Read the book: «Коварный гость и другие мистические истории», page 3

– Кстати, мистер Марстон, кажется, ваш сын должен скоро приехать? – переменил тему доктор Денверс, видя, что в разгорающейся перепалке Марстон вот-вот перейдет за грань грубости.

– Да, жду его через несколько дней, – ответил тот, внезапно помрачнев.

– Сэр Уинстон, вы с ним еще не виделись? – спросил священник.

– Это удовольствие мне только предстоит, – отозвался баронет.

– Уверяю вас, это истинное удовольствие, – сердечно заверил доктор Денверс. – Красивый парень, а сердцем герой. Хороший, искренний, широкой души, веселый, как жаворонок.

– Да, да, – перебил Марстон. – Хороший парень, и в Кембридже у него все хорошо. Доктор Денверс, угощайтесь вином.

Как ни трудно в это поверить, но похвалы доброго доктора Денверса в адрес его сына отдавались горечью в душе Марстона. Они резали ему слух и жалили в сердце, ибо обозленный разум превращал их в скрытые оскорбления и обиды, нанесенные ему самому.

– Марстон, у вас очень хорошее вино. Ваш кларет намного лучше, чем тот, который удается добыть мне, – сказал сэр Уинстон, осушив бокал своего любимого вина. – Вы, сельские джентльмены, отъявленные себялюбцы; а ты, при всем твоем ворчании, сумел собрать наилучшую возможную коллекцию.

– Иногда нам удается собрать у себя хорошую компанию гостей, – парировал Марстон с ироничной любезностью, – однако не всегда мы способны развлечь их так, как нам хотелось бы.

У доктора Денверса было обыкновение – где бы он ни находился, к кому бы в гости ни завела его судьба, перед уходом он всегда предлагал прочитать несколько стихов из Библии, священной книги, составлявшей основу всего его мира и всех надежд, и вознести молитву к трону благодати. Марстон обычно уклонялся от таких мероприятий, однако не отвергал их, но в тот вечер, начавшийся для него с мрачных размышлений, он сам первым напомнил священнику о его привычке. Злые мысли клубились в голове у Марстона, словно бескрайние черные тучи над холодным гладким морем. Они скапливались там, нарастали, темнели, и ни один посланный небом ветерок не налетал тихонько, чтобы развеять их. Под этими страшными тенями его разум застыл в ожидании, словно зловещая недвижимая бездна, над которой еще не пролетел Дух Святой. Почему религия впервые заинтересовала его именно сегодня? Даже сейчас внутри его жило нечто невидимое, неосязаемое. Ужасная сила сотрясала его сердце. В его бессмертной душе шла странная призрачная борьба, лишавшая его сил. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Он с нетерпением ждал святой молитвы, к которой не мог примкнуть, и упрямо, суеверно надеялся, что слова, пусть даже произнесенные другим человеком и с другой целью, все же окажут свое благоприятное воздействие, что они, подобно заклинанию, прогонят исчадие ада, медленно овладевающее его душой. Марстон сидел, глядя в огонь, и на его мрачном лице судорожно плясали отсветы языков пламени. А доктор Денверс сел за дальний стол, достал из кармана потрепанную Библию, раскрыл и тоном мягким, но внушительным стал читать.

Сэр Уинстон был слишком хорошо воспитан, чтобы проявить хоть малейшее недовольство. Он откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, всем своим видом выразил величайший интерес. Возможно, внимательный взгляд сумел бы различить на его лице едва заметные следы насмешки, однако трудно было бы найти человека, который с такой же готовностью поддался неизбежной скуке.

Ты, сэр Уинстон Беркли, остался безучастным к словам священника; суждения его не вызвали в тебе отклика; и не питал ты страха смертного. Но возле тебя бьется сердце, чьи тайны, сумей они выйти наружу и предстать перед тобой, быть может, устрашили бы тебя, холодный и пустой человек света. Да, будь ты способен заглянуть своим лукавым взглядом всего лишь на двенадцать кратких часов вперед, каждый слог, слетающий с уст святого человека, пронзил бы твое сердце и разум подобно удару грома. Внимай, внимай, сэр Уинстон Беркли, быть может, ты слышишь прощальные слова своего доброго ангела – последние призывы отвергнутой благодати!

Ужин подошел к концу. Доктор Денверс откланялся и уехал домой по широкой аллее, обрамленной длинными вереницами огромных вязов. Над далекими холмами всходила полная луна, в низинах, словно спящие озера, лежал туман; в серебристом лунном сиянии обширное поместье имело умиротворенный и печальный вид. Старому доброму священнику подумалось, что уж сюда-то, в места столь красивые и уединенные, вряд ли проникнут бурные страсти и жаркие споры внешнего мира. Но тем не менее в этом уютном мирном уголке, под холодными чистыми лучами, готов был разверзнуться ад! Какое дикое зрелище вот-вот предстанет безгрешному взору луны!

Сэр Уинстон вышел из гостиной и направился в свою комнату. Марстон догнал его в коридоре и сказал:

– Сэр Уинстон, сегодня я не буду играть.

– Что, очень сильно занят? – издевательски усмехнулся баронет. – Что ж, дорогой друг, давай наверстаем завтра!

– Не знаю, – ответил Марстон. – И, короче говоря, нам с тобой нечего притворяться. Мы друг друга знаем и хорошо понимаем. Я хотел бы перекинуться с тобой парой слов нынче вечером, когда никто не будет мешать. Приду к тебе.

Марстон говорил яростным хриплым шепотом, и его лицо даже сильнее голоса выдавало всю меру еле сдерживаемой злости. Сэр Уинстон, однако, снисходительно улыбнулся кузену, словно его голос был нежной музыкой, а лицо сияло, будто солнышко.

– Хорошо, Марстон, как скажешь, – ответил он. – Только постарайся прийти не позже часа ночи, в это время я обычно ложусь.

– По зрелом размышлении, может быть, лучше отложить наш разговор, – размышлял вслух Марстон. – Сгодится и завтра. Так что, сэр Уинстон, сегодня я тебя, наверное, не побеспокою.

– Как тебе будет угодно, дорогой Марстон, – безмятежно улыбнулся баронет. – Только приходи не позже указанного мной часа.

С этими словами баронет поднялся по лестнице и направился к себе в комнату. Он был в прекрасном расположении духа и очень доволен собой; льстил себе тем, что цель его визита в Грей-Форест по большей части достигнута. Он провернул дело, требовавшее величайшей тайны и точно выверенной тактики, и довел его почти до победного исхода. Идеально замаскировал свой замысел и полностью перехитрил Марстона; и на человека, кичившегося своей тонкой дипломатией и хвастающегося, что никогда еще не терпел неудач ни в одном деле, за которое всерьез брался, такой успех действовал опьяняюще.

Сэр Уинстон не только наслаждался своими подвигами со всем тщеславием, свойственным людям самолюбивым, но и с не меньшей радостью злобно смаковал горькое унижение, которое, по его мнению, не мог не ощущать Марстон; и наслаждение это было еще острее оттого, что в сложившихся обстоятельствах его недруг не мог никаким образом выказать свою досаду, не навлекая на себя самых неприятных обвинений.

Воодушевленный этими приятными чувствами, сэр Уинстон Беркли сел и написал короткое письмо, адресованное миссис Грей в Уинстон-Холле.

«Миссис Грей!

По получении сего письма приведите в порядок гостиные и несколько спален, хорошенько проветрите их. Приготовьте для меня апартаменты из трех комнат над библиотекой и салоном. Прикажите переставить два больших платяных шкафа и комод из парадной спальни в большую гардеробную, соединенную с вышеуказанной спальней. Обставьте комнаты как можно удобнее. Если понадобится что-нибудь из мебели, драпировок, украшений и т. п., напишите Джону Скелтону, эсквайру, в Спринг-Гарден, Лондон, и перечислите все необходимое; он закажет это и пришлет. Действуйте не мешкая, потому что я, вероятно, приеду в Уинстон с одним или двумя друзьями в начале следующего месяца.

Уинстон Э. Беркли

P. S. Я написал Аркинсу и еще двум-трем слугам и велел им прибыть немедленно. Сразу же займите их работой».

Затем он принялся за другое письмо, гораздо более длинное, поэтому приведем всего лишь несколько выдержек из него. Оно адресовалось Джону Скелтону, эсквайру, и начиналось так:

«Мой дорогой Скелтон!

Ты, несомненно, удивлен моим долгим молчанием, но мне практически нечего сообщить тебе. Мой визит в это унылое и неуютное место имел, как ты догадываешься, определенную цель – нечто вроде грешного романа. Более всего меня влекла туда прелестная мадемуазель из Руана, о которой я тебе не раз говорил, та самая красотка де Баррас; и, полагаю (ибо она до сих пор делает вид, будто колеблется), у меня с ней больше не будет хлопот. Она очень хороша, и ты, когда увидишь ее, наверняка признаешь, что ради нее не грех и похлопотать. Однако она хитрая бестия и, очевидно, считает меня старым вертопрахом, а также, подозреваю, имеет виды на моего унылого кузена Марстона, угрюмого рыцаря, перетащившего свои лондонские вкусы в эту богом забытую глушь, в царство болот и пустошей. Уверен, между ними есть связь. Юная леди, похоже, сильно боится его и попросила, чтобы наши разговоры происходили как можно реже. Сегодня тут случился некоторый скандал. Не сомневаюсь, что беднягу Марстона терзает ревность. Положение у него жалкое и при этом комичное – интриганка-любовница, добродетельная жена и его ревнивый нрав. Когда вернусь в город, надо будет встретиться с Мэри. Рассчитался ли с тобой Клеверинг (пес шелудивый!) по долговым распискам? Скажи той малышке из оперы, пусть сидит тихо. Пора бы ей уже меня знать; я поступлю как должно, но не потерплю, чтобы мной помыкали. Если начнет дерзить, припугни ее от моего имени, и пусть дальше справляется сама. Я уже написал Грей, чтобы навела порядок в Уинстоне. Если ей понадобятся деньги, она обратится к тебе. Отправь к ней двоих-троих слуг, если они еще не все разбежались. В доме пыльно и грязно, придется изрядно поработать метлой и щетками. Скоро увидимся с тобой в городе. Кстати, прибыл ли уже кларет, который я заказал из Дублина? Он выписан на твое имя и должен быть привезен на «Ящерице». Оплати доставку и вели Эдвардсу упаковать его. Десять дюжин или около того можно отправить в Уинстон, добавить и другого вина. Передаю тебе детали…»

Сэр Уинстон Беркли дал еще несколько указаний на подобные темы, подписал конверт, адресовав его отдаленно похожему на джентльмена проходимцу, игравшему хлопотную роль помощника на все руки при сем беспутном и придирчивом светском человеке, затем позвонил в колокольчик, отдал оба конверта в руки своему слуге и велел лично отнести их рано утром в соседнюю деревню на почту. Покончив с этими делами, сэр Уинстон поворошил угли в камине, откинулся на спинку кресла и с дерзкой улыбкой стал перебирать в уме блестящие перспективы своих воображаемых побед.

Здесь следует хотя бы вкратце описать внутреннее расположение апартаментов сэра Уинстона. Спальня, которую он занимал, выходила в длинный, уже описанный коридор, и туда же открывались еще две небольшие комнаты, расположенные одна за другой. В самой дальней из них, куда можно было попасть из вестибюля, связанного черной лестницей с кухней и помещениями для слуг, располагался лакей сэра Уинстона, а промежуточная была приспособлена под гардеробную для баронета. Эти обстоятельства следует упомянуть, чтобы стали понятнее произошедшие вскоре события.

Пока баронет излагал на бумаге подробности своих коварных замыслов – какая пустая трата денег и времени, невосполнимого времени! – Марстон расхаживал по своему кабинету совсем в другом расположении духа. В комнате царил мрак и беспорядок, вполне совпадающие с его собственным настроением. Старинные книги на полках потемнели от времени и покрылись толстым слоем пыли, темные дубовые шкафы переполнялись грудами бумаг, среди которых сновали юркие пауки, а с закопченных стен сурово глядели портреты предков в потускневших рамах. Прошел час, другой, а Марстон все расхаживал по унылому кабинету, терзаемый низкими страстями и темными мыслями. Он не отличался суеверностью, однако в преследовавших его видениях, вероятно, было нечто такое, что взволновало его до глубины души, ибо он, стоя в дальнем углу комнаты лицом ко входу, внезапно содрогнулся от леденящего ужаса: у него на глазах дверь медленно, бесшумно приоткрылась, в щели показалась тонкая бледная рука, а затем в комнату вплыла фигура в просторном белом платье. Марстон застыл, глядя на призрачное видение, неуверенно направлявшееся к нему сквозь полумрак, но потом узнал в зловещей гостье свою супругу.

– А, миссис Марстон! Что привело вас сюда? – сурово осведомился он. – Вам уже час как следовало бы лечь спать; уходите к себе и оставьте меня в покое, мне надо заняться делами.

– Ричард, дорогой, прошу, простите меня. – Она подошла ближе и со смиренной любовью заглянула в его осунувшееся лицо. – Я не могла уснуть, пока не увижу вас еще раз; нынче вечером вы были сам не свой, и вид у вас был такой непривычный, ужасный, и я побоялась, что вам грозит страшное несчастье, о котором вы боитесь рассказать мне.

– Мой вид! Да черт побери, почему я должен отчитываться перед вами за свой вид? – вскричал Марстон в смятении и гневе. – Несчастье! Да какие еще несчастья могут нас настигнуть? Нет, не случилось ничего, ровным счетом ничего, если не считать ваших глупых фантазий. Идите к себе, ложитесь спать. Мой вид! Ха!

– Я пришла сказать вам, дорогой Ричард, что во всем поступлю так, как вы хотите. Если вы по-прежнему этого желаете, я расстанусь с бедной мадемуазелью, хотя буду скучать о ней так, как вы и представить себе не можете. И ваши подозрения сильно обидели ее, – продолжила миссис Марстон.

Супруг окинул ее пристальным подозрительным взглядом, однако увидел на ее лице лишь искренность, честность и благородство. Это разоружило его; он мрачно опустил голову и долго молчал. Она подошла ближе, коснулась его руки. Он мрачно заглянул в обращенные к нему глаза, и в сердце зародилось чувство, какого он не ведал уже много дней. На миг, короткий, но яркий, ему стало жаль ее. Он взял ее за руку и заговорил мягким тоном, какого она не слышала от него уже много дней:

– Нет, Гертруда, ты обманываешься; не случилось никакого несчастья, и если я мрачен, то источник моих переживаний находится внутри меня. А пока оставь меня, Гертруда. Что же касается всего остального, то об отъезде мадемуазель де Баррас мы поговорим завтра; сейчас я не могу. Так что давай расстанемся. Иди к себе, доброй ночи.

Она отстранилась, и он тихо добавил:

– Гертруда, я рад, что ты пришла, очень рад. Помолись за меня сегодня.

Он сделал вслед за ней несколько шагов к двери, потом резко остановился, развернулся и решительно направился назад.

– Я ведь и вправду рад, что она пришла, – пробормотал он, снова оставшись один. – Уинстон ненавидит и провоцирует меня. Надо ли мне в моем нынешнем настроении искать с ним встречи? Кто знает, чем она закончится? Кровью; мое сердце шепчет – кровью! Я сам себе не доверяю.

Он подошел к двери, заперся и бросил ключ в ящик одного из шкафов.

– Теперь, если мне вдруг захочется пойти к нему, это будет не так просто сделать. Сначала надо будет подумать, подготовиться. Изыди, исчадие ада! Я тебя победил.

При этих словах он остановился посреди комнаты, сжавшись от страха, и стал озираться по сторонам то ли с вызовом, то ли со страхом, словно ожидал увидеть в темных углах заброшенной комнаты некую грозную фигуру. Сел у тлеющего камина и погрузился в мрачные раздумья. Но на месте ему не сиделось; он опять вскочил, отстегнул шпагу, которую не снимал весь вечер, и торопливо зашвырнул ее в угол. Посмотрел на часы – половина первого. Бросил взгляд на дверь, потом – на шкаф, где лежал ключ; поспешно отвернулся, снова сел. Уперся локтями в колени, положил голову на стиснутые руки, но все равно успокоиться не мог. Опять встал, прошелся по комнате. Еще раз посмотрел на часы – без четверти час.

Лакей сэра Уинстона забрал у хозяина письма и, получив разрешение отойти ко сну, лег в кровать и вскоре задремал. Мы уже упоминали, что комнаты его и сэра Уинстона разделялись небольшой гардеробной, и поэтому обычные звуки или разговоры были им слышны, но очень плохо. Однако слугу внезапно разбудил грохот, как будто в комнате его хозяина упало и вдребезги разбилось что-то тяжелое. Слуга сел на кровати, прислушался и услышал какие-то фразы, произнесенные с жаром и очень торопливо. Кажется, он разобрал слова «дрянь» и «господи», но тон, каким они были произнесены, звучал столь странно, что лакей встал, тихо проскользнул в гардеробную, подошел к двери и прислушался.

Лакею показалось, что он слышит, как сэр Уинстон, по своему обыкновению, ходит по комнате в шлепанцах и готовится ко сну. Он знал, что его хозяин имеет привычку в одиночестве разговаривать сам с собой, и заключил, что тот нечаянно уронил что-то из посуды или украшение с каминной полки, и это и вызвало бурный поток слов. Хорошо понимая, что ничто не может разозлить хозяина сильнее, чем его появление в спальне иначе как в урочные часы или в ответ на звонок, лакей тихо удалился и, полностью уверившись в своей правоте, снова лег и вскоре задремал.

Однако приключения той ночи еще не закончились. Проснувшись, как иногда бывает, без какой-либо явной причины, тихо и спокойно, без дурных предчувствий, даже без желания переменить позу, лакей открыл глаза и увидел Мертона, того самого слугу, о котором мы говорили. Он стоял недалеко от кровати. Его фигуру ярким потоком заливали лунные лучи, лицо было бледное, как у призрака, на щеке пятно крови, руки что-то сжимали, почти скрывая, а глаза, устремленные на проснувшегося лакея, мерцали в холодном сиянии луны диким безжизненным блеском. Этот призрак подошел к кровати, постоял немного с видом грозным и истерзанным, напугав только что проснувшегося лакея. Тот вскочил и произнес:

– Мистер Мертон! Мистер Мертон, ради всего святого, что с вами?

При звуке его голоса Мертон отпрянул, уронив что-то на пол, и застыл, молча глядя на вопрошающего безумным взглядом.

– Мистер Мертон, что случилось? – настойчиво повторил лакей. – Вы ранены? У вас лицо в крови.

Мертон машинально поднял руку к лицу, и лакей сэра Уинстона заметил, что она тоже испачкана в крови.

– Да что с вами стряслось? – возопил он, замерев от ужаса. – Вы весь в крови, и лицо, и руки; кровь повсюду!

– Руку порезал до кости, – хриплым голосом ответил Мертон и, скорее обращаясь к самому себе, нежели к слуге, добавил: – Уж лучше бы это была моя шея; уж лучше бы я сам истек кровью до смерти.

– Мистер Мертон, вы руку поранили, – повторил лакей, почти не понимая его слов.

– Да, – прошептал Мертон и снова с безумным видом двинулся к кровати. – Кто тебе сказал, что я руку поранил? Она порезана до самой кости.

Он на миг остановился у кровати, потом наклонился и стал искать на полу оброненный предмет.

– Мистер Мертон, что привело вас сюда в столь поздний час? – снова заговорил лакей после недолгого молчания. – Уже близится утро.

– Да, да, – с сомнением отозвался Мертон и, выпрямившись, спрятал за пазуху то, что искал. – Скоро утро, говорите? Для меня что утро, что вечер – все едино. Наверное, с ума схожу…

– Но что вы хотите? Для чего пришли сюда в этот час? – настойчиво вопрошал лакей.

– Что? Да вот что: его сапоги и шпоры, что же еще. Забыл их забрать. Его… его… сэра Уинстона сапоги и шпоры. Говорю же, забыл забрать их. – Мертон покосился в сторону гардеробной, словно хотел туда войти.

– Не ходите туда сегодня, не надо, – твердо заявил лакей и спустил ноги на пол. – Говорю вам, мистер Мертон, час слишком поздний, не надо в темноте искать сапоги и шпоры. А не то разбудите хозяина. Я вас не пущу, идите к себе и ложитесь спать.

Говоря решительным и даже сердитым тоном, лакей преградил Мертону дорогу к гардеробной и, указав на противоположную дверь, продолжил:

– Идите к себе, говорю вам, Мертон, идите к себе и не шумите, потому что, заявляю вам напрямик, я вас дальше не пущу и оставаться тут не позволю.

Мертон расправил плечи, испустил трепещущий вздох и потряс сцепленными руками, словно в великом мучении. Потом резко развернулся и выскочил в дверь, ведущую на кухню.

– Боже милостивый, – проговорил лакей. – Хорошо, что он ушел. Ей-богу, бедолага, кажется, сходит с ума. И я больше не позволю ему рыскать тут, ну уж нет.

В подтверждение своей решимости, которую никак нельзя назвать опрометчивой, он запер дверь, ведущую изнутри в нижние помещения. Едва завершив это, лакей услышал в конном дворе, находившемся под окном его комнаты, шаги. Он выглянул и увидел Мертона – тот спешил к конюшням на дальнем конце территории.

Не чувствуя особого интереса к его перемещениям, лакей вернулся в кровать. С недавних пор странное поведение Мертона не ускользало от внимания и часто обсуждалось среди прислуги, поэтому лакей сэра Уинстона ничуть не удивился его загадочному визиту; а в первые мгновения, до того как он заметил кровь, у него вообще не возникло никаких подозрений касательно неожиданного появления Мертона. Последний имел обыкновение в дни, когда сэр Уинстон выезжал верхом, по вечерам заходить к баронету и забирать его сапоги; лакей, как человек воспитанный, принимал подобное внимание за жест доброй воли, потому что в противном случае сия неприятная и недостойная джентльмена обязанность легла бы на его плечи. Таким образом, он истолковал для себя причину визита и, напомнив себе о приятельских чувствах и мелких взаимных услугах, часто оказываемых ими друг другу, а также о безобидных манерах, какими славился Мертон, слуга быстро успокоился, и тревога, которую вселил в него неожиданный визит, наконец угасла.

Теперь перенесемся в завтрашний день и представим вниманию читателя сцену совсем иного рода.

С северной стороны от Грей-Фореста, по другую сторону ограды, стояла усадьба, во многих отношениях являвшая полную противоположность величественному соседнему поместью. Она была более современной, не могла похвастаться пышными строевыми лесами, затенявшими обширные просторы аристократического соперника, однако, уступая в древней роскоши и, возможно, в природных богатствах, далеко превосходила его в более заметных и важных деталях. Грей-Форест имел вид дикий и запущенный, а Ньютон-Парк содержался с заботой и тщанием. И любой, кто замечал разительный контраст, непременно задавался вопросом о его причинах. Владельцем одного поместья был человек богатый, выбравший себе имение под стать своим возможностям; а владелец другого давно растратил свое состояние.

В тени зеленых крон, почти смыкавшихся над головой, шел человек очень молодой, едва достигший двадцати одного года, с лицом пусть не очень красивым, зато открытым и рассудительным. За ним бежали с полдюжины собак разных пород и размеров. Этим юношей был Джордж Мервин, единственный сын нынешнего владельца поместья. Подходя к большим воротам, он услышал на заброшенной дороге торопливый стук копыт. Через мгновение мимо проскакал молодой джентльмен; устремив взгляд на особняк, он развернулся, подъехал к железным воротам, спешился, распахнул створки и впустил коня. И только потом заметил идущего юношу.

– А! Чарльз Марстон собственной персоной! – Юноша ускорил шаг навстречу другу. – Марстон, дорогой друг мой! Как я рад тебя видеть!

В Ньютон-Парк можно было попасть и через другие ворота, расположенные на той же дороге примерно в полумиле отсюда; Чарльз Марстон направился именно туда. На ходу молодые люди весело болтали на тысячи разных тем.

К сожалению, отцы этих юношей не питали взаимных дружеских чувств. Между ними несколько раз вспыхивали мелкие разногласия, касающиеся имущественных отношений, и одно из этих разногласий, затрагивавшее права на рыбную ловлю, переросло в официальную и весьма дорогостоящую судебную тяжбу. Юридическая стычка закончилась поражением Марстона. Мервин, однако, вскоре написал оппоненту, предлагая ему свободно пользоваться водами, из-за которых они столь резко соперничали, но получил короткий и весьма невежливый ответ, отвергающий предложенную любезность. За этой демонстрацией неприязни последовали несколько весьма суровых стычек, которые вспыхивали всегда, когда случай или обязанности сводили противников вместе. Справедливости ради стоит отметить, что в таких ситуациях зачинщиком всегда выступал Марстон. Но пожилой Мервин был весьма вспыльчив, имел собственную гордость и не терпел, когда ее задевали. Поэтому родители двоих юных друзей, хоть и жили по соседству, были друг другу более чем чужими. Со стороны Мервина, однако, это отчуждение не подпитывалось злобой; великий моралист назвал бы его «оборонительной гордостью». Эта враждебность не распространялась на членов семьи Марстона, и Чарльз мог посещать Ньютон-Парк сколько ему угодно, точнее, когда ему удавалось уклониться от бдительного ока своего отца; юношу всегда принимали как желанного гостя.

Мы обязаны были дать столь подробное описание взаимоотношений двух семейств, чтобы дальнейшие события стали более понятными. Молодые люди уже дошли до следующих ворот и здесь должны были расстаться. Чарльз Марстон, чье сердце радостно билось в предвкушении многих приятных встреч, попрощался с другом и через несколько минут уже ехал по широкой прямой аллее к мрачному особняку, замыкавшему унылую дымчатую перспективу. По пути ему встретился работник, чье лицо показалось ему знакомым с детства.

– Здравствуйте, Том! Как поживаете? – спросил Чарльз.

– К вашим услугам, сэр, – снял шляпу работник. – Добро пожаловать домой, сэр.

В его взгляде было что-то темное и тяжелое, плохо согласующееся с любезным тоном разговора, и Чарльза охватила смутная тревога.

– Хозяин, хозяйка и мисс Рода – с ними все хорошо? – настороженно спросил он.

– Все хорошо, сэр, слава богу, – ответил работник.

Молодой Марстон, полный дурных предчувствий, пришпорил коня. Он заметил, что работник все еще стоит, опираясь на лопату, и смотрит ему вслед с тем же мрачным любопытством.

В дверях дома ему встретился еще один слуга, обутый в сапоги со шпорами.

– Ну, Дейли, как дела в доме? – спросил Чарльз, спешившись.

Этот слуга, точно так же, как и предыдущий, ответил на его улыбку тревожным взглядом и пробормотал:

– Все хорошо, сэр, у всех – и у хозяина, и у хозяйки, и у мисс Роды. Но…

– Ну же, продолжайте, – поторопил его Чарльз. – Говорите, что случилось!

– Плохи дела, сэр, – понизил голос слуга. – Мне вот сию минуту надо ехать за…

– За чем?

– За коронером, сэр, – ответил слуга.

– За коронером?! Боже милостивый, что стряслось? – в ужасе вскричал Чарльз.

– Сэр Уинстон… – Слуга неуверенно умолк.

– Ну же! – У Чарльза перехватило дыхание.

– Сэр Уинстон… он… Это он, – выдавил слуга.

– Он? Сэр Уинстон? Он умер? Или кто? Кто умер? – с жаром допытывался юноша.

– Сэр Уинстон, сэр; это он помер. Плохо дело, сэр, боюсь, очень плохо.

Чарльз прекратил расспросы и с ужасом, к которому примешивалось любопытство, вошел в дом.

Он торопливо взбежал по лестнице, вошел в гостиную к матери. Она была там, совсем одна, и ее лицо заливала смертельная бледность. Бедняжка казалась едва живой. Мать и сын бросились друг к другу в объятия.

– Мамочка, дорогая моя, ты больна! – в тревоге вскричал юноша.

– О нет, нет, дорогой мой Чарльз, не больна, но мне страшно, очень страшно. – И несчастная женщина залилась слезами.

– Что тут за кошмарные события? Я знаю, что-то случилось с сэром Уинстоном. Он мертв; покончил с собой?

– Нет, не покончил, – в сильнейшем волнении ответила миссис Марстон.

– Боже мой! Значит, его убили, – прошептал юноша и побледнел.

– Да, Чарльз. Это ужасно! Чудовищно! Не могу в это поверить. – Несчастная содрогалась от рыданий.

– Где отец? – спросил юноша, помолчав.

– Чарльз, дорогой! Зачем ты его ищешь? – Она испуганно схватила сына за руку и с ужасом заглянула ему в глаза.

– Чтобы… Чтобы он рассказал мне подробности этой страшной трагедии, – ответил он, с удивлением и тревогой всматриваясь в ее измученное лицо. – Если, конечно, они уже известны. Как он, мама? Хорошо?

– О, очень хорошо. – Миссис Марстон с трудом взяла себя в руки. – Вполне хорошо, но, конечно, сильно, очень сильно потрясен.

– Я пойду к нему, мама, повидаюсь. – Юноша шагнул к двери.

– Он уже несколько дней очень подавлен и нервничает, – устало вздохнула миссис Марстон. – А эти мрачные события, боюсь, повлияют на него самым плачевным образом.

Молодой человек с нежностью поцеловал ее и поспешил в библиотеку, где отец обычно сидел, если ему хотелось побыть одному или заняться делами. Он тихо открыл дверь. Отец стоял у окна, сунув руки в карманы. После бессонной ночи его лицо, помятое и небритое, заметно осунулось. При звуке открывшейся двери он вздрогнул, но, увидев сына, сначала на миг отпрянул со странным сомнением в глазах, но потом взял себя в руки и стремительно подошел к нему с улыбкой, в которой крылось что-то еще более мучительное.

– Чарльз, я рад тебя видеть. – Он обеими руками стиснул сына за плечи. – Чарльз, случилось огромное несчастье, и еще хуже то, что убийца сбежал. Это создает о нас очень плохое впечатление.

На миг он устремил взгляд на сына, резко развернулся, сделал несколько шагов вглубь комнаты и, торопливо обернувшись обратно, в явном смущении добавил:

– Для нас это, конечно, не имеет никакого значения, однако я буду настаивать, чтобы свершилось правосудие.

– И кто этот негодяй? Кто убийца? – вопросил Чарльз.

– Кто? Да это всем известно! Тот мерзавец Мертон! – раздраженно ответил Марстон. – Прошлой ночью Мертон убил баронета прямо в постели и исчез. Сбежал, и, подозреваю, слуга сэра Уинстона был его сообщником.

– В какой спальне разместили сэра Уинстона? – спросил юноша.

– В той, которую занимала почтенная леди Мостин. Там, где висит портрет Грейс Хэмилтон.

– Знаю, знаю, – взволнованно ответил юноша. – Я бы хотел ее осмотреть.

– Не спеши, – сказал Марстон. – Дверь из коридора задвинута на засов изнутри, а другую запер я. Вот ключ; если решишь идти, возьми с собой Хьюза и ничего там не трогай, оставь все как было; присяжные должны все увидеть и изучить сами.

Чарльз взял ключ и в сопровождении охваченного благоговейным ужасом слуги направился по черной лестнице к двери в гардеробную, которая, как помнится, разделяла комнаты сэра Уинстона и его лакея. После недолгих колебаний Чарльз повернул ключ в замке и застыл на пороге.

«В темных покоях белой смерти».

Ставни были приоткрыты – такими их оставил лакей, сделавший ошеломляющее открытие при тусклом свете из окна. Покойный лежал в расшитом шелками халате и других одеждах, которые сэр Уинстон носил прошлой ночью, отдыхая в своей спальне. Труп частично прикрыли одеялом. Зиял разинутый рот, полный свернувшейся крови; на шее, под ухом, алела широкая резаная рана; возле кровати засыхала огромная лужа крови, и на постельном белье темнели бесчисленные пятна крови, вытекшей из других ран. Тело сэра Уинстона окоченело в нелепой позе, в какой застигли его предсмертные судороги, с суровым окаменевшим лицом, с потухшим взглядом закатившихся глаз.