Read the book: «Коварный гость и другие мистические истории», page 4

Чарльз, затаив дыхание, больше минуты рассматривал эту безмолвную неподвижную сцену, затем молча опустил полог и неслышными шагами направился обратно к двери. Там он обернулся, постоял еще немного и шепотом спросил слугу:

– И это сделал Мертон?

– Верно, сэр, говорят, что он, – мрачно ответил слуга.

– И сбежал?

– Да, сэр, под покровом ночи, – отозвался слуга. – После того как совершил убийство. – Он со страхом покосился на кровать. – Бог знает, куда он направился.

– Вот негодяй! – пробормотал Чарльз. – Но каким был его мотив? Почему он сделал это? Зачем?

– Точно не знаю, сэр, но он уже неделю, а то и больше ходил сам не свой, – ответил слуга. – Над ним уже давно словно туча черная висела.

– Ужасно, – глубоко вздохнул Чарльз. – Страшное, чудовищное событие.

В дверях он еще ненадолго замешкался, однако вид трупа вселял в него невыносимое отвращение, и он не намеревался продолжать осмотр комнаты и ее содержимого, направленный на выяснение возможных обстоятельств убийства.

– Обрати внимание, Хьюз, я ничего не сдвинул с места; все в этой комнате осталось в точности там, где оно лежало при нашем появлении, – сказал он слуге, удаляясь.

Чарльз запер дверь, на обратном пути через коридор встретил отца и вернул ему ключ со словами:

– Я не мог больше там оставаться; это выше моих сил. Чуть ли не сожалею, что увидел это. Чудовищное в своей жестокости убийство. Там все в запекшейся крови; ему нанесли множество ран.

– Не могу сказать; подробности раскроются очень скоро. Пусть этим занимается судебное следствие, а я терпеть не могу подобных зрелищ, – мрачно заявил Марстон. – Сходи повидайся с сестрой, ты найдешь ее вон там.

Он показал на небольшую комнату, где мы впервые видели девушку с прелестной гувернанткой; Чарльз прошел куда было указано, а Марстон направился в гостиную жены.

Молодой человек, удрученный и напуганный ужасной картиной, только что представшей его глазам, поспешил в маленькую студию своей сестры. А сам Марстон поднялся по парадной лестнице к жене.

– Миссис Марстон, – сказал он с порога. – Здесь совершилось ужасное событие. Не намерен изображать горе, которого я не чувствую, но событие действительно шокирующее, тем более что произошло оно под крышей моего дома. Но слезами делу не поможешь. Я решил приложить все усилия для того, чтобы убийца получил справедливый приговор; через несколько часов сюда прибудут присяжные. Они внимательно изучат все улики, какие нам удалось собрать. Но цель моего нынешнего визита – вернуться к разговору, который мы имели несколько дней назад касательно одного из обитателей этого поместья.

– Мадемуазель де Баррас? – предположила леди.

– Да, мадемуазель де Баррас, – подтвердил Марстон. – Хочу сказать, что, тщательно обдумав связанные с ней обстоятельства, я принял твердое решение: она не может далее жить в этом доме.

Он умолк, и миссис Марстон сказала:

– Что ж, Ричард, мне жаль, очень жаль; но я никогда не стану оспаривать ваше решение.

– Разумеется, – сухо отозвался Марстон. – И, следовательно, вы должны как можно скорее поставить ее в известность, что она должна уехать.

После этих слов он ушел к себе, где продолжил свой туалет с величайшим тщанием, готовясь к сцене, которая должна была скоро произойти в его доме.

Миссис Марстон тем временем терялась в болезненной неуверенности. По правде, она ни на миг не сомневалась в том, что ее муж абсолютно невиновен в жестоком преступлении, наполнившем особняк страхом и печалью. Но, с возмущением отвергая малейшую вероятность того, что ее муж может каким-либо образом оказаться замешанным в убийстве, она терзалась мучительной тревогой: а вдруг кто-нибудь хотя бы на миг, хотя бы косвенно заподозрит его в причастности к гнусному деянию. Этот смутный страх изводил бедняжку, завладел ее разумом и становился еще болезненнее оттого, что она была лишена возможности развеять его, поговорив с подругой.

Ближе к концу дня в парадной гостиной появились незнакомые лица. Прибыл коронер в сопровождении врача. В качестве присяжных были приглашены несколько владельцев окрестных поместий. Марстон, одетый в скромный красивый костюм, принимал этих визитеров с величественной печальной любезностью, подходящей к случаю. Мервин и его сын тоже получили приглашение и, конечно, прибыли одними из первых. Когда набралось достаточное число гостей, их привели к присяге и тотчас же проводили в комнату, где покоилось тело убитого.

Марстон, бледный и суровый, сопровождал их и тоном ясным и подавленным представил их вниманию все подробности, которые считал важными. Проведя там несколько минут, присяжные вернулись в гостиную, и начался допрос свидетелей.

Марстон, по его собственной просьбе, был допрошен первым. Он доложил лишь о том, как накануне вечером расстался с сэром Уинстоном, и о том, в каком состоянии нашел комнату и тело поутру. Упомянул также, что утром, услышав тревожные голоса, поспешил из своих покоев в комнату сэра Уинстона и, попытавшись войти, обнаружил, что дверь из коридора заперта изнутри. Это обстоятельство доказывало, что преступник удалился через комнату лакея и спустился по черной лестнице. Больше Марстон ничего не мог сообщить.

Следующим свидетелем был Эдвард Смит, лакей покойного сэра Уинстона Беркли. Его показания свелись к пересказу уже изложенных обстоятельств. Он описал звуки, доносившиеся из комнаты своего хозяина, последующее появление Мертона, разговор между ними. Затем он упомянул, что у его хозяина была привычка вызывать своего лакея в семь часов утра; тот приносил необходимые лекарства, сэр Уинстон принимал их и затем либо снова ложился отдыхать, либо вставал ненадолго, если не спалось. Приготовив в гардеробной положенные медикаменты, лакей, по его словам, постучал в хозяйскую дверь и, не получив ответа, вошел, приоткрыл ставни и заметил кровь на ковре. Затем, раздвинув шторы, увидел, что его хозяин лежит на кровати с раскрытыми глазами и разинутым ртом, мертвый, в луже засохшей крови. Слуга осторожно взял покойного за руку – она была холодная и окоченевшая; тогда, перепугавшись, лакей подскочил к двери, ведущей в коридор, но она оказалась заперта; он выскочил в другую дверь и помчался вниз по черной лестнице, крича: «Убили!» На крики тотчас же прибежали мистер Хьюз, дворецкий, и Джеймс Карни, еще один слуга; втроем они вернулись в комнату. Ключ остался в парадной двери с внутренней стороны, но они не отпирали, пока не осмотрели тело. Кровать была залита кровью, и в ней лежал охотничий нож с красной рукоятью; этот нож был предъявлен свидетелю и опознан им. В этот момент они услышали голос мистера Марстона, требовавшего его впустить, и открыли дверь не без труда, ибо замок заржавел. Мистер Марстон велел оставить все как было и строгим тоном говорил со свидетелем. Затем они ушли из комнаты, заперев обе двери.

Свидетель подвергся суровому и подробному допросу, но все его показания были ясными и существенными.

В заключение Марстон достал кинжал, запачканный кровью, и спросил свидетеля, узнает ли он его.

Смит сразу же заявил, что этот кинжал принадлежал его покойному хозяину, который, путешествуя, носил его с собой вместе с пистолетами. С момента прибытия в Грей-Форест он лежал на каминной полке, где, вероятно, и находился прошлой ночью.

Следующим был приведен к присяге и допрошен Джеймс Карни, один из слуг Марстона. Он, по его словам, за последние несколько дней наблюдал у Мертона странное необъяснимое возбуждение и подавленность; несколько раз по ночам он просыпался оттого, что Мертон разговаривал вслух сам с собой, ходил туда-сюда по своей комнате. Их спальни разделены тонкой перегородкой, в которой есть окно, и через него в ночь убийства Карни заметил в комнате Мертона свет и, заглянув, увидел, что тот торопливо одевается. А еще он видел, как слуга дважды брал в руки и снова откладывал тот самый нож с красной рукоятью, который был затем найден в комнате убитого. Он узнал этот нож по отломанному кончику рукояти. Карни даже не заподозрил Мертона в каких-либо противоправных намерениях и снова лег спать. Затем он слышал, как Мертон вышел из своей комнаты и медленно поднялся по черной лестнице на верхний этаж. Вскоре после этого Карни опять уснул и не слышал возвращения соседа. После он, как и Смит, описал картину, которую застал утром, когда они вместе зашли в комнату сэра Уинстона.

Далее был допрошен мальчишка-ирландец, представившийся как «бедный школяр». Его показания были весьма необычными. Он утверждал, что пришел в дом накануне вечером, его накормили ужином и разрешили лечь спать на сене на одном из чердаков. Он, однако, нашел себе более уютное место для ночлега – пустую конюшню, в дальнем конце которой стояла копна сена. Там он и лег спать. Однако среди ночи его разбудило появление человека, которого он хорошо разглядел в лунном свете, и по описанию внешности и одежды это, вероятно, был Мертон. Человек долго мыл руки и лицо в ведре воды, стоявшем у дверей, и все это время стонал и бормотал, словно охваченный горестным волнением. Дважды или трижды он отчетливо сказал: «Черт возьми, конец мне пришел», а еще то и дело бормотал: «И ведь ничего не поделаешь». Закончив умываться, он достал что-то из кармана, всмотрелся, качая головой; все это время он стоял спиной к мальчишке, так что тот не смог разглядеть, что это был за предмет. Человек, однако, сунул эту вещь за пазуху, а потом стал торопливо искать, куда бы ее спрятать. Он пригляделся к мощеному полу, поковырял щели в стене, потом внезапно подошел к окну и с силой приподнял подоконник. Под него он и бросил тот предмет, который до этого с таким волнением разглядывал, затем поставил камень на место и постарался загладить все следы его перемещения. Мальчишка немного испугался, но продолжал с любопытством следить за происходящим; а когда человек ушел из конюшни, он встал, подошел к двери и посмотрел ушедшему вслед. Увидел, как тот надел уличный плащ и шляпу, подошел к дворовым воротам, затем с величайшей осторожностью, то и дело оглядываясь на дом, отворил калитку и вышел. Мальчишке стало тревожно, и он до утра сидел на сене не сомкнув глаз. Потом он рассказал об увиденном слугам, и один из них поднял камень, слишком тяжелый для мальчишки; под ним нашелся кинжал, который Смит опознал как принадлежавший его хозяину. Оружие было окровавлено; в щели между лезвием и рукоятью застряли волоски, совпадавшие по цвету с волосами сэра Уинстона.

– Кажется странным, что один и тот же человек пользовался двумя различными инструментами одного рода, – заметил Мервин. Наступило молчание.

– Да, верно, это кажется странным, – подтвердил Марстон, прочистив горло.

– И все-таки ясно, что ими пользовалась одна и та же рука, – добавил один из присяжных. – Доказано, что нож был у Мертона, когда тот выходил из своей комнаты; и также доказано, что он спрятал кинжал, покинув дом.

– Да, – сказал Марстон с жестокой улыбкой, саркастически глядя на Мервина, но обращаясь к последнему говорившему. – Благодарю, что обратили мое внимание на эти факты. Не очень приятно сознавать, что где-то в моем доме скрывается необнаруженный убийца.

Мервин немного поразмыслил и сказал, что хочет задать еще несколько вопросов Смиту и Карни. Их вызвали одного за другим, подробно расспросили, выясняя, не заходил ли в комнату вместе с Мертоном кто-либо еще. По их словам, больше никто не появлялся, только лакей упомянул какие-то неразборчиво услышанные звуки и возгласы.

– В первый раз вы об этом не сообщили, – сурово заявил Марстон.

– Сразу и не вспомнил, сэр, – ответил лакей. – Джентльмены задали мне так много вопросов; но утром, сэр, я вам об этом рассказывал.

– О да, кажется, рассказывали, – подтвердил Марстон. – Но потом вы сказали, что сэр Уинстон часто разговаривал вслух сам с собой, так?

– Да, сэр, такая у него привычка, потому я и не вошел к нему, когда услышал, – ответил лакей.

– Через какое время после этого вы увидели в своей комнате Мертона? – спросил Мервин.

– Не могу сказать, сэр, – развел руками Смит. – Я вскоре уснул и не знаю, долго ли проспал до его прихода.

– Может быть, час? – предположил Мервин.

– Не могу сказать, – с сомнением повторил лакей.

– Или пять часов? – спросил Марстон.

– Нет, сэр, никак не пять часов.

– Вы можете поклясться, что прошло больше получаса? – настаивал Марстон.

– Нет, сэр, поклясться не мог бы, – ответил тот.

– Боюсь, мистер Мервин, вы обманываетесь, – презрительно бросил Марстон.

– Я выполнил свой долг, сэр, – язвительно парировал Мервин, – требующий, чтобы у меня не оставалось сомнений, которые свидетели могли бы развеять своими показаниями. У меня возникло предположение, что в этом чудовищном убийстве могли быть замешаны несколько человек, а не один. Вот я и хотел удостовериться. Вы, кажется, не сочли этот вопрос заслуживающим внимания; что ж, каждый имеет право на собственное мнение.

– Ваше мнение, сэр, в делах такого рода, особенно если оно приумножает подозрения и возлагает вину на других, должно подкрепляться чем-либо более существенным, чем простые фантазии, – ответствовал Марстон.

– Не знаю, что вы называете фантазиями, – презрительно отозвался Мервин, – но в деле фигурируют два смертоносных оружия, нож и кинжал, и, получается, для совершения убийства использовались они оба; если вы не видите в этом ничего странного, не в моих силах на вас повлиять.

– Знаете, сэр, – мрачно произнес Марстон, – вся эта история, по вашему выражению, странная; и я не понимаю, с какой целью вы выбрали данное конкретное обстоятельство для далеко идущей критики, разве что хотите раздуть скандал в моем доме, навлекая на его обитателей смутные ужасные подозрения. Негоже, сэр, – сурово вскричал он, – давать волю своей мелочной злобе.

– Мистер Марстон, – Мервин встал, сунул руки в карманы и с той же суровостью обернулся к оппоненту, – всей округе известно, в чьем сердце гнездится злоба, ежели таковая имеет место между нами. Я не считаю вас своим другом, сэр, но не питаю и ненависти. И даже по отношению к злейшему врагу я не способен употребить во зло подобные обстоятельства и причинить обиду под предлогом выполнения своего долга.

Марстон собирался что-то ответить, но тут вмешался коронер и призвал их уделить все свое внимание печальному расследованию, ради которого они сюда и прибыли.

Осталось допросить только хирурга, прибывшего вместе с коронером, дабы определить характер и природу ранений, обнаруженных на теле покойного. Хирург сообщил, что, осмотрев тело, обнаружил не менее трех ран, нанесенных острым предметом; две из них проникли в сердце и стали причиной мгновенной смерти. Кроме того, наличествовали следы двух ударов тупым тяжелым предметом, один на затылке, другой на лбу, с небольшой ссадиной на брови. В передней части головы был с корнями вырван большой клок волос, ладонь и пальцы на правой руке порезаны. Получив эти показания, присяжные еще раз зашли в комнату, где лежало тело, и внимательно осмотрели место преступления, дабы установить, если возможно, точные обстоятельства убийства.

Результат скрупулезного расследования был таков: покойный уснул в мягком кресле, и, пока он находился в бессознательном состоянии, убийца прокрался в комнату и перед нападением на жертву запер дверь спальни изнутри. Подтверждением этому было то, что ни на дверной ручке, ни на других частях двери не было обнаружено следов крови. Предполагалось, что затем преступник приблизился к сэру Уинстону с целью ограбить или убить его во сне, но в этот миг несчастный проснулся; последовала короткая отчаянная схватка, в ходе которой преступник ударил свою жертву кулаком в лоб и, оглушив его, торопливо схватил за волосы и пронзил ему грудь кинжалом, лежавшим неподалеку на каминной полке, вследствие чего голова с силой ударилась о спинку кресла. Эта часть заключения подтверждалась находкой пряди волос на полу и обилием крови. Ковер был сдвинут с места, на полу лежали осколки графина, стоявшего на столе недалеко от кресла. Предположительно, затем преступник подтащил полуживое тело к кровати, где, взяв нож, вероятно принесенный в комнату в том же кармане, из которого потом он, по словам мальчика, достал кинжал, расправился со своей жертвой; затем, то ли услышав какие-то тревожные звуки, например шаги лакея в соседней комнате, то ли по какой-либо другой причине, убийца выронил нож у кровати и больше не смог его найти. Раны на руке покойного указывают на то, что он схватился за лезвие и попытался отвести клинок от себя. Вмятина от окровавленной руки, засунутой под подушку, куда сэр Уинстон имел обыкновение, отходя ко сну, прятать свой кошелек и часы, ясно указывают на мотив этого не объяснимого другими причинами преступления.

После короткого совещания присяжные выдвинули против Джона Мертона обвинение в предумышленном убийстве, и коронер полностью согласился с их решением.

Марстон в качестве мирового судьи указал в обвинительном заключении основные показания, данные коронеру, присягнул против Мертона и передал копию заключения в министерство внутренних дел. За поимку преступника была назначена награда, но она еще несколько месяцев оставалась неврученной.

В последующие дни Марстон написал некоторым из многочисленных родственников сэра Уинстона, сообщая о произошедшем, и попросил немедленно принять меры к тому, чтобы тело было вывезено. Тем временем в покоях смерти к работе приступили гробовщики. Труп уложили в свинцовый гроб, поместили его в кедровый, а кедровый – в большой дубовый футляр, обтянутый пурпурной тканью и обитый золочеными гвоздями, прикрепили позолоченную табличку с указанием возраста покойного, титула и т. д. и т. п.

Ответ на письмо Марстона был получен лишь через две недели. Лорд Г., дядя покойного сэра Уинстона, в короткой записке выразил глубокое сожаление по поводу «печального и необъяснимого события» и добавил, что завещание, немедленно вскрытое и прочтенное после получения «горестного известия», не содержало никаких указаний по организации похорон, каковые, следовательно, будут проведены максимально скромно и незамедлительно, где-нибудь неподалеку; в завершение лорд указывал, что счета от гробовщиков и прочего персонала, занятого в печальных приготовлениях, следует прислать мистеру Скелтону, который любезно согласился безотлагательно выехать из Лондона для завершения сих приготовлений и который во всех деловых вопросах, связанных с покойным, будет представлять его, лорда Г., в качестве душеприказчика покойного баронета.

Через день или два после этого письма прибыл сам Скелтон, хорошо одетый, манерный и нахальный, типичный лондонский прихвостень титулованной знати, правда, сильно потускневший, с лицом бледным и опухшим. Его отличало чудесное сочетание подлости, наглости и чувственности – именно таких качеств и можно ожидать от прихлебателя сэра Уинстона.

Он, вероятно, намеревался поразить местных жителей своей великолепной утонченностью и важностью, однако вскоре обнаружил, что в лице Марстона столкнулся с человеком высшего света, прекрасно знакомого с обычаями и нравами лондонской жизни. И после безрезультатных попыток произвести впечатление на хозяина мистер Скелтон убедился в тщетности своих усилий и был вынужден слегка умерить свои притязания. Марстону, хоть он и предпочел бы этого избежать, все же пришлось пригласить гостя заночевать в доме, и приглашение, разумеется, было принято; на следующее утро, после позднего завтрака, мистер Скелтон, зевнув, заметил:

– Теперь поговорим о покойном. Бедный Беркли! Как вы намереваетесь поступить с телом?

– Не могу вам ничего предложить, – сухо ответил Марстон. – Это меня не касается, могу лишь пожелать, чтобы вы забрали тело безотлагательно. Других предложений у меня нет.

– Г. хотел бы, чтобы покойного похоронили как можно ближе к этим местам, – сказал Скелтон.

Марстон кивнул.

– Если не ошибаюсь, здесь, в поместье, на фамильном кладбище есть что-то вроде склепа? – продолжал гость.

– Да, сэр, – коротко ответил Марстон.

– И что? – протянул Скелтон.

– Что значит «и что», сэр? – огрызнулся Марстон.

– А то, что, согласно пожеланиям всех заинтересованных лиц похоронить несчастного как можно скорее, думаю, он может упокоиться где угодно, в том числе и там.

– Если бы я желал этого, мистер Скелтон, то уже предложил бы сам, – оборвал его Марстон.

– Значит, вы этого не желаете?

– Нет, сэр, категорически нет, – ответил Марстон с куда большей резкостью, чем он сам в более молодые годы считал бы допустимой.

– Возможно, – отозвался Скелтон с грубоватой веселостью, поскольку не нашел ничего лучшего, – возможно, вы разделяете представление о том, что убитые не могут упокоиться в своих могилах, пока их убийцы не искупят вину?

Марстон ничего не ответил, лишь метнул в собеседника пылающий взгляд исподлобья.

– Ну в таком случае, – Скелтон беспечно вернулся к прежней теме, – если вы отказываете мне в помощи, могу я надеяться хотя бы на ваш совет? Я ничего не знаю о здешних местах и прошу вас порекомендовать, где можно устроить погребение.

– Не желаю я давать советы, – буркнул Марстон, – но будь я вами, то захоронил бы останки в Честере. Отсюда до этого города не больше двадцати миль; и, если в будущем его родные захотят забрать тело, проделать это оттуда будет гораздо легче. Но решать, конечно, вам.

– Ей-богу, думаю, вы правы! – воскликнул Скелтон, радуясь, что избавился от необходимости размышлять над этим вопросом. – Последую вашему совету.

Согласно этому решению, в течение двадцати четырех часов тело было перевезено в Честер и там захоронено. От имени многочисленных безутешных друзей и родственников сэра Уинстона присутствовал один только Скелтон.

Существуют разновидности душевной боли, которые не поддаются исцелению временем; наоборот, день ото дня и год от года они терзают сердце все сильней и сильней. Вероятно, этим же свойством обладали горькие чувства, неизменно омрачавшие лицо Марстона. Он стал чуждаться общества еще сильнее, чем раньше. Не радовался даже общению с родным сыном. Целые дни с утра до вечера он проводил в бесцельных блужданиях по своему обширному неухоженному поместью; а если погода препятствовала прогулкам, запирался в своем кабинете под предлогом неотложных дел.

После упомянутого нами случая он больше не заговаривал о предполагаемом отъезде мадемуазель де Баррас. Правду сказать, его чувства к этой юной особе были загадочными и противоречивыми; и всякий раз, когда его мрачные мысли устремлялись к ней (а это, несомненно, случалось часто), с его губ слетали возгласы, свидетельствующие о болезненных и страшных подозрениях в ее адрес.

– Да, – бормотал он в таких случаях. – Кажется, в ту проклятую ночь я слышал в вестибюле стук твоих каблучков. Померещилось? Может быть, но как-то странно это. Я не понимаю эту женщину. Она ускользает от моего пристального внимания. Я смотрел на нее таким взглядом, в котором она могла бы легко прочитать мои подозрения, однако оставалась спокойной и непоколебимой. Я следил за ней, присматривался и все-таки до сих пор сомневаюсь – кто она такая? Та, за кого себя выдает, или тигрица?

С другой стороны, миссис Марстон откладывала со дня на день болезненную обязанность передать мадемуазель де Баррас жестокое послание от своего супруга. Так прошло несколько недель, и она уже начала думать, что его молчание на этот счет, притом что он каждое утро видит молодую француженку за завтраком, можно считать чем-то вроде уклончивого намека на то, что его решение о ее изгнании не подлежит немедленному исполнению, а должно постоянно нависать над ничего не подозревающей виновницей.

Прошло уже шесть или восемь недель с тех пор, как катафалк, увозящий скорбные останки злосчастного сэра Уинстона Беркли, исчез в дальнем конце сумрачной аллеи; осень сменилась зимой, на пути у Марстона, мрачно бродившего по лесам Грей-Фореста, кружились сухие листья, и порывы холодного ветра раскачивали толстые ветки у него над головой. День выдался унылый и пасмурный, и, выйдя на длинную живописную просеку, скрытую в лесной чаще, он внезапно увидел перед собой, не далее чем в двадцати шагах, страшное видение, на миг приковавшее его к земле.

Перед ним стоял Джон Мертон, убийца, грязный после долгого пути, оборванный, бледный и усталый. Он не выказал ни малейшего намерения развернуться и убежать; напротив, остался стоять на месте, глядя на своего бывшего хозяина безумными печальными глазами. Марстон дважды или трижды пытался заговорить; его лицо побелело как смерть, и, встреть он даже призрак убитого баронета, это не смогло бы нагнать на него большего ужаса.

– Заберите меня, сэр, – покорно заявил Мертон.

Марстон опять не шелохнулся.

– Арестуйте меня, сэр, ради бога! Вот он я, перед вами, – повторил он, опустив руки. – Пойду, куда вы скажете.

– Убийца! – закричал Марстон во внезапном порыве злобы и ужаса. – Убийца! Душегуб! Злодей! Получай!

С этими словами он разрядил в беднягу один из пистолетов, которые всегда носил с собой. Выстрел не достиг цели, и Мертон лишь мучительно сцепил руки и понурил голову.

– Стреляйте в меня, стреляйте! – хрипло проговорил он. – Прикончите, как собаку. Уж лучше мне быть мертвому, чем такому, как есть.

Звук выстрела достиг еще одних ушей; едва успело угаснуть среди деревьев его раскатистое эхо, как ярдах в пятидесяти раздался суровый окрик, и на поляну, запыхавшийся и ошеломленный, выбежал Чарльз Марстон. Отец переводил взгляд с Мертона на сына, виновато и растерянно хмурясь, и сжимал в руке дымящийся пистолет.

– Что это! Боже мой! Мертон! – выпалил Чарльз.

– Да, сэр, Мертон; готов отправиться в тюрьму или куда скажете, – покорно проговорил Мертон.

– Он убийца! Безумец! Не верь ему! – еле слышно бормотал Марстон губами белыми, как воск.

– Мертон, вы решили сдаться? – сурово потребовал ответа юноша, приближаясь.

– Да, сэр, только этого и желаю; видит бог, я хочу умереть, – в отчаянии ответил несчастный и медленно направился к Чарльзу.

– Тогда пойдемте. – Молодой Марстон взял его за шиворот. – Не шумите, пойдемте в дом. Вы виновны в преступлении, и теперь вы мой пленник, поэтому я вас не отпущу.

– Я и не хочу никуда идти, сэр, говорю вам. Я сегодня пятнадцать миль прошел, чтобы попасть сюда и сдаться хозяину.

– Проклятый безумец, – сам того не сознавая, пробормотал Марстон, глядя на пленника; вдруг, внезапно разъярившись, закричал: – Негодяй, ты хочешь умереть? Что ж, твое желание скоро исполнится!

– Тем лучше, – покорно отозвался Мертон. – Мне незачем жить; пора лечь в могилу. Лучше бы я умер год назад.

Минут через пятнадцать после этого Мертон в сопровождении Марстона и его сына Чарльза вошел в холл особняка, который он всего десять недель назад покинул при столь ужасных обстоятельствах. Дойдя до дома, Мертон сильно разволновался и горько заплакал, увидев двоих или троих своих бывших друзей, таких же слуг, которые молча смотрели ему вслед с мрачным, боязливым любопытством. Потом явились и другие, они осторожно косились и перешептывались, под разными предлогами ходили взад-вперед по холлу, украдкой поглядывая на преступника. Мертон сидел, спрятав лицо в ладонях, и рыдал, словно не замечая, что оказался в центре унизительного внимания. Тем временем Марстон, бледный и взволнованный, зачитал приказ об аресте и, приведя к присяге нескольких своих работников, назначил их временными констеблями и поручил им отвезти пленника в окружную тюрьму. Там, под надежным замком, на некоторое время его и оставим.

После этого события Марстон потерял сон и покой. Он очень мало ел, почти не спал, здоровье его рушилось точно так же, как недавно рушилось душевное состояние. Однажды он ворвался в комнату, где, как мы уже упоминали, миссис Марстон имела обыкновение сидеть в одиночестве. Она и сейчас была там и при появлении мужа вскрикнула от удивления и радости, к которой примешивалось сомнение. Он молча подошел к ней и некоторое время мрачно сидел, опустив глаза. Она не осмелилась расспрашивать его и с тревогой ждала, когда супруг начнет разговор. Наконец он поднял голову и, глядя ей в лицо, напрямик спросил:

– Ну что там насчет мадемуазель?

Миссис Марстон растерялась.

– Некоторое время назад я говорил вам, чего хотел бы по отношению к этой молодой леди, и поручил вам ознакомить ее с моей волей; при этом она до сих пор здесь и, по-видимому, чувствует себя не хуже, чем прежде.

Миссис Марстон опять растерялась. Она не знала, как признаться ему, что не выполнила его поручение.

– Не думайте, Гертруда, что я пришел искать виноватых. Я всего лишь хотел узнать, сказали ли вы мадемуазель де Баррас, что мы пришли к единому мнению о необходимости, или целесообразности, или выражайтесь как хотите, прекращения ее службы у нас. По вашему поведению вижу, что не сказали. Не сомневаюсь, что вами двигали самые добрые мотивы, однако мое решение остается неизменным; поэтому еще раз настаиваю, чтобы вы поговорили с ней и ясно донесли до нее мои и ваши пожелания.

– Не мои, Ричард, – слабым голосом возразила леди.

– Ну тогда только мои, – резко отозвался он. – Не станем ссориться из-за этого.

– И когда же – как скоро – мне следует поговорить с ней на эту тему, болезненную для нас обеих? – спросила она со вздохом.

– Сегодня, сей же час; если можете, сию же минуту. В общем, чем скорее, тем лучше. – Он встал. – Не вижу смысла оттягивать это и дальше. Мне жаль, что мои пожелания не были исполнены немедленно. Прошу в дальнейшем обойтись без колебаний и отлагательств. Надеюсь нынче вечером услышать, что все улажено.

Сказав это, Марстон тотчас же ушел. Он быстрым шагом спустился в свой кабинет, запер дверь, рухнул в большое кресло и дал волю своему возмущению – надо сказать, немалому.

Тем временем миссис Марстон, намереваясь выполнить свою неприятную задачу как можно скорее, послала за мадемуазель де Баррас. Прелестная француженка тотчас же явилась на зов.

– Садитесь, мадемуазель. – Миссис Марстон ласково взяла ее за руку и подвела к невысокому креслу.

Мадемуазель де Баррас села и одним быстрым взглядом прочитала все, что было написано на лице у ее хозяйки. Однако в следующий миг, когда миссис Марстон посмотрела на нее, эти блестящие глазки скромно потупились и печально опустились к полу. Однако румянец на ее щеках вспыхнул ярче, грудь начала вздыматься быстрее, что говорило о страхе перед болезненным разоблачением. Внешний контраст между этими двумя женщинами, чьи руки были так нежно сплетены, был столь же разительным, как и моральные различия их внутреннего мира. Одна – смиренная, печальная и мягкая; другая – исполнена гордости и страсти, полна темного огня и загадочной красоты. Одна напоминала Ниобу, окутанную лунным сиянием, другая – Венеру, озаренную светом далеких пожаров.