время допроса «наци № 2» допустил ряд ошибок. В частности, Джексон попытался уличить своего визави в поджоге рейхстага в 1933 году: версия обвинения – ложная, как полагает большинство современных историков⁴, – состояла в том, что это была нацистская провокация с целью возложить ответственность за пожар на коммунистов, разгромить их и установить в стране гитлеровскую диктатуру. Обвинитель от США ссылался на показания генерала Франца Гальдера, который якобы слышал, как в 1942 году, во время завтрака у фюрера, Геринг сказал: «Единственный человек, который действительно знает рейхстаг, – это я, потому что я поджёг его!»⁵. Это свидетельство ничуть не смутило рейхсмаршала, который спокойно ответил, что подобного разговора не было, и потребовал очной ставки с Гальдером (она так и не состоялась). Дав понять, что американский свидетель – лжец, экс-преемник фюрера через несколько секунд намекнул на то, что он ещё и бездарь. На вопрос Джексона, знает ли он, кто такой Гальдер и какой пост занимал этот человек, рейхсмаршал язвительно ответил: «Он был начальником штаба сухопутных войск. Когда началась война, я беспрестанно указывал фюреру, что он должен взять себе такого начальника штаба, который что-то понимает в военных делах»⁶. Обвинитель не нашёлся, чем парировать этот выпад. На следующий день газеты вышли с заголовками о моральной победе Геринга.

Британский и советский прокуроры, Дэвид Максвелл-Файф и Роман Руденко, вернули инициативу обвинению и поставили Геринга в тупик убийственными документами о тотальном разграблении советских земель под бдительным контролем обвиняемого. Рейхсмаршал был уличён в планировании захвата восточных территорий и закабалении миллионов людей в фактические рабство (термин «рабство» Геринг отвергал, предпочитая словосочетание «принудительный труд»). Однако вопрос о тридцати миллионах, подлежавших уничтожению в ходе войны на Востоке, повис в воздухе. Когда Руденко завёл разговор на эту тему, нацист, образно говоря, развёл руками: об истреблении славян говорил Гиммлер, а не он. Кроме того, это «был не приказ, это была всего лишь речь». Руденко, к его чести, этим не удовлетворился. Он заговорил о том, что в нацистской Германии имелся единый руководящий центр – Гитлер и его ближайшее окружение, в том числе правая рука фюрера – Геринг. Мог ли Гиммлер самостоятельно давать указание об уничтожении славян, без ведома фюрера или его преемника?⁷

Роман Андреевич ставил вопросы остро и в целом верно. Однако в распоряжении советского обвинителя было не так много показаний или документов, подтверждающих план истребления. Это позволило Герингу постоянно твердить одно и то же: «Нет. Не знаю. Мне ничего не известно о таком указании или распоряжении»⁸.

Тогда, в Нюрнберге, рейхсмаршалу удалось уйти от этой опасной для него темы. Накопленных доказательств с лихвой хватило, чтобы приговорить Геринга к петле как военного преступника, но геноцид советского народа – массовое уничтожение, умышленное заблаговременно – не был расследован до конца. Печально, что обвинение не задалось вопросом, почему в речи Гиммлера фигурировали именно тридцать миллионов славян. Почему не десять, не пятьдесят, не семьдесят? Это соображение уже в 1946 году могло бы привести следователей к бывшему министру сельского хозяйства и продовольствия Герберту Бакке, подчинённому Геринга и другу Гиммлера, который пролил бы свет на предвоенное планирование массового истребления. Увы, этого не произошло.

Впрочем, осуждать за это Руденко и других советских прокуроров, конечно, не стоит: процесс над нацистами готовился в авральном режиме, а преступления их были столь многочисленны, что на многое просто не хватало сил и времени. Но факт остаётся фактом: в Нюрнберге замысел уничтожения народов Советского Союза (за исключением еврейского) окончательно вскрыт и описан не был.

А между тем главный подсудимый на процессе отчаянно лгал, пытаясь спасти свою жизнь. На самом деле он прекрасно знал, откуда взялась установка Гиммлера. Ему был хорошо известен источник цифры в тридцать миллионов. Он сам называл её – обозначая масштабы истребления – министру иностранных дел Италии графу Галеаццо Чиано в ноябре 1941 года⁹. Он был одним из вдохновителей и творцов чудовищной истребительной политики.

О том, как она зрела и чем обернулась, написана данная книга.

* * *

Агрессию Германии против Советского Союза можно рассматривать под разными углами. Несомненно, она была идеологической войной, схваткой между двумя противоположными социальными системами, нацизмом и коммунизмом. Но вместе с тем эта война на уничтожение была последней – во всяком случае на данный момент – крупной колониальной войной, что часто уходит от сознания наших современников. Атакуя противника на Востоке, нацисты видели себя белыми господами, которых история бросила в сражение против дикарей, возглавляемых жестокими еврейскими вождями. Это может вызвать недоумение: дикари не воюют на танках ИС и Т-34, у них нет «Катюш» и пистолетов-пулемётов Шпагина – ППШ, они не берут европейские столицы и не водружают свои знамёна (есть ли у дикарей вообще знамёна?) над зданием вражеского парламента. Но всё это послезнание, совершенно непредставимое для Гитлера и его окружения до начала похода на Восток. Тогда, в июне 1941 года, коренной житель СССР представлялся берлинским бонзам кем-то вроде индейца или аборигена Австралии, который лишь по недоразумению владеет землёй, что «велика и обильна». Они были уверены, что человек культуры и цивилизации, человек из «расы господ», как называла германцев нацистская терминология, сможет легко забрать эту землю себе, вышвырнув с неё туземцев. Гитлер и Гиммлер не случайно были адептами расовой теории: она помогала представить жителей Востока нелюдями, уничтожать которых не преступление.

В этой книге я предлагаю взгляд на события той войны, который многим покажется неожиданным, но далее будет представлена целая россыпь доказательств в его пользу. Я рассматриваю эту Vernichtungskrieg не как уникальное событие, а как частный случай поселенческого колониализма – попытки захвата территории с целью заселения её колонизаторами и – соответственно – очищения от коренного народа. Эта стратегия применялась и ранее: она была успешно воплощена в жизнь при покорении европейцами Тасмании, Австралии и Северной Америки. Гитлер не только знал об этом; он взирал на эти события как на истории успеха. Его новация заключалась только в том, что он решил применить старые приёмы к землям и народам Европы и при максимальном участии своего тоталитарного государства.

Эти чисто колониальные соображения, сплетаясь с экономическими (конкуренция за ресурсы) и военно-демографическими («нас 90 миллионов, а советских – 190»), привели к тому, что накануне вторжения у нацистов имелась чудовищная программа геноцида, согласованная всеми высшими фигурами Третьего рейха. В том числе Германом Герингом, который так убедительно изображал неведение перед высоким судом. Уничтожение советских военнопленных, блокада Ленинграда, искусственно созданный голод в городах, истребительные карательные операции и – отчасти – холокост, как будет показано далее, базировались на одном фундаменте, были звеньями одной цепи и результатом единых установок. И это только то, что удалось подчинённым фюрера. А ведь их планы включали и другие злодеяния вроде программы массовой стерилизации для восточных народов или блокады Москвы. О них мало кто слышал по той причине, что эти замыслы остались на бумаге, в приказах военного командования или отчётах эсэсовских медиков из Освенцима. Но они были.

В Советском Союзе наличие планов истребления советских людей в широком смысле этого словосочетания никогда не подвергалось сомнению. Действия нацистов по отношению ко всему населению нашей страны называли геноцидом классики изучения гитлеровской агрессии В.И. Дашичев¹⁰ и Л.А. Безыменский¹¹. Однако советские историки этот факт предпочитали скорее констатировать, нежели исследовать. Работы c детальным описанием нацистской стратегии истребления народов Советского Союза были чрезвычайно редки. Наиболее пространный текст по теме написали Д. Мельников и Л. Чёрная в шестой главе своей книги «Империя смерти», но его сложно признать особенно удачным¹². В качестве главного доказательства истребительного умысла фашистов исследователи выставили записку «Замечания и предложения по плану “Ост”», написанную в апреле 1942 года влиятельным, но не первостепенным бюрократом из министерства Восточных территорий Эрхардом Ветцелем. Это действительно людоедский и красноречивый документ. Но анализируя его, исследователи (сознательно или бессознательно) допустили два серьёзных искажения. Во-первых, они попытались убедить читателя, что записка была руководством к действию во время войны на Востоке, а это очевидно не так: изложенные в ней соображения носили гипотетический характер и относились ко времени после нацистской победы. Во-вторых, Мельников и Чёрная прямо заявили, что Ветцель записывал идеи рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, и сказанное в тексте – это не позиция чиновника среднего звена, а по сути директивы одного из лидеров рейха!

На самом деле такой трактовки не допускает ни один источник. Гиммлеру в принципе не было нужды привлекать человека из другого – в некоторой степени конкурирующего! – ведомства для записи своих мыслей, ведь у него был собственный секретариат. Остаётся только гадать, что послужило основанием для такого странного вывода – грубая ошибка или желание резко повысить статус «замечаний и предложений»? Неудивительно, что эта и подобные ей натяжки в постсоветское время привели некоторых авторов к радикальному ревизионизму. Так, популярный исторический публицист Марк Солонин сначала констатирует, что текст Ветцеля не имел отношения к событиям 1941 года, а потом прямо пишет про «несуществующий план геноцида русского народа», который стремилась и стремится найти «коммунистическая и современная неосталинистская историческая пропаганда»¹³.

Ухватившись за «Замечания и предложения», исследователи долгое время практически не касались куда более важной для оценки происходившего в 1941–1944 годах темы голода как средства уничтожения. Если в историографии о ней и упоминалось, то мельком, без достаточной проработки. Примером могут служить замечания В.И. Дашичева¹⁴, а также важные работы об оккупации американца Александра Даллина¹⁵ и учёного из ГДР Норберта Мюллера¹⁶, где связи планов экономического штаба «Ост» с истребительной политикой оккупантов уделено довольно скромное место. На наш взгляд, невнимание к этой важнейшей проблематике и обернулось известным скепсисом в вопросе о том, чтобы квалифицировать действия нацистов по отношению к советскому населению как геноцид. В принципе все учёные мира соглашались: захватчики совершили на территории Советского Союза ужасные преступления, но тезис, что их целью было именно спланированное истребление «восточных народов», не находил какой-то особенной поддержки и развития.

Юридическое определение геноцида было сформулировано юристом Рафаэлем Лемкиным и вошло в конвенцию ООН «О предупреждении преступлений геноцида и наказании за него» (1948). Согласно этому документу, геноцидом считаются «действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую, а именно:

а) убийство членов такой группы;

б) причинение серьёзных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы;

в) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение её;

г) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде такой группы;

д) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую»¹⁷.

Таким образом, чтобы доказать геноцид советского народа, мало описать бесчинства айнзацгрупп и полицейских батальонов, мучения жителей блокадного Ленинграда и сожжённых деревень. Нужно, во-первых, продемонстрировать изначальные истребительные намерения руководства нацистской Германии, удостоверить, что все эти события были следствием общей государственной линии Третьего рейха, а не суммой эксцессов; во-вторых – обосновать, что советских людей уничтожали как этническую или национальную группу, а не как пособников партизан, подстрекателей или диверсантов.

За последние тридцать-сорок лет, преимущественно благодаря работам и находкам иностранных учёных, появилось немало доказательств в поддержку этого взгляда.

Большой вклад в изучение проблемы внесла тысячестраничная монография профессора Бернского университета Кристиана Герлаха «Просчитанные убийства»¹⁸, в которой досконально изучены экономические предпосылки истребительной политики оккупантов на территории Белоруссии. Ту же тему превосходно проработал Адам Туз в книге «Цена разрушения»¹⁹. Завесу над зловещими замыслами уничтожения, которые вынашивало гитлеровское руководство, приоткрыли последние исследования Гётца Али²⁰, Сюзанны Хайм²¹, Рольфа-Дитера Мюллера²², Алекса Кея²³ и других авторов. Сюжеты, связанные с перспективами уничтожения и планом «Ост», описал Чеслав Мадайчик²⁴. Нацистский геноцид населения Украины привлёк внимание Карела Беркгофа²⁵. Блокаду Ленинграда как элемент истребительной политики показали Иоганнес Хюртер²⁶ и Йорг Ганценмюллер²⁷. Благодаря этим исследованиям термин «план голода» – символ нацистских истребительных планов – стал общеупотребительным в западной историографии²⁸ и даже вошёл в учебную литературу. Однако тема далеко не закрыта.

На постсоветском пространстве исследования нацистской истребительной политики были единичны. Вопросы о признании геноцида советского народа ставила интересная, мощно написанная книга Александра Дюкова «За что сражались советские люди»²⁹ и целый ряд других текстов этого историка, в том числе вступительных статей к сборникам документов о преступлениях нацизма³⁰. Большую роль в осмыслении блокады Ленинграда как геноцида сыграли очень важные содержательные работы петербургского профессора Никиты Ломагина³¹. О нацистских планах уничтожения советского населения писал живущий в Мюнхене историк Игорь Петров³². Много материала дают также вступительные статьи к сборникам документов из серии «Без срока давности»³³, где собраны свидетельства о преступлениях оккупантов в каждой области России и Белоруссии. Но всё же отечественная историография пока что серьёзно уступает западной в изучении и осмыслении нацистских истребительных намерений накануне и во время войны на Востоке. Неудивительно, что даже сама идея о существовании рамочных планов Гитлера уничтожать советское население в широком смысле некоторыми публичными фигурами продолжает восприниматься весьма критически. Так, известный журналист, историк по образованию, Николай Сванидзе резко раскритиковал решение российского суда признать геноцидом массовые убийства мирных жителей в деревне Жестяная Горка Новгородской области, совершённые оккупантами в 1942 году. По его словам, геноцида советского народа «как такового не было»³⁴. Сванидзе полагает, что этнический мотив в расправах над мирными советскими гражданами нееврейских национальностей отсутствовал. C ним солидарен член-корреспондент РАН, специалист по эпохе Александра I Сергей Мироненко³⁵. На наш взгляд, это большое заблуждение. Представление о «восточных народах», то есть жителях СССР, как о «смеси рас и народностей, чьи имена нельзя выговорить и чей внешний вид таков, что их можно просто перестрелять без всякой пощады и милосердия»³⁶ (Гиммлер) было важной предпосылкой уничтожения. Однако, с другой стороны, реакция Николая Сванидзе и Сергея Мироненко понятна. Признание отдельных убийств геноцидом состоится только тогда, когда будут представлены доказательства существования изначального рамочного плана. Дать их – одна из целей настоящей книги.

Данное исследование является первым опытом обобщающей работы о планировании геноцида советского населения и его последствиях. При её написании использовался широкий круг источников. В первую очередь, это делопроизводственные материалы различных ведомств Третьего рейха – СС, вермахта, министерства восточных территорий и экономического штаба «ОСТ». Часть этих материалов отложилась в Федеральном архиве Германии в Кобленце; на мой взгляд, особое место среди них занимает ускользавший до сей поры от внимания исследователей приказ начальника штаба ОКВ Кейтеля об организации опорных пунктов для борьбы с партизанами и подавления голодных бунтов, ожидаемых зимой 1941–42 года³⁷. Этот документ открывает дополнительное измерение «плана голода».

Вторая группа – речи, брошюры, книги руководителей Третьего рейха, в которых даётся оценка тем или иным аспектам будущей войны с Советским Союзом. Часть этих документов ещё не вводилась в отечественный научный оборот. Особый интерес в этом смысле представляют выступления Генриха Гиммлера, в том числе не публиковавшиеся ранее на русском языке две речи в Веймаре, произнесённые перед узким кругом в декабре 1943 года, где рейхсфюрер СС откровенно признаётся: он отдаёт приказы о массовом уничтожении, в том числе женщин и детей, с целью уничтожить противника как расу.

Третья группа источников – это философская, научная и публицистическая литература, которая оказала влияние на формирование нацистской идеологии и политики истребления. Это книги и статьи Фридриха Ратцеля³⁸, Карла Хаусхофера³⁹, Жозефа Артюра Гобино⁴⁰, Рихарда Вагнера⁴¹, Хьюстона Стюарта Чемберлена⁴², Джона Фиске⁴³, Мэдисона Гранта⁴⁴, Лотропа Стоддарта⁴⁵, Генриха Класса⁴⁶ и других авторов.

Четвёртая группа – материалы Нюрнбергского и других процессов, где судили нацистских преступников. Значительная часть из них опять же никогда не переводилась на русский язык. Особую важность здесь представляют впервые публикуемые в нашей стране показания Эриха фон дем Бах-Зелевского на процессе Карла Вольфа⁴⁷, которые дополняют его свидетельства в Нюрнберге, а также документы и показания суда над доктором Адольфом Покорным⁴⁸, который был связан с нацистской программой массовой стерилизации восточных народов.

Пятая группа источников – дневники и мемуары участников событий как со стороны агрессоров, так и со стороны жертв. Такие документы, как дневники Йозефа Геббельса, из которых на русский переводилась лишь малая часть, или недавно изданные заметки генерала вермахта Готхарда Хейнрици, прекрасно иллюстрируют нацистские планы уничтожения. В то же время я много цитирую и свидетельства советских людей, чтобы создать объёмную картину происходившего во время оккупации.

И наконец, шестая группа источников – документы Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Среди них особую роль играют бесхитростные показания сельских жителей, которые простым языком пытались описать ужасные события, увиденные и пережитые ими.

Считаю своим долгом предупредить вас: читать эту книгу будет тяжело. Редактор, которая работала с первым вариантом «Войны на уничтожение», сказала мне, что некоторые фрагменты текста она хотела бы забыть, и я её понимаю. Я нигде не отступал от критериев научности, однако в том-то и дело, что реальная история, наполненная болью, кровью и страданиями, выглядит гораздо страшнее, чем вымысел. И всё же помните: эта история с хорошим концом. Зло, которое вырвалось из берлинских коридоров власти и кровавым смерчем прошло по землям востока Европы, было побеждено. И перед тем, как начать повествование, я склоняю голову в память о тех, кто переломил ему хребет.

Часть первая
Зло зреет: предпосылки нацистской политики уничтожения

Гитлер и Виннету: война на Востоке в контексте поселенческого колониализма

Начиная с конца 1970-х годов западные антропологи стали выделять в качестве отдельного социально-исторического явления поселенческий колониализм. В настоящее время этим термином описывают такую стратегию метрополии, при которой представители титульного имперского этноса массово переселяются на новые территории, чтобы жить и возделывать там землю. Эта стратегия противопоставляется военно-экономическому контролю за колонией, при которой местное население в той или иной степени подчиняется, но не замещается. При поселенческом же колониализме претензия новоприбывших на фактическое обладание землёй неизбежно приводит к конфликту коренных народов и колонизатора, который считает себя законным владельцем «открытых» им территорий⁴⁹. Австралийский антрополог Дебора Бёрд Роуз образно описала эту коллизию такими словами: «Чтобы встать на пути переселенца, местному жителю достаточно просто остаться дома»⁵⁰.

Историк Роксана Данбар-Ортиз рассуждает об этом в статье, посвящённой трагической судьбе североамериканских индейцев: «Люди не отдают свою землю, ресурсы, детей и будущее без боя, и эта борьба порождает насилие. Используя жестокость для своих экспансионистских целей, колониальный режим превращает насилие в закон. Представление, что конфликт “поселенец – абориген” является результатом культурных различий или недопонимания или что насилие колонизаторов и колонизируемых – это одно и то же, размывает исторические процессы. Евро-американский колониализм… с самого начала имел тенденцию к геноциду»⁵¹.

При этом, как отмечают Фиона Бейтман и Лайонел Пилкингтон, эта тенденция искусно маскируется, так как чаемые земли официально провозглашаются «незанятыми» и «доступными», а их населению отказывают в праве считаться полноценными людьми⁵². На новые территории быстро переносят социальные структуры государства-захватчика, его культуру, а также географические названия, такие как Нью-Йорк или Сидней⁵³. В результате очень скоро эти пространства начинают выглядеть естественным продолжением метрополии.

Ещё одной важной характеристикой поселенческого колониализма является ничтожно малая вероятность деколонизации. Другие стратегии колониализма допускают возможность освобождения, в то время как эта, после прохождения определённой точки невозврата, носит необратимый характер. Патрик Вульф справедливо констатирует, что сказать сегодня индусу или алжирцу, что он колонизирован, – значит оскорбить его; но те же самые слова, обращённые к индейцу или аборигену Австралии, будут лишь отражением реальности⁵⁴. Для описания поселенческого колониализма австралийский антрополог использует формулу «вторжение – не событие, а структура»⁵⁵, имея в виду, что после закрепления поселенцев на земле и прекращения фронтирного насилия колониализм начинает воспроизводиться в других дискриминационных практиках, ведущих к исчезновению или минимизации коренных народов: этническим трансформациям, депортациям, медленной смерти от истощения или немедленной от убийства.

Поселенческий колониализм и сопутствующие ему трагедии, как правило, рассматриваются на примерах Северной Америки, Африки, Австралии и некоторых регионов Азии. Между тем и Европа XX века знала грандиозный колониально-поселенческий проект, который был отчасти вдохновлён всеми предшествующими, но, в отличие от них, остался неосуществлённым. Речь идёт о завоевании Lebensraum, «жизненного пространства», которое гитлеровский Третий рейх планировал обрести на Востоке в результате разгрома Советского Союза. Естественно, что нацистское руководство никогда не использовало термин «поселенческий колониализм», но его планы захвата советских земель и постепенной замены коренного населения на германских фермеров целиком соответствуют этой модели.

Интересоваться историей освоения и подчинения территорий Гитлер начал задолго до прихода к власти. В 1923 году он познакомился с профессором Мюнхенского университета Карлом Хаусхофером, ассистентом которого работал его ближайший соратник по партии Рудольф Гесс. Когда оба лидера нацистов оказались в заключении после «пивного путча», Хаусхофер периодически навещал своего помощника в стенах Ландсбергской тюрьмы. Там и состоялась первая встреча учёного с будущим фюрером.

Хаусхофер ознакомил Гитлера с учением о жизненном пространстве, которое восходило к работам одного из крупнейших политических мыслителей Германии рубежа XIX и XX столетий Фридриха Ратцеля. Именно этот учёный ввёл в широкий научный обиход термин Lebensraum, впервые употреблённый германским географом первой половины XIX века Карлом Риттером.

Под жизненным пространством Ратцель понимал территорию, необходимую для размещения и пропитания конкретного народа. «Если любое живое существо претендует на некое пространство, в котором оно находится, то ему нужно ещё более широкое пространство, в котором оно питается, а наивысшая необходимость в пространстве появляется у него в процессе размножения, – рассуждал географ. – Соответственно возрастает потребность в пище, а затем и стремление к дальнейшему расширению пищевого пространства…»⁵⁶ Исследователь перенёс на отношения между государствами идеи Дарвина и уподобил каждую державу биологическому организму, для которого захват нового пространства в процессе размножения является вполне естественным свойством. По мнению Ратцеля, «выражение “борьба за существование”, которым так часто злоупотребляют и которое ещё чаще неправильно понимают, вообще-то означает в первую очередь борьбу за пространство. Потому что пространство является первейшим условием жизни, и именно пространство обуславливает другие условия жизни, прежде всего [возможности] питания»⁵⁷.

Учёный сформулировал семь законов экспансии, согласно которым территориальное расширение государства происходит по мере развития его культуры; оно всегда имеет синергический эффект и даёт толчок развитию производства и торговли; государство поглощает образования меньшего размера; граница государства должна находиться на естественной географической периферии; при расширении государство стремится охватить «богатейшие в политическом отношении» области, такие как морские побережья, долины рек или земли с залежами полезных ископаемых; импульсы к расширению приходят извне, их создаёт само существование по соседству низшей цивилизации; государство ассимилирует малые нации и тем самым создаёт новые импульсы к расширению⁵⁸.

Концепция Ратцеля во многих отношениях примечательна. Своим размышлениям философ придал вид закона мироздания, который доминирует над человеческим правом. В политическом смысле принятие данных выводов означало, что следование международным договорам и конвенциям противоестественно и ведёт к государственному упадку, в то время как их нарушение, наоборот, вытекает из законов природы и сулит процветание. По сути, это была программа легализации агрессии, причём вину за нападение с природой разделял не захватчик, а жертва, ведь это она «провоцировала» соседа низким уровнем культуры и цивилизации.

Именно Ратцель был для своего времени ведущим теоретиком того, что современные антропологи назвали поселенческим колониализмом. В своём главном труде «Политическая география» он выделил несколько типов колоний: земледельческие, где народ-колонизатор сам селится на захваченной земле и возделывает её (Ackerbaukolonien); экономические, к которым относятся плантаторские и торговые (Pflanzungskolonien и Handels- und Verkehrskolonien), где военная сила колонизаторов заставляет местных жителей работать на себя или навязывает им условия торговли, выгодные метрополии; и наконец, военные, захваченные из стратегических соображений в качестве плацдарма или опорного пункта (Eroberungskolonien и Feste Plätze), где колонизатор не слишком вмешивается в жизнь коренного населения. Из этих типов, заключал Ратцель, только земледельческие колонии являются долговечными и прочными, так как лишь они привязывают пришельцев к земле. При этом расселение на новом пространстве, по его мнению, неизбежно связано с вытеснением коренного народа⁵⁹.

Согласно рассуждениям мыслителя, ныне в мире осталось совсем немного свободных земель, а значит, будущее расширение lebensraum какой-либо нации тем более будет органически связано именно с вытеснением местных жителей. Впрочем, подобное вытеснение или обезлюживание (Entvölkerung) неоднократно происходило в истории. Так, «депопуляция целых земель была средством, к которому часто и последовательно прибегала политика Рима»⁶⁰, например, во время Альпийских походов Августа. Чтобы не содержать многочисленные гарнизоны в провинции Реция, император принудительно выгнал большинство местных жителей на равнины. Ещё более жестоко он обошёлся с другими обитателями Альп: «Весь народ салассов – 8000 мужчин, способных носить оружие, – был привезён в Иврею и продан там в рабство», после чего фактически перестал существовать⁶¹. В других местах Ратцель упоминал осознанные «войны на уничтожение» против туземцев Антильских островов и Тасмании⁶². Ещё в одном пассаже он называл блестящими примерами обезлюживания Северную Америку, Южную Бразилию, Тасманию и Новую Зеландию⁶³. О событиях в Новом свете учёный писал, что с 1640 года история взаимоотношений между пуританами и индейцами была не чем иным, как войной на уничтожение, прерывавшейся мирными периодами⁶⁴. Ратцель сухо констатировал, что именно депопуляция индейцев привела к прочному овладению землёй и укоренению британских, а затем американских колонизаторов на заокеанских просторах:

«Политическое поражение французской колонизации в Северной Америке во многом обусловлено тем, что она зиждилась на постоянном перемещении по территории ради торговли, особенно мехами, и это не позволяло французам прочно укорениться на земле. Вследствие такого подхода индейцев щадили, их охотничьи территории уважали и не трогали. В итоге отношения французов с индейцами по большей части складывались… лучше, чем у англичан, и поначалу французы имели над ними бо́льшую власть, чем очень гордились. Преимущество было у них и в торговле, потому что французские деревенщины считались более честными купцами, чем англичане. Но именно то, что делало их приятными соседями индейцев, одновременно превращало их в гораздо менее успешных поселенцев, неспособных закрепиться на земле. Это заметил ещё Шамплен⁶⁵. Прочие французы уяснили это лишь тогда, когда потеряли землю»⁶⁶.

Под влиянием Ратцеля и Хаусхофера необходимость жизненного пространства для немцев стала императивом гитлеровского мышления. При этом лидер нацистов категорически отвергал перспективу приобретения далёких заморских колоний, cвязь с которыми легко перерезать. Он иронизировал, что современные европейские державы похожи на перевёрнутые пирамиды: их метрополии до смешного малы, а огромные ресурсные базы расположены за тридевять земель, что обусловливает непрочность их положения.

При этом уже в «Майн кампф» фюрер указал образец государства, в котором «германец» сумел обрести огромное континентальное пространство, не прерывающееся никакими природными преградами и богатое разнообразными ресурсами. Этим образцом, согласно Гитлеру, были США:

«У САСШ вся база находится в пределах собственного континента, и лишь остриё их соприкасается с остальными частями света. Отсюда-то и вытекает невиданная внутренняя сила Америки в сравнении со слабостью большинства европейских колониальных держав»⁶⁷.

Это привело Гитлера к мысли, что ему нужна своя «Америка» – огромная территориально-ресурсная база, которая наделила бы рейх той же «невиданной внутренней силой», что уже была у Соединённых Штатов. Какие же пространства предполагалось присоединить к Германии для достижения этой цели? Уже в «Майн кампф» будущий фюрер ясно заявил, что, говоря о новых территориях, он имеет в виду лишь расположенную неподалёку Россию и подчинённые ей окраинные государства⁶⁸.

«Гитлер рассматривал чернозёмный регион Восточной Европы как потенциальную житницу для своего тысячелетнего рейха, страну изобилия, которая… приносила бы невиданный урожай для всего германского народа, – отмечает профессор Эдвард Вестерман, автор одного из свежих компаративных исследований нацистской войны на Востоке и завоевания американского Запада. – И точно так же видение “райского сада” с его девственной и щедрой природой существовало в умах трапперов, золотоискателей, джентльменов удачи, охотников за бизонами и в конечном итоге фермеров, которые, когда настал их черёд, присвоили территорию и её ресурсы с чувством естественного права»⁶⁹.

Едва придя к власти, 3 февраля 1933 года Гитлер заявил немецкому генералитету на квартире генерала Хаммерштайна-Экворда, что наиболее желанной перспективой применения политической власти является завоевание Lebensraum на Востоке и его «безжалостная германизация»⁷⁰. 18 августа 1935 года министр пропаганды Йозеф Геббельс отметил в дневнике, что фюрер настроен на вечный союз с Англией, и сделал многозначительную приписку: «Зато расширение на Востоке»⁷¹. Насколько широко Гитлер трактовал понятие «Восток», видно из его публичного заявления 1936 года о том, что «если Урал с его неизмеримыми сырьевыми ресурсами, Сибирь с её богатыми лесами и Украина с её необъятными полями окажется в руках Германии, то Германия, ведомая национал-социалистами, ни в чём не будет знать недостатка»⁷².

Максимально красноречивым стало выступление фюрера 23 ноября 1939 года, когда к его ногам уже упала разгромленная Польша. В этой речи Гитлер откровенно объяснил войну тем, что «рост численности нации требовал большего жизненного пространства». Добиться этого можно только путём борьбы, утверждал диктатор: «Этому учит история». Альтернативой войне было бы снижение рождаемости, но это привело бы к гибели нации. «Получается, что люди отказываются от применения насилия вовне и обращают его против самих себя, убивая ребёнка. Это величайшая трусость, истребление нации, её обесценивание, – негодовал Гитлер. – Я решил идти по другому пути – по пути приведения жизненного пространства в соответствие с численностью нации… Никакое умничанье здесь не поможет, решение возможно лишь с помощью меча. Народ, который не найдёт в себе сил для борьбы, должен уйти со сцены. Борьба сегодня будет иной, нежели 100 лет тому назад. Сегодня мы можем говорить о расовой борьбе. Сегодня мы ведём борьбу за нефтяные источники, за каучук, полезные ископаемые и т.д.»⁷³.

Пассаж, объединяющий расовую борьбу и борьбу за ресурсы, немецкий историк Дитрих Айххольц назвал «идейной чепухой»⁷⁴. Таким образом он перенёс на это конкретное заявление общую характеристику гитлеровской риторики, данную первым президентом ФРГ Теодором Хойсом. Между тем это заявление фюрера в высшей степени симптоматично, поскольку агрессия ради захвата земли и её богатств часто имела в своём арсенале самый радикальный расизм. Такое условие было необходимо, чтобы столкнуть со сцены народы, владеющие «нефтью и полезными ископаемыми».

Интересно, что в том же 1939-м, чуть больше чем за год до того, как Гитлер отдал приказ о подготовке операции «Барбаросса», военное командование Германии уже прорабатывало вопрос о продвижении вглубь восточного пространства. В частности, историки располагают малоизвестным планом командующего группой ВМС «Восток» генерал-адмирала Конрада Альбрехта, составленным в апреле 1939 года. Хотя этот документ в основной части касался боевых действий против СССР лишь на Балтике, в его преамбуле развёрнуто говорилось о целях будущей войны:

«Наивысшая цель германской политики видится в том, чтобы охватить всю Европу от западных границ Германии до европейской части России включительно и подчинить её военному и экономическому руководству держав Оси. Такая Центральная и Восточная Европа будет достаточно сильной, чтобы в ходе войны полностью обеспечить себя продовольствием и обороняться собственными силами и средствами, отказавшись от сырьевых ресурсов других континентов… Постановка политической цели с направлением главного удара на Восток может быть реализована только в отношении России; будет ли она большевистской или авторитарной, не играет никакой роли, так как от неё Германии нужны только территория и сырье»⁷⁵.

Таким образом, ликвидация большевизма, при всей ненависти к нему, рассматривалась берлинским руководством как задача более низкого порядка по сравнению с захватом восточных земель. В свете этого становятся более понятны предвоенные документы нацистов, которые рисуют русских исторически чужеродным и опасным для немцев сообществом – вне зависимости от их политических пристрастий. Это констатирует, например, меморандум хозяйственного штаба «Ольденбург» от 23 мая 1941 года: «Великороссы, всё равно при царе или при большевиках, всегда остаются главным врагом не только Германии, но и Европы»⁷⁶.

Что же делать с этим извечным главным врагом, который «незаслуженно» занимает столь богатые и обширные пространства? При ответе на этот вопрос глава нацистской Германии также вдохновлялся американским опытом или во всяком случае своими представлениями о нём. Хороший знакомый молодого Гитлера нацистский публицист Ганс Северус Циглер отмечал, что история Америки особенно интересовала лидера нацистов⁷⁷. Правда, авторитетный биограф фюрера Вернер Мазер скептически оценивает осведомлённость диктатора в этом вопросе⁷⁸. Но одно не исключает другого: пусть знания Гитлера не отличались глубиной, зато он ловко схватывал то, что лежало на поверхности. Больше всего в истории США его привлекали индейские войны. Как говорилось выше, на них заострял внимание Ратцель, но в библиотеке фюрера был и более увлекательный источник по этой теме – с юных лет вожак национал-социалистов обожал литературные вестерны писателя Карла Мая. Именно они лежали в основе его представлений о покорении американского Запада.

В начале XX века романы Мая о дружбе охотника Старины Шеттерхенда (Разящей Руки) и вождя апачей Виннету запоем читали едва ли не все немецкоязычные подростки. К примеру, великий физик Альберт Эйнштейн обожал эти книги и на склоне лет произнёс трогательные слова благодарности в адрес их автора: «Он помог мне пережить множество часов отчаяния. Так было всегда и остаётся сейчас»⁷⁹. О масштабах популярности Мая можно судить по красноречивому факту: когда произведения Роберта Льюиса Стивенсона и Джека Лондона перевели на немецкий, обложки их романов в рекламных целях стилизовали под обложки книг про Виннету.

Май, бесспорно, был крупным мастером и, по отзывам классика Германа Гессе, представителем того рода литературы, которая является воплощённой мечтой⁸⁰. Однако на Гитлера его романы оказали своеобразное воздействие. Осведомлённый Альберт Шпеер, занимавший в 1942–1945 годах пост рейхсминистра вооружений, был уверен, что нередко «Гитлер в своих суждениях опирался на опыт Карла Мая, который, по его мнению, доказал, что для принятия решения достаточно одного воображения… Не нужно знать пустыню, чтобы ввести войска в Африку; ты можешь не знать людей, как Карл Май не знал бедуинов или индейцев, однако с помощью воображения и умения поставить себя на место другого ты узнаешь о них, их душе, их обычаях и привычках больше, чем какие-нибудь антропологи или географы, изучавшие их в полевых условиях. Карл Май убедил Гитлера: чтобы узнать мир, необязательно путешествовать»⁸¹.

Май действительно никогда не был на Диком Западе, что не сильно выделяло его из числа собратьев по перу. Эдгар Райс Берроуз тоже не ступал на землю Африки, где жил его Тарзан, а Жюль Верн не посещал берегов ангольской Кванзы, ярко описанной им в «Пятнадцатилетнем капитане». Но одно дело беллетристика и совсем другое – реальная политика, в которой отсутствие крепких знаний и вера в личные фантазии превращаются в самоубийственный авантюризм. Примером такого авантюризма могут служить суждения фюрера о будущей войне с СССР. Так, 28 июня 1940 года Гитлер безапелляционно заявил главе ОКВ: «Теперь мы показали, на что способны. Поверьте мне, Кейтель, война против России была бы в противоположность войне с Францией похожа только на игру в куличики»⁸². Истоки такого воинствующего дилетантизма, когда воображение, а не наука, двигало действиями нацистского лидера, Шпеер видел именно в неверно понятом примере Карла Мая.

Но этим влияние книг «немецкого Купера» на Гитлера не исчерпывалось. Связь между гитлеровским прочтением Мая и самой практикой национал-социализма попробовал определить Клаус Манн, cын литературного нобелиата Томаса Манна и сам первостатейный прозаик. В 1940 году Клаус, уехавший из нацистской Германии в США, написал статью «Карл Май. Литературный ментор Гитлера», в которой попытался пояснить, чему именно фюрер научился на книгах о Шеттерхенде и Виннету.

«Одним из самых ярых поклонников Карла Мая был некий бездельник из австрийского Брунау, которому предстояло подняться до впечатляющих высот. Юного Адольфа невиданно поразили эти книги: они стали любимым, а может, и единственным его чтением, даже в последующие годы. Всё его воображение, все его представления о жизни пропитаны этими остросюжетными вестернами. Дешёвые и поддельные понятия о героизме, представленные Маем, очаровали будущего фюрера… Что более всего привлекало неудачливого художника и потенциального диктатора в Старине Шеттерхенде, так это смесь брутальности и лицемерия: этот герой мог с величайшей лёгкостью цитировать Библию и в то же время убивать; совершать чудовищные злодеяния с чистой совестью; он принял как должное, что его враги – это низшая раса и дикари, в то время как он, Старина Шеттерхенд – сверхчеловек, призванный Богом побеждать зло и сеять благо»⁸³. В конце своего текста Манн назвал Третий рейх абсолютным триумфом Карла Мая.

Была ли эта оценка точна и объективна?

Думается, что не до конца. Если бы всё было так, как описал Манн, у Карла Мая не осталось бы шансов сохранить своё место в пантеоне классиков приключенческих романов после падения нацистов. Между тем он не только не канул в литературную Лету, но западногерманские экранизации с Пьером Брисом и Лексом Баркером возвели его книги на новую ступень популярности. Особенно парадоксальная ситуация сложилась в СССР: здесь Мая не издавали из-за гитлеровского шлейфа, но фильмы о Виннету шли в советском прокате и были всенародно любимы⁸⁴.

С чем же можно поспорить в категоричной оценке Манна? В первую очередь с идеей о примитивном разделении героев Мая на сверхчеловека и «низшую расу». Индейцы, как и белые, наделены у него разными – привлекательными и отвратительными – чертами; благородный вождь апачей Виннету, изображённый наиболее ярко, вызывает большую симпатию, а его друг Олд Шеттерхенд совсем не выглядит белокурой бестией, лишённой «химеры совести». Герой регулярно обращается к врагам и соратникам с нравоучительными, но искренними призывами оставаться человеком. Так, в первой книге трилогии Шеттерхенд упрашивал Виннету не подвергать страшным индейским пыткам бледнолицего негодяя Рэттлера, убившего духовного наставника племени. Вождь нехотя соглашался при условии, что преступник попросит прощения у Разящей Руки, но тот с проклятьем отверг предложение. Поэтому убийцу, привязанного к пыточному столбу, должны были подвергнуть истязаниям, и он истошно выл, страшась своей участи. Уступая просьбам друга, Виннету объявил жертву трусом, недостойным, чтобы к нему прикасалась рука индейца. Бандита швырнули в озеро и добили выстрелом из ружья. Гуманность, проявленная Стариной в этом и других эпизодах, отнюдь не принадлежит к «добродетелям» нацистского сверхчеловека. Явно предвзято и обвинение Разящей Руки в лицемерии.

Таким образом, в отношении главного героя Манн, очевидно, ошибался. И всё же представляется, что общую линию он уловил верно, только шла она не от главных, а от второстепенных персонажей цикла. В книгах Мая все морализаторские призывы Шеттерхенда, как правило, пропадают впустую. Силач-охотник постоянно сталкивается с героями, у которых «своя правда» и которые объясняют жестокость тем, что на Диком Западе «иначе нельзя». Иллюстрирует это, например, беседа Шеттерхенда с юным Гарри, у которого бандит Финнети в союзе с индейцами племени черноногих убил семью. Охотник говорит юноше, что он отдал бы убийцу своей матери в руки правосудия, а «между местью и наказанием есть существенная разница. Месть лишает человека тех качеств, которые и отличают его от животного». Но собеседника это не убеждает: «Если человек добровольно отрекается от разума и жалости к ближнему и становится диким зверем, то с ним и надо обращаться как с диким зверем и преследовать до тех пор, пока смертоносная пуля не убьёт его»⁸⁵.

То же самое слышит Шеттерхенд от приятеля Сэма Хокенса, который не просто убивает, но обязательно скальпирует индейцев из числа своих противников. Главный герой шокирован тем, что его товарищ пристрастился к варварскому обычаю, но тот объясняет: «“У меня есть на то свои причины, сэр. Мне пришлось воевать с такими краснокожими, что у меня не осталось ни капли жалости к ним, да и они меня не жалели. Смотрите!”

Он сорвал с головы свою потрёпанную временем шляпу, а вместе с ней и длинноволосый парик, под которым скрывался багровый, ужасного вида скальпированный череп. Однако это зрелище было для меня не новым, поэтому и не произвело должного впечатления.

– Что вы скажете на это, сэр? – продолжал оправдываться Сэм. – Я носил собственную шевелюру с раннего детства, привык к ней и имел на неё полное право, чтоб мне лопнуть! И вдруг появляется дюжина индейцев пауни и отнимает у меня моё естественное украшение. Пришлось идти в город, выкладывать три связки бобровых шкур и приобретать накладные волосы. Не спорю, парик – штука удобная, особенно летом, его можно снять, если вспотеешь; за него поплатился жизнью не один краснокожий, так что теперь содрать скальп – для меня большее удовольствие, чем поймать бобра»⁸⁶.

Голоса оппонентов Разящей Руки – это хор, поющий о том, что они находятся на особой территории, где не действуют ни законы государства, ни нормы христианской морали. В риторике нацистского фюрера, призывавшего своих солдат помнить, что все страдания немцев в межвоенный период были вызваны кознями жидобольшевиков и в войне на Востоке незачем жалеть или судить их, явственно различимы аргументы Гарри и Сэма; увещевания Шеттерхенда со ссылками на Евангелие в сознание Гитлера не проникли, их он легко отбросил. Обращаться с врагом «как с диким зверем» – именно в этом контексте встречаем мы упоминание Карла Мая в заявлении командира 707-й пехотной дивизии вермахта Густава фон Маухенхайм-Бехтольдшайма. На исходе октября 1941 года этот военный чин убеждал генерал-майора Ханса Нагеля, что «в России они имеют дело с преступниками самого худшего пошиба… В качестве инструкции могут быть использованы только Карл Май или Эдгар Уоллес⁸⁷»⁸⁸.

Но, пожалуй, самая важная тема, которая никак не могла ускользнуть от будущего фюрера, – это покорение Америки европейцами. В альманахе за 1931 год, посвящённом Карлу Маю, было дано весьма точное определение его творческого наследия: «…Май в знаменитых на весь мир рассказах про индейцев… хотел посредством поэтичного и в то же время правдивого повествования сохранить и спасти для потомков душу великого индейского народа, которая всё больше и больше разрушалась в результате войны на уничтожение со стороны “цивилизаторов”»⁸⁹.

Каким бы привлекательным персонажем ни был Виннету, из текстов Мая видно, что индейский народ обречён. Это понимает и сам вождь апачей.

«Ты знаешь, кто убил их? Ты видел их? – говорит он Шеттерхенду над трупами своего отца и сестры. – Это были бледнолицые, которым мы не сделали ничего плохого. Так было и так будет всегда, пока они не уничтожат последнего краснокожего. На собственной земле индеец всегда будет жертвой белых… Любим ли мы вас или ненавидим – всё равно там, где ступает нога бледнолицего, нас ждёт гибель»⁹⁰. И Разящая Рука, восхищаясь мужеством друга, понимает, что это правда.

Яркий литературный образ исчезновения целого народа, соединившись в сознании нацистского вождя с научными теориями Ратцеля и Хаусхофера, убедил его в возможности повторить то, что в современной западной историографии получило название «североамериканский прецедент»⁹¹. Именно эту конечную цель преследовал фюрер, когда отдал приказ вторгнуться в СССР. Именно под этой оптикой следует рассматривать хлёсткие сравнения коренного населения Восточной Европы с индейцами, а войны на Востоке – с покорением американского Запада, которые отличали риторику нацистов после нападения на Советский Союз.

Строго говоря, образ мысли, проводящий эту параллель, не был «изобретением» фюрера. Это сопоставление гитлеровцы унаследовали от германских историков XIX века, изучавших средневековый «дранг нах остен». Так, классик германской исторической науки Мориц Вильгельм Хеффтер в 1847 году писал, что славяне, чьи земли немцы захватили в Центральной Европе, даже не додумались до простейших форм обработки земли – «прямо как дикие кочевники Азии или индейцы Америки»⁹². Но в литературе предшествующего столетия эти сравнения касались далёкого прошлого. В устах нацистов они описывали актуальную реальность и планы на будущее.

В дни сражений на Восточном фронте фюрер уверенно заявлял: успех поселенцев в Северной Америке обусловлен тем, что колонисты «сбили число краснокожих с нескольких миллионов до нескольких сотен тысяч». «На Востоке, утверждал глава Третьего рейха, то же самое произойдет во второй раз…»⁹³

В другой речи лидер нацистов утверждал, что перед руководством Германии «стоит лишь одна задача: осуществить германизацию путём ввоза немцев, а с коренным населением обойтись как с индейцами…»⁹⁴. О борьбе с партизанами он рассказывал так: «Нам придётся прочёсывать территорию, квадратный километр за квадратным километром, и постоянно вешать! Это будет настоящая индейская война…»⁹⁵ О жертвах её Гитлер призывал не жалеть: «Мы совершенно не обязаны испытывать какие-либо угрызения совести… Едим же мы канадскую пшеницу, не думая об индейцах»⁹⁶. Наконец, обозначая отказ от захвата заморских колоний в пользу завоевания земель в Европе, фюрер прибегал к такой американской аллюзии: «Нашей Миссисипи будет Волга, а не Нигер»⁹⁷.

В политических сферах Германии подобные параллели проводил отнюдь не только Гитлер. Не менее откровенен был рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, который, по свидетельству доктора Феликса Керстена, обосновал допустимость истребления евреев ссылкой на американский опыт: «Гиммлер ответил: он понимает, что евреев ждёт много страданий. Но как поступали американцы? Они самым отвратительным образом истребили индейцев – которые всего-навсего хотели жить на своей родной земле. Великие замыслы требуют от нас переступить через мёртвых и построить новую жизнь. А мы должны построить новую жизнь, мы должны очистить землю, иначе она останется бесплодной»⁹⁸.

Генерал-губернатор оккупированной Польши Ганс Франк прямо называл евреев индейцами, намекая на их уничтожение⁹⁹. Один из разработчиков переселенческой политики в СС профессор Конрад Майер писал, что «Америка германских народов лежит в Восточной Европе»¹⁰⁰. В известной нацистской брошюре «Унтерменш» были высказаны сожаления, что территория СССР, принадлежа недочеловекам, пребывает в жалком состоянии, но под управлением высшей расы она могла бы стать «европейской Калифорнией»¹⁰¹.

Министр сельского хозяйства и продовольствия Рихард-Вальтер Дарре убеждал начальника Главного управления СС по вопросам расы и поселений Гюнтера Панке: после завоевания Востока «поселенцы войдут на выделенные им земли подобно армии, ротами и полками, и захватят их силой оружия. Они должны будут с оружием в руках защищать эти земли и сами обрабатывать их. Он напомнил… о колонизаторах Америки, которые точно так же, группами, сами добыли себе землю и возделывали её»¹⁰².

Германская пресса даже перефразировала известный лозунг американского журналиста Хораса Грили, брошенный им в 1837 году: «Иди на Запад, молодой человек». В переделке нацистов слоган призывал немецкую молодежь «идти на Восток»¹⁰³.

Крупный исследователь нацистской пропаганды Роберт Герцштейн справедливо усматривал влияние вестернов на финал одного из самых известных пропагандистских фильмов нацистской Германии – картины Густава Учицки «Возвращение домой» (1941), в которой представители немецкого меньшинства на территории Польши подвергаются постоянной угрозе со стороны карикатурных поляков. В канун Второй мировой «восточные дикари» сжигают германский фольварк: «они носятся вокруг как обезумевшие животные, а один ужасный “недочеловек” срывает с груди испуганной немецкой женщины цепочку со свастикой, рыча при этом от восторга». В последний момент от неминуемой гибели немцев спасают пришедшие на помощь войска фюрера. В этой сцене, заключает Герцштейн, «люфтваффе и танки были кавалерией, немцы – белыми поселенцами, а поляки – индейцами»¹⁰⁴.

Все эти параллели, вошедшие в нацистский язык, высвечивают магистральную цель Гитлера: завоевание восточных земель «немецким мечом для немецкого плуга» с неизбежным подавлением и устранением коренного населения.

Центральной фигурой в проекте освоения «жизненного пространства» и переселенческой политики стал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Глава «Чёрного ордена» твёрдо усвоил теоретические основы завоевания по Ратцелю и неоднократно воспроизводил их в своих многочисленных и многочасовых речах. Так, он чётко проводил разницу между оккупационными и сельскохозяйственными колониями, делая выбор, естественно, в пользу последних.

«Колонии вообще-то можно брать, они нужны для определённых вещей, – внушал рейхсфюрер юнкерам в Бад-Тёльце осенью 1942 года. – Но главная колония нашего рейха лежит на востоке: сегодня – колония, завтра – район заселения, послезавтра – рейх! Дома мы только в нашем рейхе, а в африканской колонии мы не дома, она лишь испортит наш род, и через 200 лет из германского господина получится африканец… Посмотрите на народы Южной Америки, которые когда-то были испанцами. А кто были испанцы? Названия провинций говорят за себя: Каталония это Гаталония, Андалузия – Вандалузия. Итак, они были готами и вандалами, в конечном итоге, нашими предками. Но 700 лет жизни в изнуряющем климате под жарким солнцем и в чужеродной местности, под влиянием чуждых рас привели к утрате германской наследственности. Каждое поколение отвечает за то, чтобы подобное не повторилось»¹⁰⁵.

Слушатели подводились к очевидному выводу: новые территории должны иметь непосредственную связь с рейхом, а «влияние чуждых рас» следует устранить. В первом приближении эта задача решалась в ходе «войны на уничтожение», развязанной против СССР. Для дальнейшего «переваривания» Востока в недрах СС началась разработка документа, получившего название «Генеральный план ОСТ». Уже на начальном этапе поселенческой колонизации, как явствует из письма Гиммлера профессору Майеру от 12 января 1943 года, следовало «освоить» Литву, Латвию, Эстонию, Белоруссию, Ингерманландию (Ленинградскую область. – Е.Я.) и Крым. «Эти территории подлежат тотальному онемечиванию и тотальному заселению», – указывал рейхсфюрер СС¹⁰⁶.

Таким образом, действия нацистов в ходе агрессии против СССР полностью укладывались в логику поселенческого колониализма. Соответственно, и развязанный гитлеровцами геноцид можно рассматривать как производный от этого исторического явления. Отличительной чертой такого геноцида является уничтожение людей в первую очередь за то, где они живут, и лишь во вторую – за то, кто они. При этом подходе расизм играет важную роль инструмента расчеловечивания конкурента, который снимает табу на его истребление. Но он не является первопричиной этого истребления. Первопричиной выступает жажда беспрепятственно владеть чужой землёй и ресурсами. Такой подход, в частности, непротиворечиво описывает, почему уничтожение евреев на оккупированных территориях СССР предшествовало «окончательному решению» для евреев Европы, а отчасти и предрешало его.

В последние годы учёные всё чаще ставят гитлеровские преступления на Востоке в контекст истории колониальных массовых убийств. По словам американского этнолога Уарда Черчилля, «призрак Колумба шёл с британцами в их войнах против зулу и арабов, с американцами против “моро” на Филиппинах, с французами против народов Алжира и Индокитая, с бельгийцами в Конго, с голландцами в Индонезии. Он присутствовал во время опиумных войн в Китае, во время “секретных” бомбардировок в Камбодже, он наблюдал за системным истреблением аборигенов Калифорнии в XIX веке и гватемальских майя в 1980-х. И да: мы очень часто видим его в нацистских коридорах власти, среди охранников Собибора и Треблинки, в составе айнзацкоманд на Восточном фронте. Третий рейх, очевидно, не был каким-то отклонением, он был кристаллизацией основных черт – расового превосходства, жажды покорения и геноцида – той европейской традиции, ярким выразителем которой был Колумб. Нацизм не был уникален: это был лишь один из “новых мировых порядков”, запущенных в результате Открытия [Америки]. Он был не более и не менее ужасным, чем то, что сотворил Христофор Колумб на Эспаньоле в 1493 году; 1493 и 1943 – это части одного целого»¹⁰⁷.

Ещё более органично нацистская «война на уничтожение» будет смотреться в более узком ряду результатов именно поселенческого колониализма: тех трагических событий, которые разворачивались в Северной Америке, Тасмании, Австралии и Новой Зеландии. Хотя принято считать, что история не имеет сослагательного наклонения, однако постановка гитлеровской попытки захвата «жизненного пространства» в колониально-поселенческий дискурс позволяет с очень высокой долей вероятности сконструировать представление о трагической судьбе народов Советского Союза и Польши в случае победы нацистов. Вторжение германских войск, начавшееся 22 июня 1941 года, стало тем редким случаем в мировой истории, когда, согласно научной формуле Патрика Вульфа, событие не превратилось в структуру.

«Лучше им умереть»: модель геноцида при захвате жизненного пространства

Адольф Гитлер, родившийся 20 апреля 1889 года, – сын XIX столетия. События этого века были для него отнюдь не преданьем старины; наоборот – актуальным контекстом. И в этот контекст входили кровавые геноциды с целью очищения жизненного пространства, осуществленные колонизаторами в Тасмании, Австралии и Калифорнии. Внимательно посмотрев на истребительную политику нацистов, мы обнаружим в ней многие черты, свойственные предшественникам фюрера по делу завоевания Lebensraum. В известной степени это объясняется тем, что успехи «старших товарищей» вдохновляли лидера Третьего рейха, о чём мы говорили в предыдущей главе. Один из первых учёных, показавших связь нацизма с англосаксонской колонизацией, – профессор Гейдельбергского университета Мануэль Саркисянц. «Его [Гитлера] восточный империализм, – полагал он, – был скорее похож на колонизацию англичанами Австралии, чем на британский империализм в Индии… Этот пример был настолько впечатляющим, что, пожалуй, именно он… мог послужить прецедентом для освоения Гитлером… “пространств на Востоке”, послужить моделью для германизации земель – после геноцида и низведения оставшихся жителей до статуса недочеловеков»¹⁰⁸.

Однако дело не только в примере. Дело также и в том, что, преследуя аналогичную цель, нацисты, иногда бессознательно, воспроизводили на Востоке Европы те же приёмы, которые ранее применялись на заокеанских просторах. В разных уголках земного шара действовала одна и та же модель геноцида, производная от поселенческого колониализма.

В колониях истребление начиналось тем легче, что контингент, который шёл в авангарде их освоения, изначально не отличался добросердечием. В Австралии это были каторжники, на американском Западе – разного рода авантюристы и джентльмены удачи, которым зачастую нечего было терять и которых Патрик Вульф эмоционально назвал «пограничным сбродом»¹⁰⁹. Другой учёный, Николас Клементс, характеризуя фронтирменов, отметил, что, с их точки зрения, «права были фантазией… и они не собирались признавать их за дикарями»¹¹⁰. Именно пионеры, чувствуя себя без пяти минут обладателями ценных земель, создавали истребительные отряды, уничтожавшие аборигенов, и настоятельно требовали у власти поддержать их начинания. Такой тип уничтожения был, по сути, стихийным и очень быстро принимал обыденный характер. Далее мы будем называть этот тип уничтожения повседневным геноцидом.

Эти кровожадные настроения быстро переходили на уровень местной администрации, поскольку региональная власть была тесно связана с переселенческим обществом. В итоге она либо демонстрировала неспособность обуздать пограничные бесчинства, либо поддерживала их с разной степенью участия. К примеру, на Тасмании колониальное правительство периодически выпускало примирительные прокламации, но они абсолютно ни на что не влияли: ни один белый не был наказан за убийство аборигена, даже если оно совершалось с особой, извращённой жестокостью. В Калифорнии же власти открыто поощряли кровавые экспедиции рейнджеров¹¹¹.

Наиболее кровавый и быстрый геноцид был осуществлён на острове Тасмания, или, как её первоначально называли, на Земле Ван-Димена¹¹². Здесь с началом британской колонизации в 1803–1804 годах разразилась эпидемия убийств, обращения местных в рабство и безудержного сексуального насилия. По словам историка Алана Мурхеда: «В Тасмании они (аборигены) были поголовно истреблены… поселенцами… и каторжниками… все они жаждали получить землю, и никто из них не собирался позволить чёрным препятствовать этому»¹¹³.

Коренное население практически сразу превратилось в объект выслеживания со стороны белого человека. Так, поселенец Адам Амос хладнокровно писал в своём дневнике, что его сын Джеймс «вернулся с охоты на чернокожих». Чуть позже он зафиксирует, что и сам удачно поохотился на туземцев¹¹⁴. Эти свидетельства не уникальны: «Охота за чёрными была любимым спортом колонистов. Выбирали день и приглашали соседей с их семьями на пикник… после обеда джентльмены брали ружья и собак и в сопровождении 2–3 слуг из ссыльных отправлялись в лес искать чёрных. Охотники возвращались с триумфом, если им удавалось подстрелить женщину или 1–2 мужчин»¹¹⁵.

Ценность жизни аборигена в глазах пришельца можно понять из фактов, приведённых биогеографом Джаредом Даймондом. «Один пастух расстрелял девятнадцать тасманийцев из фальконета, заряженного гвоздями, – рассказывает учёный. – Четверо других напали на коренных жителей из засады, убили тридцать человек и сбросили их тела с горы, ныне называемой Виктори-хилл»¹¹⁶. Впрочем, многие колонисты не удовлетворялись убийством, они стремились заполучить трофеи «в виде ушей, пальцев и голов… Некоторые каторжники отрезают уши и носы своим убитым жертвам, которые они с ужасным самодовольством демонстрируют своим развратным товарищам и даже гордятся этими дьявольскими достижениями… У одного европейца была кадка с маринованными огурцами, в которую он клал уши всех чернокожих, которых он застрелил. Не менее тревожным был рассказ… о каторжнике по имени Кэрроттс, который однажды отрубил голову туземцу в Ойстер-Бей и заставил свою жену повесить её себе на шею и носить как игрушку. Более того, это жуткое увлечение отрубанием частей тела могло быть применено и к живым жертвам. У скотоводов был обычай загонять мужчин в хижины и отрезать им ножом пенис и яички… Люди, совершавшие такие поступки, не просто чувствовали себя комфортно, убивая и калеча туземцев; они определённо наслаждались этим»¹¹⁷.

Естественно, подобные развлечения подпитывал англосаксонский расизм, который отказывался видеть в туземцах людей. Так, в 1827 году крупный колониальный чиновник Родерик О’Коннор озвучил распространённое мнение, что местные – «это орангутанги, и считать их людьми – было бы позором для человечества»¹¹⁸. Столь циничное причисление тасманийцев к фауне отнюдь не мешало поселенцам устраивать экспедиции для ловли местных женщин и насилия над ними. Гендерный дисбаланс – среди колонистов было ничтожно мало представительниц слабого пола – высвобождал самые низменные инстинкты белых. Иногда, надругавшись над несчастными тасманийками, их убивали на месте, иногда забирали в рабство для постоянных сексуальных утех. «Переживания этих женщин, хотя в основном и не задокументированные, определённо были ужасающи», – справедливо заключает историк Николас Клементс¹¹⁹. Полное господство над женщинами часто побуждало переселенцев к столь изощрённым надругательствам, что от их описания кровь стынет в жилах. В качестве наказания тасманийкам разбивали головы дубинками или безжалостно секли кошками, сделанными из сухожилий кенгуру. Но случались и совсем дикие вещи: «Величайшая и наиболее варварская жестокость, практикуемая моряками на Кенгуру-Айленд, была по отношению к чернокожим женщинам; она состояла в том, что моряки отрезали кусок от щеки чёрного мальчика и заставляли их съесть его… моряки привязывают чёрную женщину к дереву, а затем срезают плоть с её бедер, отрезают ей уши и заставляют съедать»¹²⁰.

Насилия над обитательницами Земли Ван-Димена приводили в неистовство местных мужчин. Над ними колонисты также издевались; во время похищения женщины её близких, как правило, убивали; иногда мужа могли специально кастрировать, чтобы усилить унижение.

Ещё одним объектом похищений стали дети аборигенов: из них пытались воспитать образцовых покорных слуг. Кроме того, в колонии получила распространение педофилия¹²¹.

Отчаянные попытки аборигенов защититься в британской традиции получили название «чёрной войны». Бунты и выступления коренного населения жестоко подавляла колониальная армия: «Солдаты сорокового полка загоняли туземцев меж двух каменных глыб, расстреливали всех мужчин, а потом вытаскивали женщин и детей из скальных расселин, чтобы вышибить им мозги»¹²².

В 1828 году губернатор Тасмании просто запретил местным появляться в той части острова, где уже обжились европейцы. В случае нарушения запрета солдатам было разрешено убивать аборигенов на месте. Зато сами белые зачастили на территорию тасмайницев, так как их похищение и продажа в рабство (так называемый «отлов чёрных») стали прибыльным бизнесом: за взрослого давали пять долларов, за ребёнка – два. В результате к 1830 году из 5–6 тысяч аборигенов на всём острове оставалось всего лишь двести – их в итоге принудительно вывезли за тридцать миль от Тасмании на остров Флиндерс. Итог трагедии цинично, но точно подвёл историк и журналист Джон Лоуренс Хэммонд: «Тасманийцы были бесполезны и все умерли»¹²³.

Удивительно: собравший огромное количество примеров самого чудовищного насилия над аборигенами современный австралийский историк Клементс не уверен в том, что это можно считать геноцидом¹²⁴. Его сомнения основаны на том, что массовое уничтожение аборигенов происходило… во время войны. К окончательному решению колонистов-де подтолкнул не «цвет кожи или вероисповедание туземцев, а эффективность их атак и сила их решимости». Подобная казуистика совершенно неубедительна, особенно при сравнении действий англичан с классическим определением геноцида от Рафаэля Лемкина. Это определение совершенно чётко включает в понятие геноцида создание препятствий к деторождению у какого-либо народа; то, что породило «чёрную войну» – массовое похищение туземных детей с целью обращения их в рабство и женщин ради сексуального насилия уже было геноцидом. А «эффективные атаки» аборигенов стали обречённой на неудачу попыткой избежать этой незавидной участи и привели к тому, что геноцид со стороны колонистов приобрёл другую форму – прямого тотального уничтожения.

Белое население Австралии восприняло опыт соседей с энтузиазмом. Как рассказывает Даймонд, «австралийское правительство, по образцу карательных отрядов тасманийского правительства, создало подразделение конной полиции, так называемых “полицейских для дикарей”; это подразделение выполняло приказ “найти и уничтожить”: аборигенов либо убивали, либо сгоняли с обжитых территорий. Чаще всего полицейские окружали стоянку аборигенов ночью, а на заре нападали и расстреливали всех. Белые поселенцы также широко применяли для уничтожения аборигенов отравленную еду»¹²⁵. Иллюстрацией к последнему тезису может быть красноречивое хвастовство одного из колонизаторов, который в 1885 году говорил: «Чтобы успокоить ниггеров, им дали нечто потрясающее. Еда наполовину состояла из стрихнина – и никто не избежал своей участи… Владелец Лонг-Лэгун при помощи этой хитрости уничтожил более сотни чёрных»¹²⁶.

Н. Н. Миклухо-Маклай сообщал в Русское географическое общество: «Их [аборигенов] вытесняют внутрь страны, всячески преследуют, и убийство чёрного не считается даже преступлением»¹²⁷. Душегубы, учинившие в 1838 году бессмысленную резню на Майелл-Крик в Новом Южном Уэльсе (чуть ли не единственный случай в истории, когда белых австралийцев повесили за убийство «ниггеров»), говорили на суде: «Мы не сознавали, что, убивая чёрных, нарушаем закон… потому что раньше это практиковалось повсеместно»¹²⁸. На первом процессе по этому делу бандитов и вовсе оправдали: местный житель сообщал в редакцию газеты Australian, что один из присяжных заседателей так пояснял своё решение: «Я смотрю на негров как на стаю обезьян, и чем раньше их сметут с лица земли, тем лучше. Я знал, что эти люди были виновны, но я никогда не видел, чтобы белого человека повесили за убийство чернокожего»¹²⁹. На повторном процессе благодаря принципиальности генерального прокурора и главным образом из-за наличия белого свидетеля убийцам вынесли обвинительный приговор, но общество встретило его с негодованием. Симптоматично заявление газеты «Сидней Морнинг Геральд»: «Эта банда чёрных животных не стоит тех денег, которые колонистам придётся потратить на печать глупых судебных отчётов. Мы и так уже потратили слишком много»¹³⁰. Дело о резне на Майелл-Крик лишь усилило в среде белых австралийцев «заговор молчания» относительно убийств аборигенов. Вторым его следствием стало то, что для расправы с «обезьянами» начали активнее использовать яд: это делало положение убийц более безопасным на случай, если некий чиновник-идеалист вдруг захочет расследования.

«Чёрная кровь на руках “добропорядочных” колонистов Нового Южного Уэльса, и всех вод новой Голландии будет недостаточно, чтобы смыть эти позорные пятна»¹³¹, – написал политик и писатель-гуманист Джон Данмор Лэнг об активности соотечественников.

Последнее массовое убийство мирного племени в Австралии, которое подтверждается документами, было совершено отрядом полицейских в 1928 году: жителей захватили, сковали и убили выстрелами в затылок. До прихода нацистов к власти оставалось пять лет.

Америка также в течение нескольких веков была ареной истребления поселенцами коренных народов. Первыми его начали спутники Христофора Колумба, едва только ступив на американскую землю. Cтолкнувшись вдалеке от родины с наивным чужим народом, они молниеносно сбросили тот налёт цивилизованности, который наносили на человека религия, закон и государство в Европе XV века. Вырвавшись за рамки своего мира, конкистадоры охотно шли не только на варварский грабёж, который по крайней мере совершался по рациональным мотивам, но и на патологические истязания индейцев исключительно ради забавы. Начался повседневный геноцид.

«Они разрубали их пополам и бились об заклад, кто одним махом снесёт индейцу голову с плеч, жгли их живьём и творили другие небывалые зверства. Среди прочего рассказал отец Монтесино, что однажды испанцы проводили время в таких забавах на берегу какой-то реки, и один из них схватил младенца, годовалого либо двух лет, и перебросил через плечо в реку, но тот не сразу пошёл ко дну, а некоторое время держался на поверхности, и тогда этот испанец оборачивается и говорит: “Ещё барахтаешься, такой-сякой, барахтаешься?”»¹³².

Описанное происходило на карибском острове Гаити, где ныне расположены сразу два государства – Доминиканская Республика и Республика Гаити. На всех мировых картах он называется Эспаньола, то есть «испанский», как окрестил его в 1492 году Колумб. В СССР колонизаторскому названию предпочли исконное индейское Гаити, что означает «гористый», которое, по традиции, сохраняется и в современной российской географии. Историки спорят, каково было население острова к прибытию Колумба: цифры колеблются от нескольких сотен тысяч до трёх миллионов. Как бы там ни было, но сокращение населения Гаити в любом случае оказалось катастрофическим: уже спустя двадцать лет на Эспаньоле жили всего 16 000 индейцев¹³³. Остальные были истреблены колонизаторами, умерли от занесённых ими болезней или бежали (впрочем, недалеко и ненадолго); вскоре для работы на золотых рудниках и плантациях испанцам пришлось завозить чернокожих африканских рабов.

То же самое, как рассказывает «История Индий» Бартоломе де Лас Касаса, происходило на Кубе, когда там высадились колонизаторы во главе с Диего Веласкесом, будущим шефом и соперником Эрнана Кортеса в деле покорения Мексики.

«Тут случилось то, что случается всегда и постоянно, а именно испанцы отправились по лесам охотиться за несчастными, “поразмяться”, как они это называют; сие словечко весьма распространено и в большом ходу и в почёте; и стоило им наткнуться на кучку индейцев, они бросались на них и убивали мечами и кинжалами всех, кто попадёт под руку, – мужчин, и женщин, и детей, а прочих связывали и приводили к Дьего Веласкесу и по его слову делили их между собой, столько-то одному, столько-то другому, и хотя индейцы не считались рабами, но должны были служить своим господам пожизненно, и приходилось им ещё тяжелее, чем рабам»¹³⁴.

В скором времени, однако, в испанских колониях геноцид пошёл на убыль. Это было связано с вмешательством испанского государства, католической церкви и общей сменой модели колонизации с очищения жизненного пространства на извлечение ресурсов. Между тем в английской части Америки повседневный геноцид развивался скачкообразно, то затихая, то обостряясь по мере продвижения колонистов вглубь материка. Эта тенденция проявлялась и в XVII, и в XVIII веке, но пик её пришёлся на век XIX, когда Соединённые Штаты начали планомерное расширение на Запад. Самым чудовищным случаем геноцида индейцев стало уничтожение коренного населения Калифорнии.

До 1846 года Калифорния была частью Мексики. Там действовала испанская модель колонизации, в ходе которой местных жителей нещадно эксплуатировали, но не уничтожали. От обострения белых удерживала ещё и диспропорция в численности: колонистов в Калифорнии насчитывалось около 14 000, индейцев же в 11 раз больше. Всё изменилось после присоединения этой территории к США, которое совпало с обнаружением золота на землях местного фермера Джона Саттера. В Калифорнию хлынули толпы авантюристов, мечтавших о быстром и баснословном обогащении. Белое население стало расти, причём за счёт грубого и ожесточённого контингента. Эти новые люди видели в индейцах не только дикарей и низшую расу. Они видели в них помеху своим планам: во-первых, потому что индейские племена могли перекрыть доступ к золотоносным территориям; во-вторых, потому что индейцы были включены в экономическую модель колонистов мексиканского периода; коренных американцев белые старожилы нанимали в качестве старателей – пришлые босяки хотели лишить конкурентов этого преимущества. Так сложились специфические условия для повседневного геноцида, масштабы которого росли с каждым днём. Дальнейшее весьма напоминает схему, по которой развивались события в Тасмании. Чем больше бесчинствовали колонисты, тем сильнее становилось сопротивление местного населения. Белые, однако, называли это сопротивление… агрессией, обусловленной природной склонностью дикарей к насилию. Они призывали решить проблему радикально, через «войну на уничтожение», и вели её своими силами.

Так же как и на Тасмании, органы правопорядка закрывали глаза на происходящие расправы. В 1850 году, несмотря на геноцид, охвативший земли штата, за убийство индейца осудили лишь одного колониста. Бенджамен Мэдли справедливо пишет, что если бы жертвой стал белый, преступника почти наверняка повесили бы… В этом же случае шериф заставил виновного… постирать ему одежду, причём, выполнив дело наполовину, бандит сбежал¹³⁵.

Как же относилась к происходящему местная власть? Если на Земле Ван-Димена администрация хотя бы прибегала к гуманистической риторике, то правительство Калифорнии яростно поддерживало истребительные намерения фронтира. Первый губернатор штата Питер Барнетт сам был недавним переселенцем из Орегона – вполне естественно, что он разделял воззрения большинства новоприбывших. В обращении к Законодательному собранию в 1851 году он открыто заявил: «Война на уничтожение продлится до тех пор, пока индейская раса не исчезнет»¹³⁶. Он и его преемники поощряли создание истребительных рейнджерских отрядов и договаривались с Вашингтоном об их финансировании.

Исследователь Уильям Секрест, автор книги «Когда Великий Дух умер: уничтожение индейцев Калифорнии в 1850–1860 гг.», приводит справедливое замечание своей коллеги Мэри Сандоз, которая писала, что «влияние определённых условий… даёт большой процент людей, взирающих на истребление “других” (обладающих к тому же тем, чего нет у них самих) как на уничтожение диких зверей. Не только нацисты или члены ку-клукс-клана творили такое. Подтолкнуть к этому можно каждого, если действовать достаточно убедительно»¹³⁷.

По мнению Cекреста, «калифорнийцы 1850-х находились под влиянием. Это было влияние губернаторов, которые твердили о неизбежной войне на уничтожение; под влиянием чиновников, которые называли индейцев грязными дикарями; под влиянием прессы, которая пускала утки и постоянно делала замечания о краснокожих вырожденцах… Главным словечком эпохи было “уничтожение”. Оно уже использовалось давно и часто. Оно было подхвачено газетами, оно звучало в военных отчётах, письмах, правительственных документах и журналах того времени. Это слово подготовило почву для резни»¹³⁸.

Секрест, изучивший много документов эпохи, убедительно доказал, что оборот «война на уничтожение» как идиома, обозначающая завоевание жизненного пространства в борьбе с «низшей расой», часто использовался именно во время истребления индейцев. Вот несколько красноречивых цитат.

«Безопасность нам обеспечит только война на уничтожение…» («Сан-Франциско Дейли», май 1850-го)

«Вина за несколько грабежей, как всегда, была возложена на индейцев. Это следствие войны на уничтожение». (Агент по делам индейцев Реддик Макки – губернатору, 1852)

«Группа людей наткнулась на поселение и… убила 140 индейцев. Такова их судьба – быть уничтоженными». (Из письма вевервилльского торговца домой, 1852)

«Северные поселенцы придут к своим диким врагам с суровой и беспощадной войной на уничтожение». («Мэррисвил геральд», октябрь 1855-го)¹³⁹

Красноречивые примеры результатов этой пропаганды даёт нам автор классической работы «Ружья, микробы и сталь» Джаред Даймонд:

«Взять только один пример – севернокалифорнийское племя яхи численностью около 2 тысяч человек, из которых никто не владел огнестрельным оружием. Племя перестало существовать всего лишь после четырёх рейдов вооружённых белых поселенцев: утреннего набега на деревню яхи 6 августа 1865 г., в котором принимало участие 17 человек; нападения на яхи, попавших в засаду на дне оврага, в 1866 г.; расправы над 33 индейцами, перед этим загнанными в пещеру, около 1867 г., и учинённой 4 ковбоями окончательной расправы над 30 яхи, которые снова были вынуждены укрыться в пещере, около 1868 г.»¹⁴⁰.

Даймонд справедливо замечает, что эти действия не были результатом специальных войсковых операций, а cовершались частным порядком. В этом смысле (как пример инициативы снизу) уместно рассказать о другой трагедии индейцев Калифорнии – так называемой Войне Мендосино (или войне Джербо), которая на самом деле была не войной, а резнёй.

В конце 1850-х годов в округе Мендосино располагалась резервация, населённая по большей части индейцами племени юки. Поблизости, в Лонг-Велли, находился городок переселенцев, а в местечке Раунд-Вэлли, тоже неподалеку, стояла часть 6-го пехотного полка армии США под командованием лейтенанта Эдварда Диллона и майора Эдварда Джонсона.

23 марта 1859 года Диллон записал в дневнике, что местные жители «две недели рыскали по окрестностям в поисках индейцев… и, как сейчас сообщается, убили 240 человек»¹⁴¹. Причиной послужило похищение скота у фермера Х.Л. Холла: кто это сделал – неизвестно, но априори предполагалось, что это юки. Совершив во главе группы поселенцев две сотни убийств без разбора, Холл явился к Диллону и спросил, что он об этом думает. Лейтенант ответил, что не испытывает ни малейшей симпатии к их делишкам и ничуть не удивится, если в ответ индейцы убьют каждого белого в Лонг-Велли. На это фермер заявил, что жители собираются организоваться и уничтожить вообще всех индейцев в округе. Лично он, Холл, не видит ни одной причины, почему это не может быть сделано.

Военных такие планы откровенно встревожили. Они боялись, что кровавые экспедиции Холла развяжут крупный конфликт, для которого, казалось бы, не было никаких оснований. 1 мая 1859 года майор Джонсон отправил губернатору Калифорнии Уэллеру доклад с предостережениями:

«Ни когда-либо за последние два года, ни теперь индейцы юки не начинали открытой войны с белыми. Но белые ведут непримиримую войну на уничтожение, не делая различия между невинными и виновными»¹⁴².

Джонсон развеивал насаждавшиеся Холлом мифы, будто «дикари» расправились с двадцатью мирными поселенцами. На самом деле, писал майор, за последнее время было убито всего двое белых, и они «вполне заслужили эту участь». Резюме его доклада звучало однозначно: «В защите нуждаются индейцы, а не белые».

Тем не менее усилия майора пропали даром. Поселенцы организовали отряд рейнджеров, который вскоре получил от Уэллера официальный статус и приступил к тотальной зачистке. Операцию возглавил известный в округе ненавистник индейцев Уильям Джербо. Расправы следовали одна ужасней другой, слухи об этом достигли даже губернатора: Уэллер адресовал Джербо послания с просьбой уничтожать лишь дикарей и не трогать миролюбивых индейцев, а также щадить женщин и детей. Джербо туманно отвечал, что это не так просто – разобрать, кто тут дружелюбен, а кто нет. Холл же в кругу поселенцев прямо говорил, что детей жалеть нечего: «Гнида становится вошью».

Единственным местом, где индейцы могли укрыться, оказался военный лагерь. Очевидец воспроизводит отчаяние одного юки, который, прибежав в полк, кричал солдатам: «Вы призывали нас уйти в резервацию, где нас не побеспокоят, и что теперь?! Наши мужчины, женщины и дети мертвы». Военные отчёты полны сочувствия юки, но стоит признать: оно проявилось лишь в том, что пехотинцы отказали рейнджерам в совместных рейдах. Полномочий помешать им военные не получили, а действовать на свой страх и риск не решились. Всё это привело к тому, что, по словам Диллона, край, некогда кишевший индейцами, буквально обезлюдел. За 1850–1860-е годы из четырнадцати тысяч юки осталось всего шестьсот.

Ещё одним примером может служить резня вийотов на Индиан-Айленд в Калифорнии 26 февраля 1860 года, которую учинили расисты из старательского посёлка Эврика. Подкравшись к индейскому поселению, злодеи зарубили топорами более шестидесяти спящих человек, в основном женщин и детей. Эти события впоследствии получили широкую известность, так как оказались связаны с выдающимся американским писателем Бретом Гартом¹⁴³. Гарт, тогда помощник редактора газеты «Северный Калифорниец», уже 29 февраля написал обличительную статью о расправе… и вынужден был бежать из города, потому что местные жители собрались линчевать «молодого негодяя»¹⁴⁴.

В результате индейское население Калифорнии за двадцать лет сократилось с 150 000 до 30 000 человек. Во многом благодаря фундаментальному исследованию «Американский геноцид» Бенджамена Мэдли власти Калифорнии в 2015 году признали, что сто лет назад на территории штата осуществлялось целенаправленное истребление коренных народов. Новый губернатор Гэвин Ньюсом, выступая в центре индейского наследия, сказал: «Это называется геноцидом. Вот что это было – геноцид. По-другому это никак не назвать, именно так следует писать об этом в книгах по истории. И поэтому я здесь, чтобы сказать: “Я от имени штата Калифорния прошу прощения”»¹⁴⁵.

Впрочем, индейцев уничтожали отнюдь не только в Калифорнии. Исследователь и правозащитница конца XIX века Хелен Хант Джексон собрала немало свидетельств массовых убийств индейского населения по всей территории США. В декабре 1863 года было задокументировано массовое убийство индейцев понка в Небраске. Солдаты американской армии совершили нападение на небольшую группу, которая возвращалась домой из соседнего селения. Жертвы пытались спрятаться, но их выдала собака – как рассказал выживший индейский ребёнок. Услышав лай, «солдаты спешились и методично, одного за другим, убили беспомощно жавшихся друг к другу трёх женщин и маленькую девочку… Одной из убитых, матери этого мальчика, трижды выстрелили в голову, перерезали горло и почти отрубили голову ударом сабли; с тела другой, самой молодой женщины, сорвали юбку и всю другую одежду, оставив её голой!»¹⁴⁶ Вялое расследование этих событий ни к чему не привело.

Ещё один «обыденный» случай произошёл у реки Огден в штате Юта, когда группа американских охотников на пушных зверей совершила нападение на лагерь индейцев шошонов, которые им просто не понравились. В результате атаки 25 шошонов были убиты, остальные «даже не защищались, но бежали в ужасе; и при этом, исходя из свидетельств хвастливых убийц, у индейцев не было оружия. Судя по всему, в крови этих трапперов проснулась дикая жажда расправы, и они учинили ужасное. Они преследовали индейцев, ловили их арканом как скотину и тащили за собой, пока те не умирали»¹⁴⁷.

В один из февральских дней 1854 года на территории Орегона шахтёры вступили в перепалку с индейским вождём, дело дошло до взаимных оскорблений. На следующее утро белые напали на спящий индейский посёлок, убили 16 человек и сожгли все вигвамы. Расследование Бюро по делам индейцев показало, что у индейцев было всего пять ружей, включая два сломанных, и не более пяти патронов, так что они никак не могли угрожать хорошо вооружённым поселенцам. Помощник местного агента Ф.М. Смита писал cвоему руководству: «Я расцениваю убийство тех индейцев как один из наиболее ужасных актов насилия, когда-либо совершённых цивилизованными людьми. Но что может быть сделано? Лидеры карательного отряда не могут быть арестованы, хотя правосудие вопиет об их наказании. Здесь у нас нет даже мирового судьи; что касается военных, размещённых в форте Орфорд, то там их всего лишь четверо. Если такие убийственные нападения будут продолжаться, индейским войнам в Орегоне не будет конца»¹⁴⁸. Итак, убийцы остались безнаказанными, как и в сотнях подобных случаев.

Одной из наиболее известных расправ, произошедших с участием американской армии, стала так называемая бойня на Сэнд-Крик. В конце 1850-х годов в Скалистых горах было найдено золото – и туда ринулись толпы авантюристов. Путь к драгоценному металлу лежал через крупную резервацию, поэтому губернатор Колорадо Джон Эванс, поддержанный федеральными властями, начал принуждать индейцев к переселению. В 1861 году часть племён уступила требованиям белых: территория резервации при этом сокращалась в 13 раз. Однако воины-псы (одно из семи шайенских племён) отказали Эвансу и его эмиссарам. Между поселенцами и коренным населением всё чаще происходили стычки, спровоцированные обеими сторонами. Всё больше и больше белых склонялись к тому, что «дикари» обязаны подчиняться и переговоры с ними излишни: если они не хотят покоряться, их стоит просто истребить. Осенью 1864 года священник Уильям Кроуфорд свидетельствовал, что в Колорадо «существуют только одни настроения в отношении окончательного решения, которое должно быть принято по поводу индейцев: пусть они будут уничтожены все – мужчины, женщины и дети»¹⁴⁹. В колорадское законодательное собрание внесли законопроект об истреблении всех скунсов и индейцев¹⁵⁰ – и американская армия вместе с местными рейнджерами отправилась зачищать территорию от непокорных краснокожих. Признаком нарождающейся войны стало немотивированное убийство Звезды и Худого Медведя – двух вождей, пришедших на мирные переговоры в американский лагерь у реки Смоки-Хилл.

Одно из военных соединений возглавил участник Гражданской войны полковник Джон Мильтон Чивингтон. Убеждённый расист своё кредо сформулировал так:

«К чёрту всех, кто любит индейцев!.. Я пришёл уничтожать индейцев и верю, что под небом нашего Господа для их уничтожения хороши и достойны все средства… Убивайте и скальпируйте всех, больших и маленьких; гниды станут вшами»¹⁵¹.

Его солдаты, два кавалерийских полка и волонтёры, про которых Эванс говорил, что «они воспитаны убивать индейцев и они должны убивать индейцев», – всего человек семьсот, – несколько месяцев гонялись за краснокожими по прериям, но так и не смогли никого поймать. 28 ноября 1864 года они наткнулись на поселение шайеннов и арапахо, которые подчинились требованиям губернатора. Над посёлком развевался флаг США – символ миролюбивых настроений. Чивингтона, однако, это не волновало: встав наутро, после хорошей вечерней попойки, он отдал приказ атаковать посёлок и уничтожить всех его жителей. Капитан Силас Соул отказался посылать свой 1-й кавалерийский полк выполнять это безумное распоряжение. Но 3-й кавалерийский полк и добровольцы охотно пошли убивать.

Началась кровавая расправа. Людей не просто казнили: их разрубали на куски, ломали им конечности, отрезали груди и половые органы. Трое солдат развлекались стрельбой по трёхлетнему ребёнку. Одной индианке вырезали из утробы плод и тут же сняли с него скальп. Семидесятилетнему вождю шайеннов Белой Антилопе нападавшие отрезали мошонку, чтобы сделать из неё кисет. Когда орда, оставив за собой гору по меньшей мере в 160 трупов, вернулась в Денвер, местная газета написала: «Всё прошло хорошо. Воины Колорадо вновь стяжали славу, и скальпы, снятые с краснокожих, были театрально показаны публике к её неописуемому восторгу»¹⁵².

Однако вскоре шайенны начали мстить, и резня в Сэнд-Крик оказалась началом большой и кровавой индейской войны. Комиссия конгресса США начала расследование бойни и, углубившись в материал, ужаснулась деяниям Чивингтона. Главным свидетелем обвинения выступил Силас Соул, не выполнивший преступный приказ командира. Однако хотя государство и выплатило семьям погибших компенсацию, никого из причастных к кровопролитию не осудили. Чивингтон вышел в отставку и благополучно прожил ещё без малого тридцать лет. В 1887 году в Колорадо его именем назвали город.

Капитана Соула ожидала совсем другая судьба. 23 апреля 1865 года он был застрелен исподтишка во время боевого дежурства. Друзья офицера не сомневались, что ему отомстили за честные показания по делу Сэнд-Крик. Но убийца командира 1-го кавалерийского полка так никогда и не предстал перед судом.

Накопленный материал о геноциде в Тасмании, Австралии и Северной Америке позволяет сделать выводы о методах, которые используют колонизаторы для уничтожения коренных народов и последующего оправдания этих преступлений. Как мы видели выше, истребление начинается с целью отнять ресурсы и носит форму повседневного естественного насилия, а расизм при этом выполняет роль фактора, снимающего моральные препятствия. Естественно, что бесцеремонная агрессия против местного населения вызывает сопротивление. В структуре геноцида, производного от поселенческого колониализма, сопротивление очень важно, поскольку колонизаторы позиционируют его не как защиту, а как «нападение» – и это позволяет запустить процесс избыточного насилия. Уничтожение «чужих» формально осуществляется в рамках возмездия, но масштабы этого возмездия многократно превосходят как сам ущерб, так и меру необходимого устрашения.

Н. Н. Миклухо-Маклай писал корреспондентам в Петербурге: «В северной Австралии, где туземцы ещё довольно многочисленны, в возмездие убитой лошади или коровы белые колонисты собираются партиями на людскую охоту и убивают сколько удастся чёрных…»¹⁵³.

Очень скоро этот подход начинает применяться даже тогда, когда вина туземца ничтожна или не доказана ничем, кроме предубеждений колонизатора. Так, в Калифорнии «каждый раз, когда что-то было украдено, старатели, называвшие себя христианами, без тени сомнения говорили: “Убивайте каждого индейца, которого найдёте”»¹⁵⁴. Бенджамен Мэдли справедливо указывает, что калифорнийские рейнджеры почему-то «не устраивали бойню в белых деревнях, если лошадей или крупный рогатый скот крали белые… Очень трудно вообще представить белых, которые таким образом реагируют на преступление белого. Тем не менее почти любой предлог мог спровоцировать массовое убийство калифорнийских индейцев, из чего следует, что обыденная резня в ответ на простую кражу была частью более крупного проекта с целью завладения их землями и природными ресурсами… Многие использовали сопротивление калифорнийских индейцев, чтобы замаскировать геноцид военной риторикой…» Однако «взятые вместе многочисленные акты геноцида… указывают на широкомасштабный проект, поддержанный государством и направленный на… физическое уничтожение»¹⁵⁵.

Признаком избыточного насилия часто выступает пересчёт жизни одного высшего человека или даже его имущества на значительное число жизней представителей низшей расы. Когда Вильгельм Кейтель предложил расстреливать за каждого убитого советскими партизанами немца по пять гражданских лиц, Гитлер возмутился и поднял планку до 50–100 подлежащих казни¹⁵⁶. Этот лимит – прямая отсылка к зверствам, учинённым первой, колумбовой, администрацией в Новом Свете: именно она впервые оценила жизнь одного христианина в сто индейских¹⁵⁷. Стоит добавить, что политика Колумба была откровенно тиранической: первооткрыватель Америки обязал всех взрослых индейцев острова Эспаньола каждые три месяца платить ему специальный налог – напёрсток золотого песка или двадцать пять фунтов хлопка. На шею несчастным данникам вешали медный жетон с датой последней выплаты. Тем, кому не удавалось сделать очередной «взнос» в срок, отрубали кисти рук, обрекая на мучительную смерть от голода. Естественно, что любви к колонизаторам этот закон не прибавил и случаи отчаянного сопротивления туземцев были не так уж редки, как и карательные экспедиции.

Особенно важную роль в депопуляции коренного населения на «жизненном пространстве» играют массовые убийства женщин и детей, так как они больше, чем убийства мужчин, подрывают биологическую силу противника. Последствия таких действий проанализировал профессор Дэвид Стэннард на американском материале:

«Европейская привычка без разбора убивать индейских женщин и детей во время войн с коренными американцами была не просто зверством. Это был категорический и намеренный геноцид. Рассмотрим в этом смысле влияние самых тяжёлых современных войн. В июле 1916 года генерал Дуглас Хейг отправил британские войска сражаться с немцами в битву при Сомме. Он потерял 60 000 человек в первый же день – 21 000 в первый же час! – включая половину офицеров. Когда сражение закончилось, потери Хейга составили 420 000. Между тем война продолжалась ещё два года. Справедливо считать, что это была самая тяжёлая война в английской истории. Ухудшали положение и отток населения из страны, и смертельная пандемия гриппа, случившаяся в конце десятых годов. Однако между 1911 и 1921 годом население Британии выросло почти на два миллиона человек»¹⁵⁸.

Та же самая динамика роста наблюдалась, скажем, в Японии во время Второй мировой войны. По обоснованному мнению Стэннарда, «причиной того, что население могло расти в военных условиях, была непропорциональность гибели мужского и женского населения. Но совсем иначе обстояли дела на Карибах, в Мезоамерике, Южной Америке, на территории современных США и Канады. Там произошло ни что иное, как преднамеренное убиение невинных…»¹⁵⁹.

Впрочем, колониальный геноцид мог осуществляться и в формах, которые не требовали прямого насилия над аборигенами. Речь идёт о колонизаторской деятельности, которая просто не учитывала жизненных интересов туземцев и тем самым создавала условия для вымирания. Относительно укрепившись на новой территории, белые начинали вести себя по принципу «мы здесь одни»: так, будто коренного населения просто не существует. Самым ярким проявлением этой поведенческой стратегии были действия, отторгающие местное население от критических для его выживания ресурсов.

Захватывая самые лучшие и плодородные земли, лишая коренные народы кормовой базы, колонизаторы приближали их вымирание. Эта схема была общей для всех рассматриваемых регионов. Один из современников писал, что пространство, где тасманийские аборигены добывают пищу охотой и рыболовством, сужается с каждым годом в связи с тем, что по острову распространяются поселенческие фермы; «менее чем через одно поколение здесь не останется ни одного незанятого [белыми] места. Они не смирятся с вымиранием от голода, поэтому грядёт война на уничтожение»¹⁶⁰.

Н. Н. Миклухо-Маклай описывал австралийские порядки: «…вытесняя каждый день туземцев из более плодородных областей, они [колонизаторы] ставят их в положение или голодать, или убивать скот белых взамен растений и животных, уничтоженных или редеющих вследствие овцеводства и плантаций у белых»¹⁶¹. Голод был одним из самых дешёвых и мощных средств истребления. В Калифорнии его также применяли весьма активно. «Губернатор Макдугал… указывал на масштабы иммигрантской приливной волны, которая всё глубже проникала в земли калифорнийских индейцев, перехватывая традиционные источники питания коренного населения. Индейцы Калифорнии отступали всё дальше в горы, где пищи было меньше, а условия жизни – хуже. Чтобы прокормить себя и свои семьи, всё больше и больше местных жителей совершали набеги на долины, забирая еду и запасы у белых. Эти набеги, в свою очередь, приводили к новым кампаниям линчевателей… и они ещё больше лишали индейцев пищи»¹⁶². По информации американского политика Уильяма Себастьяна, сообщённой 3 марта 1852 года в Сенате США, чудовищный голод только за последние месяцы убил около 15 000 калифорнийских индейцев¹⁶³.

О том, чтобы лишить индейцев источников питания, говорил на слушаниях в Конгрессе в 1875 году американский генерал Филип Шеридан:

«Охотники за бизонами сделали за последние два года больше для решения острой проблемы индейцев, чем вся регулярная армия за последние 30 лет. Они уничтожают материальную базу индейцев. Пошлите им порох и свинец, коли угодно, и позвольте им убивать, свежевать шкуры и продавать их, пока они не истребят всех бизонов!»¹⁶⁴

Форсированное истребление бизонов привело к тому, что индейцы в прериях стали голодать, и породило эсхатологические представления в среде туземных народов. Симптоматично, что Сенат США проголосовал за принятие закона о защите бизоньего поголовья, но президент Грант наложил на него вето. Правда, Белый дом в 1867 году заключил с индейцами Нерушимый договор, известный также как Договор, скреплённый клятвами в вигваме шамана. Согласно ему, на обширных равнинных территориях коренные американцы получали исключительное право охотиться на бизонов. Однако этот Нерушимый договор очень скоро был нарушен самым бессовестным образом. Как пишет исследователь Дж. М. Уайт, «на закреплённую за индейцами территорию ринулись белые охотники, в основном такие же грубые и бессердечные негодяи и головорезы, как и калифорнийские золотоискатели. Они полностью истребили животных, к которым индейцы относились с трепетом и поклонением в течение столетий»¹⁶⁵. Хотя поголовье бизонов после приобщения индейцев к огнестрельному оружию уменьшилось и без белых охотников, но именно они ускорили и завершили процесс практически полного уничтожения этих животных. Особо характерная деталь: на бизонов, отмечает патриарх французской зоологии Жан Дорст, часто «охотились ради развлечения, о чём свидетельствуют рекламы железнодорожных компаний, привлекавшие пассажиров возможностью стрелять в бизонов прямо из окна вагона!»¹⁶⁶ Очевидно, железнодорожные магнаты или вообще не задумывались о последствиях этого для индейцев, или не считали это хоть сколько-то важным.

Интересно, что принцип исключения коренных народов распространяется и на политику памяти. Тема геноцида и массовых убийств долгое время оставалась на периферии нарративов национальной истории Австралии и США. Знаменитый французский историк Марк Ферро, написавший книгу «Как преподают историю детям разных стран», горько иронизировал относительно этих умолчаний: «В высшей степени серьёзный труд профессора А.П. Эткина об аборигенах содержит в себе целый параграф о… “демографическом приросте” у туземцев начиная с 1930 года. Французское издание этой книжки насчитывает 452 страницы. Я напрасно искал на них хоть малейшее указание на демографический спад предшествующего столетия… В конечном счёте больше всего об этом узнаёшь, читая “Детей капитана Гранта”»¹⁶⁷.

Любопытным примером такого рода, имеющим отношение и к американскому Западу, и к нацистской Германии, выступает биография Иоганна Августа Зуттера, одного из столпов героического мифа поселенцев. Швейцарский немец Зуттер, в Америке ставший Джоном Саттером, приобрёл огромные угодья в Калифорнии и основал на них прекрасную земледельческую колонию Новая Гельвеция, на территории которой впоследствии будет построена столица штата – Сакраменто Сити. Плодотворный труд Саттера был прерван, когда в 1848 году на его землях обнаружилось золото. У колониста не было никаких сил сдержать неиссякаемый поток авантюристов, хлынувших в Новую Гельвецию в поисках презренного жёлтого металла. Его дело оказалось разрушено, а сам он умер практически нищим. В Швейцарии, Германии и США историю Зуттера рассказывают как драму человека, чьи подвижнические усилия были разрушены алчностью и подлостью других. Именно так его жизнь описана в известном рассказе Стефана Цвейга¹⁶⁸. В том же ключе Зуттера подал кинематограф гитлеровской Германии¹⁶⁹, правда изменив происхождение героя: нацисты представили знаменитого переселенца не уроженцем швейцарского Базеля, а выходцем с территории рейха, из Гамбурга.

Эта благостная легенда о Зуттере совершенно умалчивает об отношениях пионера с коренным населением, например, о том, что он широко использовал принудительный труд индейцев. Местные жители были порабощены императором Калифорнии: под страхом телесных истязаний и смерти они были обязаны работать на него и не могли уйти. Правда, предприниматель платил им мизерное жалованье, но все покупки они были обязаны совершать в лавке Зуттера. Очевидец, Джеймс Клаймен, писал в 1845 году: «[Саттер] держит 600 или 800 индейцев в состоянии полного рабства, и… я просто обмер, увидев, как они обедают. 10 или 15 корыт, длиной 3 или 4 фута, были вынесены из кухни на жаркое солнце. Все, большие и малые работники, бежали к корытам, как свиньи, и зачерпывали еду руками…»¹⁷⁰

Кроме того, как показала, в частности, исследовательница Рашель Хубер¹⁷¹, Зуттер выгодно торговал индейскими детьми, постоянно используя их для погашения многочисленных долгов. Работник Новой Гельвеции Генрих Линхардт писал, что «участие в торговле индейцами всех возрастов показывает Зуттера во всей его безжалостной отвратительности»¹⁷².

Обзаведясь личной армией и рабами, император Калифорнии пристрастился к алкоголю, отчего его дела стремительно приходили в упадок. Он всё больше терял доверие партнёров и утешался лишь в индейском гареме, созданном для сексуального удовлетворения. Впрочем, иногда ему наскучивали наложницы – и он отправлялся на поиски любви. Однажды, будучи сильно пьян, он стал приставать к одной индейской женщине-матери, требуя немедленно удалиться с ним в кусты. Когда она отказалась и убежала, Зуттер выхватил пистолет и стал угрожать застрелить её как «позорную шлюху» и «негодяйку». В неистовом гневе он ударил оказавшегося рядом ребёнка.

Причиной умолчаний о подобном является инерция расизма, который не считает нужным вспоминать о «недолюдях». Именно расистская философия служила идеологическим обоснованием геноцида, снимавшим табу на массовые убийства. Для пропаганды такого рода требовались кадры с выдающимся ораторским или публицистическим даром – и надо признать, они находились. Например, Фрэнк Баум, будущий автор добрейшей сказки «Волшебник из страны Оз», писал в газете Aberdeen Saturday Pioneer ранней зимой 1890 года:

«Белые, согласно закону завоевания и справедливости цивилизации, – господа американского континента, и лучшая защита наших пограничных поселений может быть обеспечена только полным уничтожением немногих оставшихся индейцев. Почему же не уничтожение? Их слава прошла, их дух сломлен, лучше для них умереть, чем влачить жалкое существование негодяев, какими они являются»¹⁷³.

Через четыре дня после публикации этой статьи, 29 декабря 1890 года, произошла бойня на ручье Вундед-Ни, в которой 7-й кавалерийский полк из-за случайного эксцесса перебил 150 индейцев племени сиу, включая женщин и детей. Но сам эксцесс возник не на пустом месте: солдаты были наэлектризованы антииндейской пропагандой и психологически готовы убивать. После резни Баум в своей колонке бесстрастно отметил, что они поступили совершенно верно: надо было «стереть этих диких и необузданных существ с лица земли»¹⁷⁴.

Аналогичная кампания фиксируется и в Австралии, где вполне респектабельные люди открыто заявляли о необходимости полностью избавиться от аборигенов, чтобы они не мешали. Британский писатель Энтони Троллоп¹⁷⁵ публично высказался так: «Что касается чёрных жителей Австралии, мы определённо можем сказать, что они должны исчезнуть. Сделать так, чтобы их уход не сопровождался излишними страданиями, – вот что должно стать целью всех, кто занят решением этого вопроса»¹⁷⁶. Прозаику вторил австралийский политик-лейборист из Квинсленда Винсент Лесина¹⁷⁷, который заявил в 1901 году: «Ниггер должен исчезнуть с пути развития белого человека» – так «гласит закон эволюции»¹⁷⁸.

Когда это было сказано, Адольфу Гитлеру исполнилось 12 лет. Сегодня сложно поверить, но будущий фюрер рос в мире, где призыв к уничтожению «тупиковых ветвей человечества» не считался отклонением от нормы. Неудивительно, что 30 марта 1941 года – на совещании, которое большой поклонник романов о покорении Америки Адольф Гитлер будет проводить с высшими чинами вермахта, – он сообщит своим генералам, что будущая война против СССР не будет такой же, как на Западе, – там предстоит борьба на уничтожение, в которой «жестокость послужит благом для будущего»¹⁷⁹.

Конечно же, она будет включать повседневный геноцид – обыденные расправы над местными жителями, совершённые по ничтожному поводу и основанные на убеждении, что преступления в этом нет. Любопытно, что в случае с нацистами их скорее стоит связывать не со слабостью государственного порядка, а наоборот, с тотальным его присутствием; размах насилия на оккупированных землях СССР провоцировался рядом официальных приказов командования, таких как приказ о воинской подсудности в районе операций «Барбаросса», который де-факто освободил солдат и офицеров от ответственности за преступления против гражданского населения.

С самого начала гитлеровскую «войну на уничтожение» спланируют как войну за землю, питание и ресурсы. В структуру берлинских планов войдёт тотальное продовольственное и экономическое ограбление оккупированных территорий. Так же как и колонизаторы-поселенцы XIX века, нацисты будут учитывать интересы коренного населения только в той мере, в какой они могут извлекать из него выгоду. Вытеснение туземцев Австралии в пустынные засушливые районы, где пропитание можно найти с трудом, равно как и отстрел бизонов, стоят в одном ряду с планом голода для населения нечернозёмной зоны СССР.

Партизанское сопротивление, вызванное вторжением, повлечёт за собой раскрутку маховика избыточного насилия. Кровавые карательные операции с сожжением многочисленных советских Хатыней станут чудовищными реминисценциями беспощадных рейнджерских рейдов по индейским посёлкам Калифорнии, скрупулёзно перечисленных в книге Мэдли.

Вместе с тем в стратегиях поселенцев и нацистов есть важные отличия. Поскольку нацистская истребительная политика подчинялась изначальному государственному плану, она носила гораздо более системный и последовательный характер, чем аналогичные действия англосаксонских колонистов. Применительно к гитлеровской Германии вряд ли можно говорить о каком бы то ни было запросе «снизу»; наоборот, импульсы к уничтожению местного населения на Востоке исходили сверху. Планы завоевания и геноцида рождались в высоких берлинских кабинетах. В них слабо присутствовал элемент стихийности, они были тщательно и тайно продуманы в момент, когда будущих противников ещё разделяла взаимно признанная государственная граница. На территориях, которые стремились захватить нацисты, почти не было переселенцев, зато действовали регулярные войска Германии. И хотя среди нацистских влиятельных лиц тоже находились противники истребительной политики на Востоке, они не могли жёстко перечить воле фюрера и выступать так открыто, как это делали американские политики и публицисты, защищавшие индейцев в XIX веке. Таким образом, захват Lebensraum на востоке Европы носил гораздо более этатистский характер, чем это было в истории американского Запада, Австралии и Тасмании. Лидеры нацистского государства сами собирались возбудить в немецком народе «стремление на восток» и воспроизвести колониальные прецеденты искусственно, опираясь на безоговорочно подчинённый им аппарат.

Наконец, гитлеровский геноцид был геноцидом модерна и пользовался последними достижениями науки для уничтожения неугодных. Существование газовых камер позволило осуществлять истребление в таких огромных масштабах и за такие короткие сроки, о которых расисты Австралии и Северной Америки не могли даже помыслить. Эсэсовские учёные энергично искали способы подавления рождаемости, используя в своих экспериментах то радиацию, то различные кислоты. Всё это говорит о том, что фюрер стремился превзойти своих предшественников в деле истребления «расовых единиц» и в конечном итоге сделал это.

Таково предначертание судьбы: политические доктрины территориальной экспансии

Научная концепция Фридриха Ратцеля о жизненном пространстве стала важной вехой в развитии идеологии территориальных захватов. Но она была не первой и не единственной такой концепцией. Колонизаторы-переселенцы, осуществляя порабощение и вытеснение коренных народов с завоёванных земель, стремились представить свои действия справедливыми, естественными и не нарушающими норм морали. В данном разделе мы рассмотрим политические доктрины экспансионизма, рождённые в предшествующие века, и сравним их с теми, что находились в арсенале национал-социализма.

Первая последовательная колониально-экспансионистская доктрина была сформулирована в католической Испании: она связана с именем авторитетного теолога, блестящего переводчика и знатока Аристотеля, корреспондента Эразма Роттердамского, официального историографа испанской короны Хуана Хинеса де Сепульведы¹⁸⁰ (1490–1573). Его концепция была призвана обосновать справедливость войны против индейцев и естественность господства испанцев над ними. Эту систему взглядов крупнейший латиноамериканский философ XX века Леопольдо Сеа назвал «проектом принуждения»¹⁸¹. Её опосредованное влияние, как будет показано ниже, заметно и в риторике национал-социалистов.

Предыстория «проекта принуждения» такова.

Отношение испанцев к коренному населению Америки определилось не сразу: первоначально колонизаторы развернули на новооткрытых землях жесточайшую истребительную политику. На её смягчение серьёзное влияние оказала гуманистическая деятельность монаха из ордена доминиканцев Антонио де Монтесиноса. Застав финальный аккорд истребления туземцев на острове Эспаньола, этот набожный католик пришёл в ужас. Узнав, что у местных жителей были государственная система и довольно развитое хозяйство, убедившись, что они мыслят, чувствуют и даже осведомлены о всемирном потопе, монах понял, что имеет дело с самыми обычными людьми. И это было катастрофично – с точки зрения умудрённого учёного-богослова. Монтесинос осознал, что злодеяния конкистадоров против людей повлекут кару Всевышнего, которая обрушится не только на них, но и на католических величеств, чьей волей они оказались в этих отдалённых землях. Спасая государей, верноподданный отец Антонио нежданно сотряс карибский остров обличительными проповедями и призывом щадить индейцев.

Этим священник вызвал гнев молодой колониальной «мафии», которая очень комфортно чувствовала себя при номинальном контроле метрополии. Не решившись поднять руку на Антонио, наместник Новой Испании Диего Колумб (сын Христофора) отправил монарху донос, в котором представил дело так, будто Монтесинос возмущает народ против короны и вообще не признаёт подчинение «Индий» их величествам. Однако священник сумел вернуться в Европу и попасть на аудиенцию к Фердинанду II. Судя по всему, король на самом деле пребывал в неведении относительно кровавых забав на Эспаньоле и был впечатлён картиной изощрённого колониального садизма, которую нарисовал отец Антонио. Фердинанд откликнулся на горячую исповедь монаха и повелел создать комиссию, заседая в которой Монтесинос буквально продавил законы, получившие название Бургосских (по названию кастильского города Бургос, где они были приняты). Эти акты признали право индейцев на человеческое обращение с ними – было запрещено бить туземцев плетью и палкой, обзывать «собаками» и прочей бранью. Эти же законы оформили систему энкомьенда (то есть защита), которая изначально задумывалась как программа приобщения туземцев к христианской культуре. Однако достижения Монтесиноса были только первым шагом в вековой борьбе с отвратительным расизмом: на местах законы почти не исполнялись, а энкомьенда скоро выродилась в примитивное крепостное право, просуществовавшее вплоть до XVIII века. Энкомендеро, то есть завоеватели, присваивали себе столько земли, сколько могли контролировать, и под предлогом «заботы» нещадно эксплуатировали живущее на ней население. Тем не менее вопрос о человеческой сути туземцев Америки был поставлен открыто и отчётливо, и уже в 1537 году, то есть через двадцать лет после Бургосских законов, папа Павел III издал буллу Sublimus Dei, которая признала наличие у индейцев души¹⁸².

Таким образом, Монтесинос сумел подать благой пример, вскоре подхваченный его собратом по ордену доминиканцев Бартоломе де Лас Касасом. Этот энергичный монах – участник второй экспедиции Колумба и свидетель проповедей отца Антонио на Эспаньоле – не только пытался облегчить положение индейцев в колониях, но и много говорил о них в Мадриде, приобретя некоторое влияние на Карла I, воцарившегося внука Фердинанда. Карл и его окружение скоро поняли, что вольница конкистадоров противоречит интересам короны, и решили поставить колониальные дела под жёсткий контроль. Тут гуманизм Лас Касаса оказался кстати – как инструмент наступления короля на новоявленных «индийских» баронов. В 1542 году при участии доминиканца были введены так называемые Новые законы, по которым индейцы получали личную свободу. Карл таким образом пытался официально отменить энкомьенду, провозгласив, что коренные жители Америки являются вассалами короля, а не конкистадоров. Впоследствии, однако, эту часть закона пришлось пересмотреть, поскольку колонизаторы в Новом Свете саботировали указ государя. Дело запахло бунтом, сил усмирять который у Карла не было даже на пике его могущества. В последующие века более слабые короли Испании законодательно лишь потакали аппетитам энкомендеро. Первоначально право «попечения», то есть эксплуатации некой части земли и населения на ней, официально осуществлялось только до смерти конкистадора и не могло быть передано по наследству. Но фактически оно стало наследным, и корона раз за разом бессильно подтверждала распространение энкомьенды сначала на две жизни, потом на три и, наконец, в 1704 году – на четыре, то есть до правнуков.

Лас Касас, однако, не отступился от своих взглядов. В 1550–1551 годах он выступил защитником индейцев на публичном богословском диспуте, известном в истории как «вальядолидская хунта». Спор был призван определить, как с богословских позиций следует правильно вести конкисту. Сторонники рабства выставили против Лас Касаса теолога Хуана Хинеса де Сепульведу, опытного мастера казуистики, который привёл тезисы в пользу эксплуатации коренного населения. Судьи так и не смогли отдать предпочтение той или иной стороне. Однако Сепульведа впервые мастерски сформулировал систему аргументов, оправдывающих порабощение других народов, и система эта надолго пережила создателя, впоследствии была востребована многими агрессорами, включая Гитлера, и не забыта по сей день. Основные положения её таковы¹⁸³.

Люди рождены неравными. Одни созданы, чтобы повелевать, другие – чтобы служить господам. В этом аргументе Сепульведа сослался на Аристотеля. (Лас Касас остроумно ответил ему: «Зачем нам Аристотель, если у нас есть Христос?»)

Покоряемый народ не способен сам без внешней помощи организовать у себя порядок. Индейцы не могут сами управлять собой, поэтому испанцам сам Бог велел взять эту миссию на себя. В силу этого война народа высокой культуры против варваров справедлива.

Покоряющие выполняют при этом освободительную миссию. Одни индейцы жестоко угнетают других, в частности приносят в жертву своим языческим богам, и благородные конкистадоры, испытывая сочувствие к угнетённым, должны освободить их.

Культура покоряемого народа примитивна. То, что можно принять за шедевры их творческой мысли, например большие благоустроенные города, самобытная архитектура и скульптура, – это результат инстинкта. Индейцы строили всё это не как люди, но как муравьи или пчёлы.

Индейцы греховны и отвратительны даже внешне. Застрельщиком этого тезиса выступил ещё Колумб, сообщивший в своём судовом журнале, что «на большом расстоянии отсюда есть мужчины с одним глазом и есть другие, с собачьими мордами, которые едят людей». Здесь обозначены и явные признаки физического уродства, и намёк на каннибализм: именно первооткрывателю Америки мы обязаны самим словом «каннибалы», которое является не чем иным, как искажённым словом «карибы», то есть названием одного из племён Карибских островов. Сам Колумб никаких людоедов не видел и в конце концов пришёл к выводу, что слухи о них – вымысел. Но в Европе легенда об индейцах как о пожирателях человеческой плоти получила широкое хождение.

Другой слух, который с ужасом пересказывали друг другу испанские католики, сообщал, что индейцы постоянно и без стеснения предаются греху мужеложства. Пропагандистом этой легенды был этнограф-конкистадор Гонсало Фернандес де Овьеда-и-Вальдес, которого Лас Касас клеймил грабителем, убийцей и лгуном: «Ни один человек из тех, кто знал этих индейцев и общался с ними, не обвинял их в подобном грехе; и только Овьедо, который осмелился писать о том, чего не знал и не ведал, и о людях, которых отроду не видывал, ложно приписал им этот гнусный порок, сказав, что все они – содомиты»¹⁸⁴.

Несложно заметить, что все пять аргументов Сепульведы спустя 400 лет были использованы Гитлером. Неравенство людей обусловила нацистская расовая теория. О невозможности низшей расы славян построить крепкое государство фюрер громко заявил в «Майн кампф». Концепция «Гитлер – освободитель от большевизма» настойчиво звучала в пропагандистских материалах Геббельса. Ничтожную ценность культурных творений на Востоке провозгласил приказ генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау¹⁸⁵. Наконец, «познавательные агитационные брошюры» рассказали жителям рейха, что люди Советской России не соблюдают элементарные правила гигиены и предаются беспорядочным половым связям.

Любопытно, что образы Лас Касаса и Сепульведы оказались востребованы в Третьем рейхе – их использовал талантливый немецкий писатель Райнхольд Шнайдер¹⁸⁶. В 1938 году он опубликовал пьесу «Лас Касас и Карл V¹⁸⁷», направленную против нацистской политики расового угнетения. Это произведение было написано под впечатлением от гонений на евреев и персональной травли, которой подвергся друг Шнайдера – литератор Иоханн Клеппер¹⁸⁸, женатый на еврейке. В 1933 году Клеппера выгнали с берлинского радио, в 1935-м – из издательства «Улльштайн», в 1937-м исключили из имперской организации писателей. Впоследствии Шнайдер писал супруге: «Когда я зимой 1937–38 года писал “Лас Касаса”, то видел для себя в этой теме возможность сказать кое-что против преследования евреев и радикального умаления человеческой ценности; потом, когда книга вышла, произошло вторжение в Чехию и её связали с этими событиями»¹⁸⁹. В другой переписке писатель указывал, что его пьеса – высказывание об «имперской экспансии»¹⁹⁰. При Гитлере она выдержала несколько изданий, но очень скромным тиражом, в связи с чем, видимо, нацистская цензура не обратила на неё особого внимания.

Но вернёмся в Новое время. Под влиянием буллы папы Римского и законов испанской короны истребление коренного населения в колониях Мадрида постепенно прекращалось. Аборигены работали согласно правилам энкомьенды, галеоны исправно везли в Европу колониальные богатства, католические миссионеры обращали индейцев в христианство, не гнушаясь даже диспутов с языческими жрецами. Главное же, конкистадоры охотно женились на индианках, что неизбежно влекло за собой синтез культур и появление огромного числа метисов – так был запущен этногенез современных мексиканцев, парагвайцев, венесуэльцев и других народов Латинской Америки.

Совсем иной оказалась модель англосаксонской колонизации. Она испытала огромное влияние пуританского кальвинизма, который идеологически обслуживал зарождающийся капитализм и внёс в христианство идею предопределения. Суть её состояла в том, что Бог предвечно уже предназначил каждого человека либо к спасению, либо к вечной погибели. Эта ветвь реформаторства разделила людей на изначально избранных и отверженных. «Хотя и говорят, – писали кальвинисты, – что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных»¹⁹¹. Изменить или исправить свою судьбу, согласно кальвинизму, было нельзя. В событиях жизни можно было лишь искать знаки того, что уготовил Всевышний.

Это учение наложило большой отпечаток на формирование английского самосознания, в котором национальные успехи воспринимались как признак избранности и божьего благоволения. В конце XVI века богослов и философ Томас Картрайт провозгласил, что «Англия – это Израиль Господа»¹⁹², англиканские священники стали обращаться к пастве «избранный народ»¹⁹³. Уже в XVII веке, пишет американский историк Дэвид Стэннард, «британцы считали себя самым цивилизованным народом на Земле и одобрительно кивали на слова Оливера Кромвеля “Бог был англичанином”»¹⁹⁴.

Кальвинистское учение об избранности к спасению (термин философа Макса Вебера) самым роковым образом сказалось на отношениях англичан с индейцами. Англосаксонская колонизация Америки началась в ноябре 1620 года, когда британский корабль «Мэйфлауэр» доставил на побережье Виргинии первую группу переселенцев из Англии. Все они были пуританами (от лат. puritas – «чистота»), то есть протестантами кальвинистского толка, бежавшими от европейских религиозных войн и греховности Старого мира. В Новом Свете они собирались создать другой мир – сообразно канонам своей, истинной, как они считали, веры.

Переплыв океан, пуритане вскоре стали свидетелями страшной эпидемии оспы, которую они сами же и принесли в Новый Свет. Индейцы Массачусетса умирали сотнями у них на глазах, отчего «ранние колонисты назвали эти земли “новообретённой Голгофой”. Но эта Голгофа радовала пуритан – не только потому, что занесённые болезни не угрожали их жизням, но и потому, что покрытые язвами тела индейцев выглядели однозначным признаком божественного одобрения их колониальных усилий»¹⁹⁵.

Поскольку пилигримы считали себя вторым богоизбранным народом, пришедшим в неизведанные земли строить «сияющий град на холме», они часто искали в Ветхом Завете параллели с происходящим. Америка под пером ряда пуританских богословов представала Ханаанской землёй, которую Бог обещал дать в наследство cвоему народу. Как говорится в книге Исход, «Господь позволил Израильтянам войти и завладеть Ханааном, истребив народы, прежде обитавшие там, по причине беззакония и греховности этих народов»¹⁹⁶.

На греховность индейцев явно указывало то, что пуританское миссионерство, за которым не стояли мощь и богатство Ватикана, оказалось менее успешно, чем католическое. С другой стороны, и сами пуритане не проявляли должного усердия в христианизации: они полагали, что раз население Америки сразу не отзывается на слова Святого Писания, то такова воля Бога, отвергающего этих существ.

Образ жизни и обычаи индейцев поселенцы также не понимали, вопрос об их принадлежности к человечеству вызывал споры. Кто-то допускал, что жители Америки – потомки Ноя, которые выродились в дикарей. Иные полагали, что это вообще создания сатаны. Среди части пилигримов зрела уверенность, что местное население должно быть окончательно уничтожено – так же, как ветхозаветные ханааняне. И хотя другие не разделяли этих взглядов, но отношения с индейцами, поначалу вроде бы добрососедские, постепенно пропитывались отчуждением и антагонизмом. Как писал Л. Сеа, «пуританский коммерческий проект, относящийся к XVII в., как раз и не предусматривал включения какого бы то ни было племени или народа в создаваемое общество. Это общество не включало, а исключало. Оно было обществом индивидов среди индивидов, каждый из которых преследовал свои собственные интересы. В нём не было места индейцам с их отсталостью и естественным неприятием чуждых и непонятных им обычаев и законов… Эти люди не признавали своим того, кто не сумел доказать свою способность быть частью создаваемого ими общества. Новый Иерусалим открывал врата только для званых»¹⁹⁷.

Такая аттестация переселенцев, разумеется, не значит, что индейцы всегда были мирными, никогда не совершали набегов на колонистов или, скажем, не практиковали жестоких пыток. Всё это было. Но трагическую судьбу коренного населения Северной Америки определила именно базовая пуританская установка – отказ от вовлечения аборигенов в свой круг в сочетании с постоянной территориальной экспансией. В этой логике индейцы были просто лишними. В междоусобных войнах с другими европейцами, вроде Семилетней, их использовали как инструмент, как пушечное мясо, но никогда как полноправных союзников. Войны с самими индейцами превращались в войны на уничтожение. Так, исход первой индейской войны – с пекотами (1636–1638) – решила так называемая резня в Мистик, когда ополчение колонистов во главе с Джоном Мейсоном просто сожгло крупнейшую пекотскую деревянную крепость, где в тот момент вообще не было зрелых мужчин – только около семисот стариков, женщин и детей. Пытающихся выбежать из-за горящего частокола убивали на месте или швыряли назад в огонь. Жестокость этой расправы потрясла наррангасеттов и мохеган, которые шли на пекотов с белыми. Мейсон признавал: «Все наши индейцы, кроме Ункаса (вождя мохеган), покинули нас»¹⁹⁸. Но сам он не видел в произошедшем чего-то страшного: «Нападение на пекотов было Божьим актом, Который смеялся над Своими врагами и врагами Своего народа, с презрением отправив их в геенну огненную. И сделался Господь судьей над язычниками, заполняя Мистик трупами… Пусть вся Земля будет наполнена Его славой! Таким образом, Господу угодно было поразить наших врагов и дать нам их землю в наследство»¹⁹⁹. Другой писатель-пуританин несколько раз с чувством повторял, что таким образом «Господь наш Иисус заставил их (индейцев) склониться перед Ним и лизать прах»²⁰⁰. После следующей индейской войны, так называемой войны короля Филипа²⁰¹ (1675–1676), в Новой Англии, на территории пяти современных штатов северо-востока США, индейцев почти не осталось.

В течение следующего столетия идея богоизбранности американских пуритан развивалась и шлифовалась в связи с их успехами. По словам Арнольда Тойнби, «в XVIII в. противоборство между народами Западной Европы за главенство в заокеанском мире закончилось полной победой протестантов, говоривших на английском языке… Это было большим несчастьем для человечества, ибо протестантский темперамент, установки и поведение относительно других рас, как и во многих других жизненных вопросах, в основном вдохновляются Ветхим Заветом; а в вопросе о расе изречения древнего сирийского пророка весьма прозрачны и крайне дики»²⁰². В XIX веке эти установки эволюционировали в философско-политические доктрины Соединённых Штатов Америки, которые не утратили своего влияния по сей день.

В первую очередь это доктрина предначертания судьбы (Manifest Destiny), которая окончательно оформилась к середине 1840-х годов для обслуживания планов расширения американской территории.

В это время американское общество было охвачено эйфорией после череды крупных успехов – завоевания независимости, выгодной покупки Луизианы у Франции и аннексии Флориды. Публицисты всех мастей призывали правительство не останавливаться на достигнутом: Соединённым Штатам, формулировали они, cвыше предназначено распространиться на весь континент, так как американская цивилизация превосходит прочие.

Она исключительна, ибо впервые в истории защищает права и свободы человека. Под влиянием этой концепции в 1845 году США осуществили захват Техаса, а позже разгромили мексиканцев и приобрели земли современных штатов Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада и Юта.

Считается, что само выражение Manifest Destiny впервые употребил в 1845 году редактор United States Magazine and Democratic Review Джон Л. О’Салливан в статье под заголовком «Аннексия», рассказывающей о присоединении Техаса. Автор утверждал, что поглощение этой республики есть частный случай действия «общего закона, который движет поселенцев на Запад… Наше явное предначертание – заполнить весь континент, предназначенный Провидением для свободного развития ежегодно умножающихся миллионов нашего населения»²⁰³ (под «нашим населением» О’Салливан подразумевал исключительно белых людей; мексиканцы, негры и индейцы в это сообщество не входили и ассимиляции не подлежали).

Словосочетание Manifest Destiny cтало штампом американской политической публицистики 1840–1850-х годов. Так, влиятельный журналист и редактор Джеймс Гордон Беннет вскоре провозгласил: «По нашему твёрдому убеждению, рано или поздно не только Техас, но и Мексика, Канада и Орегон будут поглощены могущественной Североамериканской республикой. Таково предначертание судьбы»²⁰⁴. После недолгого периода забвения эта идиома вернулась в политический обиход в конце XIX века – с началом нового витка американской экспансии. В 1892 году республиканцы заговорили о необходимости исполнить «предначертание судьбы» в самом широком понимании этого термина²⁰⁵. Накануне войны с Испанией 1898 года филадельфийская пресса уверяла, что Мексиканский залив должен стать внутренним американским озером и вскоре к США присоединятся Санто-Доминго, Сент-Томас и Куба, «величайшая жемчужина этого района»: таков Manifest Destiny²⁰⁶. Генерал и сенатор Д.Э. Сикллс публично говорил, что никакие резолюции Конгресса не отменят того веления Судьбы, что Гавайские острова рано или поздно станут частью Соединённых Штатов»²⁰⁷.

Постепенно в интеллектуальных кругах США распространилось мнение, что «предначертание судьбы» может указывать и за пределы Северной Америки. В лекции авторитетного философа Джона Фиске, произнесённой в 1885 году, приводится любопытная история о званом обеде, который после окончания Гражданской войны якобы устроила американская диаспора в Париже. Там «были произнесены различные тосты, касающиеся не столько прошлого и настоящего, сколько будущей славы великой американской нации. В общем характере этих тостов географические соображения были очень заметны, и главным фактом, который, казалось, занимал умы ораторов, было небывалое величие нашей страны. “Вот Соединённые Штаты, – сказал первый оратор, – ограниченные на севере Британской Америкой, на юге Мексиканским заливом, на востоке Атлантическим океаном, а на западе Тихим океаном”. “Но, – сказал второй оратор, – это слишком ограниченный взгляд на вещи: определяя наши границы, мы должны смотреть в великое и славное будущее, которое указано нам Предначертанием судьбы англосаксонской расы. Вот Соединённые Штаты, ограниченные на севере Северным полюсом, на юге Южным полюсом, на востоке восходящим и на западе заходящим солнцем”. Энергичные аплодисменты приветствовали это честолюбивое пророчество. Но тут появился третий оратор – очень серьёзный джентльмен с Дальнего Запада. “Если мы собираемся, – сказал этот истинно патриотичный американец, – оставить историческое прошлое и настоящее и пойти по пути Предначертания судьбы, зачем ограничивать себя узкими рамками, установленными нашим соотечественником, который только что закончил? Я вижу Соединённые Штаты, ограниченные на севере Северным сиянием, на юге – прецессией равноденствий, на востоке – первобытным хаосом, а на западе – Судным днём!”»²⁰⁸. Автор лекции – идеолог англосаксонской экспансии – комментирует этот анекдот так: «Если вам случится заметить, что мои расчёты неоправданно велики, я надеюсь, вы вспомните, что они, в конце концов, довольно скромны по сравнению с некоторыми другими»²⁰⁹.

Работа Фиске в высшей степени характерна. Восхищаясь колониальными успехами англичан и американцев, причину которых он видел в исключительной одарённости их расы, философ совершенно не упоминает о том, какую судьбу эти «успехи» принесли другим народам. В его лекции мы читаем: «Никто не может внимательно следить за тем, что происходит сегодня в Африке, не признавая, что это то же самое, что происходило в Северной Америке в семнадцатом веке; и это не может не привести к аналогичным результатам с течением времени. Это обширная страна, богатая прекрасными пейзажами, лесом и минералами, с целебным климатом и плодородной почвой, с большими судоходными реками и внутренними озёрами, которая недолго будет оставаться под властью рыжевато-коричневых львов, длинноухих слонов и негритянских идолопоклонников… Английские исследователи с бесконечными трудностями прокладывают себе путь через нехоженые дебри и следуют по течению Конго и Нила, как их предки следовали по Потомаку и Гудзону… Кто может сомневаться, что в течение двух-трёх столетий африканский континент будет оккупирован могущественной нацией английского происхождения…?» Учитывая уже произошедшую трагедию коренного населения Северной Америки, пророчество Фиске об «аналогичных результатах» звучит более чем зловеще.

«Предначертание» было тесно связано с пуританским расизмом. Как сообщает современная исследовательница, «большинство экспансионистски настроенных газет пропагандировали теорию расового превосходства англосаксов и, в частности, были исполнены презрения к мексиканскому народу, который, согласно Illinois State Register, был “не намного выше уровня негра”»²¹⁰. В официальном сообщении Конгресса по иностранным делам мексиканцев называли «полуварварским народом»²¹¹. Газета Nashville Union объясняла аннексию Калифорнии тем, что «мексиканцы не доросли до демократии»²¹². Democratic Review заявляла, что «процесс изгнания индейцев или уничтожения их как расы должен быть проведён и на юге» в отношении мексиканцев²¹³. Сенатор Джордж Макдаффи из Южной Каролины вообще не представлял себе другого исхода войны, как только «перебить всех мексиканцев»²¹⁴. Другой сенатор, Джон Кэлхаун, говорил: «Больше половины мексиканцев – индейцы по крови и не лучше чироков»²¹⁵.

После распространения идей Дарвина старый религиозный расизм, казалось бы, получил научное обоснование. Как писал известный американский историк Дж. Прэтт, «если непрерывная борьба за существование между биологическими формами привела к уничтожению непригодных и появлению высших типов, то почему тот же закон не может действовать и в человеческом обществе? Если выживание наиболее приспособленных было законом природы и путём прогресса, то, конечно, более одарённые расы не должны приносить извинения или сожаления, когда они подавляли, вытесняли или уничтожали своих менее одарённых конкурентов. И кто мог сомневаться, что англосаксонская раса, особенно её американская ветвь, обладала теми превосходными талантами, которые давали ей право выжить?»²¹⁶.

Таким образом американская концепция Manifest Destiny изначально включала в себя три ключевые составляющие: претензии на землю, идею расового превосходства и постулат об исключительности социальной системы. Всё это оказало серьёзное влияние в том числе на ожесточённые индейские войны, особенно на геноцид коренных народов Калифорнии.

Идеология «Предначертания судьбы» оказалась тесно связана с другой экспансионистской идеей США – так называемой доктриной Монро. Эта доктрина, выдвинутая президентом Джеймсом Монро в 1823 году, требовала от Европы невмешательства в дела обеих Америк. Таким образом всё пространство Западного полушария становилось сферой влияния Вашингтона, который часть американских территорий мог непосредственно присоединить к своему государству, а другую часть – держать под политическим и экономическим контролем.

Ещё одна идеологическая концепция, которая обосновала движение белых американцев на Запад, – американская доктрина открытия. Именно она узаконила господство над территориями, которые населяли народы, менее развитые в технологическом смысле, чем завоеватели.

Первым юридическим фундаментом доктрины стала Romanus Pontifex – булла папы Николая V, который в 1452 году разрешил христианам захватывать нехристианские территории в Западной Африке. В 1493 году положения этой буллы были распространены на земли, открытые Колумбом. Спустя всего двадцать четыре года после появления европейцев в Новом Свете философ-католик, советник английского короля Генриха VIII Томас Мор в своей «Утопии» подбирал аргументы в пользу колониальной политики:

«Утопийцы признают вполне справедливой причиной для войны тот случай, когда какой-либо народ, владея попусту и понапрасну такой территорией, которой не пользуется сам, отказывает всё же в пользовании и обладании ею другим, которые по закону природы должны питаться от неё»²¹⁷.

В XIX веке доктрина открытия была оформлена и утверждена решениями Верховного суда США. Согласно ей в момент Великих географических открытий заокеанские земли были «ничейными», так как на них не жили цивилизованные христианские народы. Поэтому ныне они принадлежат тем государствам, которые открыли их для Европы: США в данном случае выступали как преемник Великобритании. Из всего этого вытекало, что коренные народы Америки хотя и могут проживать на этих землях, но не имеют права владеть ими. Таким образом, вашингтонское правительство получило идеологические основания переместить аборигенов с их исконных плодородных и, как выяснилось к тому времени, золотоносных территорий в юго-восточных штатах на необжитые просторы за рекой Миссисипи, для чего Конгресс в скором времени принял Закон о переселении индейцев (1830).

При этом речь шла не о каких-то воинственных дикарях. Переселить нужно было пять так называемых цивилизованных племён – чироки, чикасо, чокто, криков и семинолов, чей образ жизни к тому времени был вполне сопоставим с образом жизни «бледнолицых». Известный чешский этнограф, профессор Карлова университета Мирослав Стингл так описывал их достижения: «Чироки открывают собственные школы, их поля возделываются лучше, чем поля европейских поселенцев. Более того, племя быстро развивается не только экономически, но и в культурном отношении. Из его рядов выходит несколько выдающихся деятелей культуры. В числе их был и создатель чирокского алфавита Секвойя. В результате длительного общения с белыми Секвойя пришёл к выводу, что основой могущества и силы европейской цивилизации является письменность. И этот высокоодарённый индейский просветитель разработал чирокское силлабическое (слоговое) письмо… В 1828 году начала выходить первая чирокско-английская газета “Чирокский Феникс”, а затем и другие издания, печатавшиеся уже только по-чирокски, – “Чироки мессенджер” (1844), “Чирокский альманах” и т.д. Чироки первыми среди североамериканских индейцев составили собственную конституцию и заменили старые племенные советы выборным двухпалатным парламентом!»²¹⁸

Добавим, что чироки приняли христианство. Их правитель, носивший имя Джон Росс, хорошо образованный метис с шотландско-индейскими корнями, в утро депортации возносил молитвы Христу. Между тем американская пресса всё равно настаивала на отчуждённости индейцев от «белой Америки» и категорической невозможности общежития c ними. Президент Эндрю Джексон, главный лоббист Закона о переселении, уверял, что совершается акт величайшего гуманизма, который отвечает интересам индейцев, ведь он сохранит их культуру и обычаи в неприкосновенности. Обращаясь к аборигенам, хозяин Овального кабинета говорил:

«Друзья мои, обстоятельства не позволяют вам процветать в условиях цивилизованного сообщества. Есть только одно средство, к которому вы можете прибегнуть: это перебраться на Запад. И чем раньше вы это сделаете, тем быстрее вы сможете встать на путь развития и изобилия»²¹⁹.

В свете сказанного выше о положении дел на землях чироки слова Джексона выглядят образчиком изощрённого лицемерия. Особый цинизм ситуации состоял в том, что Закон о переселении не обязывал индейцев уезжать; те, кто хотел, могли остаться. Но реальная политика чиновников состояла в том, чтобы подтолкнуть к отъезду всеми возможными способами, не брезгуя ничем. В 1838 году, несмотря на несогласие индейцев, выраженное в петиции, содержащей более 15 тысяч подписей, и публичное осуждение этого акта знаменитым поэтом Ральфом Уолдо Эмерсоном, на основании сомнительного документа, который подписала горстка отступников, не имевших на то никаких прав и полномочий, американская армия насильственно изгнала племя на территорию Дикого Запада. Участник высылки, рядовой 2-го полка 2-й бригады горной пехоты Джон Г. Барнетт, так вспоминал те события:

«Беззащитных людей выволакивали из их домов и штыками загоняли на сборные пункты. На моих глазах октябрьским утром под ледяным дождём их как стадо овец погрузили в шестьсот сорок пять фургонов и отправили на запад…

Многие из этих несчастных не имели ни одеял, ни тёплой одежды, ни даже обуви на ногах. Такими их выгнали из домов. Семнадцатого ноября мы попали в бурю с градом и мокрым снегом при минусовой температуре, и до самого окончания нашего путешествия, 26 марта 1839 г., условия существования индейцев были просто кошмарными. Им приходилось спать в фургонах или прямо на земле без огня. Дорога в изгнание стала для них дорогой смерти. Я помню, как только в одну ночь двадцать два человека погибло от пневмонии, усталости, унижения. Среди них была и жена вождя Росса, настоящая красавица. Эта благородная женщина отдала своё единственное одеяло больному ребёнку и осталась под дождём на ледяном ветру безо всякой защиты. Через несколько часов она умерла от воспаления лёгких»²²⁰.

На этом пути чироки потеряли 4000 человек, то есть примерно двадцать процентов или даже четверть своего народа²²¹. «Тропой слёз» проследовали и остальные «цивилизованные» племена. Дольше всего сопротивлялись воинственные семинолы. Их нежелание покидать родной дом привело к войне – индейское сопротивление возглавлял вождь Оцеола, широко известный по роману Томаса Майн Рида²²². Но в конце концов он был пойман и умер в заточении, а его соратники уничтожены или загнаны в лесные чащи. Бывшие индейские земли заняли белые переселенцы.

Интересно, что ровно те же концепты звучали и при захвате мексиканских территорий в 1846–1848 годах. Так, к примеру, Hartford Times писала, «что война (с мексиканцами) неизбежна, поскольку сами небеса призывают американцев спасти эту землю (Калифорнию) из рук недостойных и передать в руки людей, которые знают, как повиноваться воле небес»²²³.

Таким образом, в ходе освоения Америки колонизаторы выработали важный идеологический инструментарий захвата чужих земель. Суть его сводилась к следующему: по справедливости территория должна принадлежать не тому, кто исторически живёт на ней, а тому, кто более «цивилизован» и может распорядиться ею самым эффективным образом. Если же реальность расходится с этим тезисом так очевидно, как в случае с чироки, то её необходимо подправить с помощью назойливой пропаганды, которая выведет обладателей вожделенных земель за рамки цивилизации агрессора, демонизирует и принизит их до уровня диковатых и кровожадных чужаков.

Очень похожие концепты были выдвинуты нацистами накануне и в ходе нападения на СССР. Однако в нацистской Германии они облекались не только в форму эмоциональных газетных статей; их обоснование состоялось в рамках новой науки, получившей название «геополитика». Этот термин, впервые употреблённый шведским учёным Рудольфом Челленом²²⁴, ввёл в широкий оборот Карл Хаусхофер. Хотя его отношения с Гитлером не стали близкими, но покровительство Гесса сделало географа заметной фигурой в нацистском научном мире. Развивая идеи своего предшественника Ратцеля, Хаусхофер наукообразно и на большую аудиторию доказывал, что существование малых государств рядом с большими это нонсенс и вполне естественно, если крупная держава поглотит их. С точки зрения геополитики территориям Чехословакии и Польши логично находиться в составе Германского рейха²²⁵. Все эти заявления, оформленные в том числе и в научных публикациях, облагораживали нацистский экспансионизм и придавали ему вид неизбежности²²⁶.

Помимо Ратцеля на Хаусхофера оказал сильное влияние британский мыслитель Хэлфорд Джон Маккиндер²²⁷. Согласно его выводам, в мире назревает противоборство морских и континентальных держав. Инициатива находится на стороне англичан и американцев, владеющих мощными флотами и контролирующими морские коммуникации. Противостоять им может только евразийский союз, сформированный по оси Берлин – Москва – Токио. Если Англия или США не хотят проиграть, согласно Маккиндеру, они должны всячески препятствовать созданию такого союза. Хаусхофер охотно принял эту модель с той лишь разницей, что он стоял на страже германских интересов и начал обосновывать необходимость германо-советско-японского альянса. Он писал: «Из эпохи расцвета викторианской мировой империи снова доносится предостерегающий голос… Гомера Ли²²⁸ – автора знаменитой книги о мировых делах англосаксов. В этой книге относительно мнимого расцвета Британской мировой империи можно прочитать, что тот день, когда Германия, Россия и Япония объединятся, будет днём, определяющим судьбу англоязычной мировой державы, гибелью богов. Через всю эпоху процветания Британской империи проходит этот жуткий страх перед единственной в своём роде связью, вызывающей ощущение, что силы блокады и изоляции – эти поразительно управляемые искусства, каковыми мастерски владела ещё средневековая Венеция, могли быть обречены на провал в противостоянии с крупным образованием»²²⁹. Правда, Москве Хаусхофер отводил роль второго плана, утверждая, что она должна полностью отказаться от активной политики в Восточной Европе и повернуться лицом к Азии. Тем не менее в его построениях Россия фигурировала как «младший», но всё же независимый союзник рейха.

Гитлер, однако, переосмысливал эту концепцию по-своему. Принимая идею континентального господства, он считал предпочтительным не договариваться с Россией, а просто завоевать её территорию и присвоить её ресурсы. В пользу этого говорили его расовые предубеждения и антипатия к большевизму, а реверсом этих гитлеровских установок была надежда договориться о разделе сфер влияния с расово и политически родственной Англией. Впрочем, при всей разнице взглядов фюрера и Хаусхофера, и нацистские бонзы, и их приближённые геополитики указывали Германии путь на Восток.

Хотя в Третьем рейхе не появилось устойчивой формулы, которая напоминала бы эффектный американский лозунг Manifest Destiny, категория «судьбы» или «провидения» была крайне характерна для риторики нацистов и лично для Гитлера. В «Майн кампф» будущий фюрер, рассуждая о планах обрести земли на Востоке, ссылался именно на волю высших сил.

«Сама судьба указует нам перстом, —писал он. — Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось её государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства»²³⁰.

Для обоснования агрессивных планов Гитлер даже использовал категорию «божественности». Это определённо роднит его взгляды с пуританской религиозной этикой, хотя фюрер и воспроизводил её в образах модерна, на социал-дарвинистском фундаменте. Согласно ему, замысел природы способствует неограниченному деторождению, и лишь потом в ситуации естественного отбора выживают самые лучшие и сильные особи. Люди же ограничивают деторождение и затем «болезненно» борются за выживание каждого (даже самого слабого) родившегося. «Такая поправка к Божественным Предначертаниям, полагал Гитлер, кажется человеку очень мудрой и во всяком случае гуманной, и человек радуется, что он, так сказать, перехитрил природу…»²³¹ На деле же, по мысли автора «Майн кампф», эти действия уменьшают не только количество представителей своего вида, но и их качество. Из этого прямо следует, что божественный замысел в ином: увеличивать популяцию сильных и не стремиться к выживанию слабых²³². Эта идеологическая заготовка, предложенная молодым Гитлером, была в ходе национал-социалистической практики распространена на целые народы: гитлеровцы пытались способствовать увеличению числа «сильных и лучших», то есть арийцев, и совершенно не считали себя обязанными бороться за жизнь всех прочих; напротив, обрекали их на смерть.

Интересно, что подобному провиденциализму фюрер оставался верен и гораздо позже. Так, выступая перед выпускниками военных училищ 18 декабря 1940 года (заметим: в день подписания плана «Барбаросса»), он по-прежнему утверждал, что ограничение рождаемости не для немцев, ссылаясь на высшие силы:

«Есть и другой путь. Это естественный путь, и он угоден Провидению: человек должен приспособить жизненное пространство к численности своего народа. Другими словами, он должен принять участие в борьбе за землю…»²³³ Народ, проигравший это сражение, заключал лидер нацистов, «должен будет уйти»²³⁴.

Риторика «предначертания судьбы» грядущей войны за пространство была характерна и для других нацистов. Даже Отто Штрассер – оппонент Гитлера внутри НСДАП и будущий эмигрант – в своей работе «14 тезисов о германской революции» писал: «Германская революция отказывается править другими народами и эксплуатировать их. Она хочет не больше и не меньше, чем достаточное жизненное пространство для молодой германской нации, и поскольку осуществление этого самого естественного права на жизнь вступает в конфликт с тем же правом других стран и народов, то германская революция считает, что война – это воля судьбы»²³⁵.

Верным адептом фюрера был экономист Рихард-Вальтер Дарре, который много писал о неизбежности и законности завоеваний на Востоке. Излюбленный лозунг нацистского активиста, в итоге занявшего пост министра сельского хозяйства – «Кровь и почва». Этот слоган прочно вошёл в идеологический арсенал гитлеровского национал-социализма. Дарре развивал мысль, что главным хранителем немецкого духа и традиций является именно крестьянство. Кроме того, сельские семьи всегда многочисленнее городских. Соответственно, поддержка фермеров, то есть «почвы», означает укрепление «крови», то есть увеличение идейно и расово здорового населения. Но его рост в свою очередь требует новой «почвы», жизненного пространства, где можно будет расселить новых немцев. Между тем, восклицал Дарре, «cегодня мы “люди без пространства”. Поэтому у нас нет гармонии, а есть только разногласия: у нас слишком мало места»²³⁶. Он сурово порицал тех, кто боится говорить о «восточной проблеме», и решительно высказывался за то, чтобы положить конец этому молчанию. Выход, согласно нацистскому теоретику, был только один: биться за землю с Востоком и одержать абсолютную победу. «Идея крови и почвы, – публично заявлял Дарре, – даёт нам право забрать столько восточной земли, сколько необходимо для достижения гармонии между телом нашего народа и геополитическим пространством»²³⁷.

В другой своей речи нацистский идеолог уточнил, сколько конкретно территории нужно Рейху: «Регион, предназначенный самой природой для поселения немецкого народа, – это область от восточных границ нашего рейха до Урала… Мы поселимся в этом регионе в соответствии с законом, что более способный народ всегда имеет право захватить земли менее способного и владеть ими»²³⁸.

Последний пассаж находит явную параллель и в рассуждениях Сепульведы, и в идеологии «доктрины открытия», когда маркер «более высокой культуры» становился обоснованием законности «вытеснения» индейцев с их родных земель. Та же идея нашла отражение в широко известной пропагандистской брошюре СС «Недочеловек»: «Бесконечно тянется степь Русской равнины – это Восточная Европа. Внезапный и резкий контраст, культурная пропасть в сравнении между Центральной Европой и этим огромным пространством. По обе стороны границы одна и та же земля – однако не один и тот же человек… У самого человека есть возможность наложить отпечаток на территориальный ландшафт. В то время как на немецкой стороне упорядоченное изобилие, спланированная гармония полей, хорошо продуманное размещение сёл, по другую сторону – непроходимые леса, степные просторы, бесконечные первозданные лесные массивы, через которые пробивают себе путь реки с песчаными отмелями. Плохо обрабатываемая плодородная почва могла бы быть раем… а в настоящее время это заброшенная, запущенная земля, которая катится в бездну культурного нигилизма»²³⁹. Читатель этой брошюры, таким образом, подводился к мысли, что необходимо передать запущенную землю «человеку цивилизации», который знает, как с ней обойтись.

В свою очередь речь Альфреда Розенберга от 20 июня 1941 года хорошо «рифмуется» с иезуитским обращением к чироки президента Джексона, который уверял, что депортация проводится для блага индейцев. За два дня до начала агрессии против СССР будущий нацистский министр восточных территорий рассуждал, что «возможно, будущая Россия одобрит когда-нибудь это решение [о завоевании немцами её европейской части], конечно, не в ближайшие 30 лет, а лет 100 спустя… Если русские теперь будут изолированы от Запада, тогда они, возможно, вспомнят о своих первоначальных силах и о том пространстве, к которому они принадлежат»²⁴⁰.

Нацистским идеологам весьма нравилась и сущность доктрины Монро – в том смысле, что они хотели для себя аналогичной доктрины, которая бы развязала им руки. Во время обострения отношений между США и Германией в апреле 1939 года, когда Франклин Рузвельт требовал от Гитлера разъяснения его планов, вождь нацистов поддел американского лидера ссылкой на концепцию американской экспансии:

«Мы со своей стороны тоже могли бы обратиться к Президенту США с вопросом, каковы цели американской внешней политики и какие намерения у него относительно, например, центрально- и южноамериканских государств. В этом случае г-н Рузвельт, надо признать, имел бы полное право сослаться на Доктрину Монро и отказаться выполнять такую просьбу, расценив её как вмешательство во внутренние дела американского континента. Мы, немцы, поддерживаем подобную доктрину для Европы и прежде всего для территории и интересов Великогерманского рейха»²⁴¹. Влиятельный германский журналист Йозеф Виншух уверял своих читателей, что эта, по его выражению, «доктрина Гитлера» заслуживает полного признания, такого же «как и американская доктрина Монро»²⁴². 1 марта 1940 года министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп повторил эту параллель в беседе со спецпредставителем Рузвельта Уэллесом: «Германия не желает иметь в Европе ничего больше того, чего Соединённые Штаты добились в Западном полушарии посредством доктрины Монро»²⁴³. Если перевести эти слова с дипломатического языка на обычный, то Третий рейх дерзко расписывался в планах господства над Центральной и Восточной Европой и требовал не мешать ему.

Импонировал нацистам и англосаксонский расизм – именно в нём гитлеровские идеологи усматривали причину успеха Британской империи и США. Так, нацистский философ Вархольд Драшер в книге «Превосходство белой расы» (1936) уважительно констатировал: «Религиозное учение о предопределении (почерпнутое ими из Ветхого Завета) трансформировалось у них в выраженное расовое сознание. Уже не как протестант, но как англосакс он (англичанин) считает себя избранным для власти над миром… Власть над миром стала для него важнейшей частью его земного призвания»²⁴⁴. Результаты этой борьбы англичан за власть очень впечатляли фюрера. Гитлер признавался: «Какими бы средствами Великобритания ни приобрела свои колониальные территории – а я знаю, что она добилась этого силой и часто жестокостью, – я прекрасно знаю, что ни одна другая империя никогда не возникала иным путём и что в конечном счёте в истории учитываются не столько методы, сколько успех, и не успех методов как таковых, а скорее общее благо, которое эти методы приносят. Теперь нет никаких сомнений в том, что англосаксы проделали огромную колонизационную работу в мире. Этой работой я искренне восхищаюсь»²⁴⁵.

Самое, пожалуй, неочевидное сходство нацизма с доктринами англосаксонской экспансии заключается в том, что Гитлер, как и его предшественники, претендовал на изобретение самой передовой социально-экономической системы, привлекательной для копирования в других странах. Точно так же, как Вашингтон настаивал на неизменной прогрессивности либеральной демократии, Берлин публично говорил о том, что в нынешних условиях именно национал-социалистический порядок может претендовать на подлинную революционность. «Другие народы и их государственные лидеры пугаются мысли о том, что здесь [в Германии] сложилось, – утверждал Гитлер. – Они понимают, что это государство достигло прочного синтеза национализма и социализма и что в долгосрочной перспективе это государство будет развивать мощное притяжение, подобное идеям Французской революции в её эпоху»²⁴⁶. Впрочем, для народов, населявших восточное пространство, подобная перспектива – стать нацистскими – была заведомо невозможна.

Таким образом, экспансионистские концепции нацизма обнаруживают большое сходство с доктринами завоевания Америки. И там, и там агрессор оспаривал право владения землёй, расчеловечивая конкурента, а в конце XIX века и вульгарно перенося на отношения народов теорию Дарвина; и там, и там этому процессу пытались придать вид естественного, запущенного непреодолимыми высшими силами; и там, и там захват земли позиционировался как способ создания континентальной империи. Все эти параллели, разумеется, не случайны. Глядя на Британию и на США, фюрер видел процветающие государства, которые шли к успеху, не считаясь с издержками. Старые пуританские приёмы казались основателю нацизма универсальным рецептом для строительства «тысячелетнего рейха».

Однако некоторые их компоненты нацисты значительно усилили. В то время как «предначертание судьбы» оспаривалось и даже высмеивалось в оппозиционной американской прессе XIX века, идеи агрессивной «геополитики», «крови и почвы» были органичной частью нацистской идеологии, не допускавшей никакого инакомыслия. Более того, Гитлер облёк теорию своего экспансионизма в научные термины и активно использовал для её продвижения академическую профессуру. Наконец, в нацистской Германии эти теории приобрели экзальтированные апокалиптические черты. Фюрер предрекал своему народу бескомпромиссную борьбу за пространство, в которой не может быть ничьей. В ней падут либо немцы, либо их противники.

Конспирология и научный расизм: антиэгалитарный образ мысли как предпосылка нацистской «войны на уничтожение»

Экспансионистские концепции колонизаторов были идейным фундаментом территориальных захватов. Но гитлеровцы, алкавшие восточной земли, нуждались ещё и в современных, модернистских учениях, позволявших мобилизовать нацию на обезлюживание приобретённых пространств. В их основе лежали влиятельные антиэгалитарные идеи: идея тайного заговора и идея научного расизма.

Великая Французская революция открыла новую эру в истории человечества, когда прогнившие феодальные порядки один за другим полетели в тартарары, уступая место буржуазной действительности. Этот грандиозный сдвиг был настолько ошеломителен, что в течение XIX века интеллектуалы и обыватели всего мира пытались осмыслить его природу и – шире – механизмы развития исторического процесса, которые приводят к таким потрясениям. Различные объяснения, выдвинутые тогда, вступили между собой в ожесточённую конкуренцию.

Самой содержательной концепцией, которой ответили на происходящее силы прогресса, стало учение Карла Маркса: он обосновал, что историей движет борьба классов – рабовладельцев и рабов при рабовладельческом строе, феодалов и крестьян при феодальном, буржуазии и пролетариата при буржуазном. Классовые противоречия, рождённые на каждом витке развития, разрешаются при переходе на более высокую ступень социально-экономической организации. Марксизм смотрел вперёд с оптимизмом: финальной точкой истории, скрытой за горизонтом капитализма, он провозглашал коммунизм, бесклассовое общество подлинной свободы и благоденствия для всех. Революция в марксистской парадигме – этап движения вперёд и оценивается со знаком плюс.

Однако реакция трактовала падение Бурбонов и последующие смуты XIX–XX веков прямо противоположным образом. Этот дискурс породил две влиятельные теории, которые незримо напитали нацизм и обогатили гитлеровскую идеологию расчеловечивания врага в ходе завоевания Lebensraum.

Первой такой теорией стала современная конспирология, согласно которой все социально-политические взрывы – это результат действия злокозненной закулисы, цель которой – разрушить богоданный порядок вещей, государство и нравственность. На роль этих скрытных вершителей судеб были предложены сначала масоны, а затем – евреи. Уже в 1797 году увидел свет значительный труд аббата Огюстена Баррюэля «Записки о якобинцах»²⁴⁷, который рассказывал, что после сожжения Великого магистра тамплиеров Жака де Моле, осуществлённого по приказу Филиппа Красивого в 1314 году, остатки ордена образовали тайное общество франкмасонов; оно ставило себе целью сокрушить католическую церковь и троны государей. В XVIII веке эта организация, соединившись с баварскими иллюминатами, наконец-то пришла к успеху. Секретные интриги привели к свержению короля, которое гнусные масоны хотят повторить и в других державах. Это повествование о «Франции, которую мы потеряли», по точному замечанию Умберто Эко, читается как «бульварный роман»²⁴⁸. Тем не менее оно приобрело огромную популярность; к примеру, в России в начале XIX века его издали дважды; один тираж был отпечатан в типографии Московского университета.

После выхода своего труда Баррюэль получил письмо от некоего капитана Симонини, который сообщил автору, что «масонство придумали евреи и что евреи проникли во все существующие тайные общества»²⁴⁹. Аббата это известие потрясло – оно окончательно сложило в его голове стройную картину мирового заговора. В послании Симонини впервые было озвучено слияние масонских и еврейских мотивов, ставшее конспирологическим мейнстримом как минимум на последующие двести лет. Идея о еврейско-масонском комплоте будет владеть умами черносотенцев в ходе русской революции и станет одной из основ государственной идеологии Третьего рейха. Нарочитое отождествление понятий «еврей» и «большевик» («жидобольшевик»), характерное для нацистской риторики, будет эффектным повторением семантического сближения слов «еврей» и «масон» («жидомасон»), произошедшего в умах европейских реакционеров XIX века. Связь этих трёх образов врага, объединённых в праворадикальном пантеоне, мы продемонстрируем исследованием малоизвестного сюжета из публицистического наследия главы СС.

В 1936 году в Германии вышла брошюра Генриха Гиммлера «Охранный отряд как боевая антибольшевистская организация»²⁵⁰. Эта работа отличалась своеобразным изложением истории большевизма, которую автор выводил далеко за рамки деятельности ленинской политической партии. Рейхсфюрер СС предлагал считать большевизмом ни много ни мало вечную борьбу «евреев и недочеловеков» за власть над миром. Под его пером в категорию большевистских зверств попали библейская «расправа иудеев над персами» при царе Артаксерксе, в честь которой еврейство отмечает праздник Пурим, и… Французская революция, являвшая собой, по Гиммлеру, «законченный большевизм, систему организованной бойни светловолосых и голубоглазых – лучших сынов французского народа»²⁵¹.

Переходя к истории русской смуты, глава «Чёрного ордена» сообщал, что евреи-заговорщики первоначально осуществили ряд убийств талантливых политических деятелей царской России, например Петра Столыпина, а после спровоцировали Первую мировую войну. В результате произошла Февральская революция, вознёсшая к вершинам власти еврея (!) Керенского²⁵². При этом Гиммлер остановился на любопытном эпизоде из биографии лидера Временного правительства. По словам нацистского функционера, еврейская мать Керенского в своё время была приговорена к смерти за революционную деятельность. Но когда стало известно о её беременности, Александр III помиловал женщину и тем самым сохранил жизнь будущему губителю империи, подготовившему базу для большевистского переворота²⁵³. В нацистском стиле Гиммлер характеризовал поступок царя как образец «арийского добродушия», намекая, что в случае с евреями подобное милосердие оборачивается большой бедой.

На самом деле Александр Керенский не имел еврейских корней²⁵⁴. Отец политика Фёдор Михайлович происходил из великороссов; несколько поколений его предков были служителями православной церкви. Мать министра-председателя Надежда Александровна Адлер, никак не связанная с революцией, вышла из немецко-русской дворянской семьи. Можно было бы допустить, что Гиммлер просто приписал Александру Фёдоровичу семитское происхождение для сгущения красок в описании еврейских козней, но вряд ли он мог обрамить свой рассказ столь мелодраматическими подробностями. Откуда же рейхсфюрер всё это взял?

Слухи о том, что Керенский – еврей, имели широкое хождение в русской правомонархической среде. К примеру, об этом, ссылаясь на рассказ своего однокашника и ничуть не сомневаясь в его достоверности, писал бывший дворцовый комендант, генерал-майор императорской свиты В.Н. Воейков: «Фёдор Керенский в молодости женился на особе, у которой уже был сын Аарон Кибриц. Фёдор Керенский, происходивший из русской православной семьи, усыновил Аарона Кибрица, который и превратился в Александра Фёдоровича Керенского»²⁵⁵.

Тему еврейства Керенского в 1917 году раскручивал столичный черносотенный рупор «Гроза»²⁵⁶, а в годы Гражданской войны – ростовская юдофобская газета «В Москву!». Согласно воспоминаниям белого полковника И.М. Калинина, она «с самым серьёзным видом убеждала публику в том, что настоящее имя Керенского Арон, а фамилия – Кирбис…»²⁵⁷ Интересно, что на страницах того же издания впервые в России появился фальшивый список состава первого советского правительства, якобы состоящего из евреев²⁵⁸. Этот список сфабриковал русский юрист, участник обвинения по делу Бейлиса, пламенный монархист и антисемит Борис Бразоль, который в 1915 году выехал в составе англо-русской комиссии по закупке вооружений в Соединённые Штаты и после революции остался там. За океаном Бразоль начал пропаганду угрозы еврейско-большевистского заговора, используя свои знакомства в среде американских чиновников. В частности, он написал для Госдепартамента доклад «Большевизм и иудаизм», приложением к которому и послужил пресловутый список советских властителей-евреев, вскоре разошедшийся по мировой прессе.

С другой стороны, Бразоль не только сочинял антисемитские материалы. Он также собирал и распространял опубликованное другими. Считается, что он перевёл на английский язык зловещие «Протоколы сионских мудрецов» или, во всяком случае, способствовал их распространению. Впоследствии активный черносотенец стал постоянным автором Dearborn Independent – газеты автопромышленника-юдофоба Генри Форда. По мнению исследовательницы Жанны Долгополовой, именно он мог быть автором изданного в Нью-Йорке 26-страничного буклета Who Rules Russia, который повторял миф о завоевании России евреями; в числе прочего издание содержало и сюжет о Кирбисе²⁵⁹. Так или иначе через Бразоля мифология русской правомонархической эмиграции – включая сплетню о «еврее Керенском» – получила известность в Новом Свете и попала в скандальную книгу «Международное еврейство»²⁶⁰, изданную Фордом, тут же переведённую на немецкий и получившую распространение в нацистских кругах. Однако сведений про «мать» Александра Фёдоровича – еврейку и революционерку – там не было.

Конечно, более прямым источником информации о «жидовстве» Керенского для Гиммлера могли послужить правые русские эмигранты, которые после революции осели в Германии. Среди них были по-своему яркие фигуры, такие как генерал Василий Бискупский²⁶¹, полковник Фёдор Винберг²⁶², бывший депутат Государственной Думы Николай Марков²⁶³ и другие²⁶⁴. Все они стояли на очень жёстких консервативных, антисемитских и антикоммунистических позициях. Керенского в этом кругу ненавидели особо яростно, считая его орудием сил зла и разрушителем Российской империи. Бискупский даже вынашивал планы убийства Александра Фёдоровича²⁶⁵.

Однако из среды антисемитов-черносотенцев в окружение Гиммлера попал только один человек – плодовитый публицист, бывший агитатор в войсках Деникина и Врангеля Григорий Вильгельмович Шварц-Бостунич (1883–1945). После окончания Гражданской войны этот уроженец Киева и сын балтийского немца жил сначала в Болгарии, потом в Югославии и наконец осел в Германии. В начале 1920-х годов популярность в консервативной прослойке русских эмигрантов приобрела его книга «Масонство и русская революция», в которой причиной русской смуты был назван заговор жидомасонов. На этой почве Шварц-Бостунич сошёлся с одним из лидеров раннего нацизма Максом Эрвином фон Шойбнер-Рихтером, сооснователем подпольной организации Aufbau, объединявшей русско-эмигрантских и немецких праворадикалов. Конечной целью этого тайного общества должно было стать свержение советского и веймарского режимов и создание национал-социалистических государств в России и Германии. Как сотрудник Aufbau Шварц-Бостунич продолжил пропагандистскую деятельность, популяризируя идеи своего дебютного труда среди немцев. Он активно печатался на страницах правой германской прессы, в том числе в главной нацистской газете «Фёлькишер беобахтер», освещая события русской революции²⁶⁶. И хотя Шойбнер-Рихтер погиб во время «пивного путча», но Шварц-Бостунич не потерялся на очередном резком повороте судьбы: его будущее во многом определило знакомство с Генрихом Гиммлером, состоявшееся в середине 1920-х годов²⁶⁷.