Read the book: «Коварный гость и другие мистические истории», page 2

– Прошу прощения. – Сэр Уинстон заметно приободрился. – Ты забыл про вид из окна.

– Ах да, вид. Верно, вид отсюда хороший. – Марстон постарался вернуться к своей привычной манере разговора; при этом он небрежно открыл дверь и вошел вместе с сэром Уинстоном. Они встали у окна, молча разглядывая пейзаж, но при этом ни тот ни другой ничего не видели перед собой.

– Да, вид и правда хороший. – Отворачиваясь, Марстон украдкой окинул комнату быстрым взглядом. Дверь в покои француженки была закрыта, но неплотно. Этого хватило с лихвой; выходя из комнаты, Марстон еще раз пригласил гостя с собой, но, судя по тональности голоса, он вряд ли понимал смысл собственных слов.

Он нерешительно направился к своей комнате, но потом развернулся и спустился по лестнице. В вестибюле ему повстречалась его прелестная дочь.

– А, Рода! – сказал он. – Ты сегодня уже выходила погулять?

– Нет, папа; погода очень хорошая, пожалуй, пойду сейчас.

– Да, пойди, и пусть тебя сопровождает мадемуазель. Слышишь, Рода, пусть мадемуазель пойдет с тобой. И отправляйтесь не мешкая.

Через несколько минут Марстон, стоя у окна в гостиной, увидел, как Рода и элегантная француженка вместе шли к лесу. Оставаясь невидимым, он мрачно смотрел им вслед, пока они не скрылись среди деревьев. Потом со вздохом отвернулся от окна и снова поднялся по парадной лестнице.

«Я разгадаю эту тайну, – говорил он себе. – Разоблачу заговор, если он есть, и выведу их на чистую воду. Отвечу им их же собственным оружием; хитростью на хитрость, интригой на интригу, двуличием на двуличие».

Он очутился в длинном коридоре, о котором мы только что рассказали, быстро огляделся по сторонам и, убедившись, что его не побеспокоит ничей случайный взгляд, смело вошел в комнату мадемуазель. На столе лежал ее несессер для письменных принадлежностей. Он был заперт; Марстон спокойно взял его в руки, отнес в свою комнату, запер дверь и, взяв две-три связки ключей, осторожно перепробовал десятка полтора; почти отчаявшись в успехе, нашел наконец нужный ключ, повернул и раскрыл несессер.

В ходе этой постыдной работы Марстона поддерживала некая вспышка бурного увлечения, но при виде раскрытого несессера он испуганно вздрогнул. Когда его настойчивому взгляду открылись нарушенные тайны взломанного хранилища, ему стало совестно. Как он мог опуститься до столь бесчестного шпионажа! На миг устыдившись, он вознамерился было запереть несессер и вернуть его на место, не завершив задуманного предательства; но мимолетное колебание быстро угасло, его сменило жгучее желание довершить начатое. Виноватые глаза и жадные руки торопливо изучили спрятанные в шкатулке секреты нормандской красавицы.

– Ага! Вот и оно! – воскликнул Марстон, обнаружив письмо – то самое, которое он своими руками вручил мадемуазель де Баррас всего несколько дней назад. – Почерк изменен, но кажется мне знакомым; ну-ка, посмотрим.

Он вскрыл письмо. Оно состояло всего из нескольких строчек; Марстон прочитал его затаив дыхание. Сначала он побледнел, потом на лицо опустилась тень, еще и еще одна, все темнее и темнее, словно воздух над ним почернел от ядовитых испарений. Марстон ничего не сказал, лишь испустил долгий вздох и с мертвенной суровостью на лице свернул письмо, положил обратно и запер несессер.

Разумеется, мадемуазель де Баррас, вернувшись с прогулки, обнаружила все вещи в своей комнате на своих местах, там же, где она их оставила. Пока юная леди занималась вечерним туалетом, готовясь к обеду, и пока сэр Уинстон Беркли терзался размышлениями о том, были ли мрачные взгляды, которые Марстон бросал на него при утренней встрече в коридоре, всего лишь плодами его воображения или же представляли собой суровую реальность, сам Марстон в одиночестве разгуливал по самым темным и диким закоулкам своего парка, преследуемый нечестивыми мыслями и, возможно, иными злыми сущностями, обитающими, как мы знаем, «в развалинах». Его окутала тьма и прохлада ночи. Какие страшные спутники сопровождали его в скитаниях! Ночные тени стремительно сгущались, и с каждым шагом его все сильнее охватывало ощущение близости зла; вдоль тропы, по которой он шел, клубились чудовищные видения, и ему казалось, что они охотятся на него, как он сам нередко охотился на кроликов; чувства эти сдавливали ему душу смутным, доселе неведомым страхом; он пытался прогнать скверные мысли, сопровождавшие его весь день, но не мог, и они преследовали его с неотвязной дерзкой настойчивостью, пугали, приводили в ярость. Он торопливо, словно убегающий преступник, зашагал домой.

Обладая столь важной уликой, Марстон не был полностью удовлетворен, хотя и приближался к этому. На тайком прочитанном письме, терзавшем мысли весь день, не было подписи; но, независимо от почерка, который, несмотря на попытки его изменить, казался знакомым, в тексте письма, при всей краткости, скрывались и другие намеки, в совокупности с некоторыми обстоятельствами весомо подтверждавшие его подозрения. Однако он решил не спешить и еще раз проверить свои выводы, а до тех пор постараться не выдать своими поступками ни мрачных подозрений, ни горьких мыслей. Обман в обоих своих проявлениях – притворстве и утаивании – давался ему легко. Привычная сдержанность и хмурость скроют мимолетные случайные проявления внутренних тревог, которые у любого другого человека могли бы считаться подозрительными или необъяснимыми.

Торопливая прогулка хоть и дала выход внутренним переживаниям, терзавшим его большую часть дня, однако запачкала и привела в беспорядок одежду, придавая своему владельцу вид измученный и диковатый, поэтому он, закрывшись у себя в комнате, был вынужден быстро и тщательно привести себя в порядок.

За ужином мистер Марстон был в непривычно хорошем расположении духа. Они с сэром Уинстоном непринужденно беседовали на самые разные темы, от серьезных до веселых. Среди них возникла неисчерпаемая тема распространенных суеверий, особенно загадочных пророчеств судьбы, часто исполняющихся в последующие годы.

– Между прочим, Дик, эта тема для меня довольно неприятна, – заметил сэр Уинстон.

– Почему? – спросил хозяин.

– А разве не помнишь? – удивился баронет.

– Нет, не понимаю, на что ты намекаешь, – искренне ответил Марстон.

– Помнишь, как мы учились в Итоне? – допытывался сэр Уинстон.

– Да, конечно.

– Ну? – продолжал гость.

– Честно говоря, не припомню никаких пророчеств, – признался Марстон.

– Разве ты забыл, как цыганка предсказала, что я умру от твоей руки, Дик?

– Ха-ха-ха! – вздрогнув, рассмеялся Марстон.

– Припоминаешь теперь? – нажимал его собеседник.

– Да, кажется, припоминаю, – отозвался Марстон. – Но у меня в голове крутится еще одно предсказание, его тоже сделала цыганка. Помнишь, в Аскоте девчонка нагадала, что я стану лорд-канцлером Англии и в придачу герцогом?

– Да, Дик! – весело ответствовал сэр Уинстон. – Может быть, сбудутся оба этих предсказания, а может, ни одно из них. В таком случае не восседать тебе на мешке с английской шерстью!

Вскоре обед закончился. Сэр Уинстон и хозяин, как обычно, пошли играть в пикет, а миссис Марстон, по своему обыкновению, удалилась в будуар, чтобы заняться бумагами, счетами и прочими делами домашнего хозяйства.

За этим занятием ее побеспокоил вежливый стук в дверь, и на пороге появился пожилой слуга, очень давно работавший у мистера Марстона.

– Здравствуйте, Мертон. Что привело вас сюда?

– Знаете, мэм, хочу предупредить: я намереваюсь уйти со службы, мэм, – ответил он с уважением, но решительно.

– Уйти от нас, Мертон! – эхом отозвалась хозяйка. Его желание удивило и огорчило ее, ибо этот человек служил ей верой и правдой много лет и пользовался ее симпатией и доверием.

– Да, мэм, – повторил он.

– Почему же, Мертон? Случилось что-нибудь неприятное для вас? – стала расспрашивать леди.

– Нет, мэм, ничего такого, – искренне ответил он. – Мне не на что жаловаться, совсем не на что.

– Может быть, вы надеетесь устроиться лучше, уйдя от нас? – предположила его хозяйка.

– Нет, мэм, и в мыслях не было. – Казалось, он вот-вот разразится слезами. – Но, мэм… на меня с недавних пор что-то такое нашло, ничего не могу с собой поделать, но мне думается, мэм, что, если я останусь здесь… с нами со всеми случится… что-то очень плохое. Вот, мэм, вся как есть чистая правда.

– Это очень глупо, Мертон. Какая-то детская фантазия, – ответила миссис Марстон. – Вам здесь нравится, и после ухода вам не станет лучше. И вдруг из-за какого-то нелепого суеверия вы решаете все бросить и уйти от нас. Нет, нет, Мертон, подумайте хорошенько и, если после размышлении вы все-таки захотите покинуть дом, поговорите с хозяином.

– Спасибо, мэм, да благословит вас бог. – И слуга отбыл.

Миссис Марстон позвонила в колокольчик, вызывая горничную, и удалилась в свою комнату.

– Не знаете ли вы, – спросила она, – не случалось ли за последнее время что-то такое, что могло огорчить Мертона?

– Нет, мэм, ничего такого не знаю. Но он и правда с недавних пор сильно изменился, – ответила горничная.

– Он ни с кем не ссорился? – допытывалась хозяйка.

– Нет, мэм, он никогда ни с кем не ссорится. Всегда молчит, себе на уме, – ответила служанка.

– Но вы сказали, что он сильно изменился, – продолжала леди, ибо ей показалось, что на протяжении короткого разговора в манерах старого слуги появилось нечто странное и неприятное. Он как будто бы хранил какой-то страшный секрет, о котором очень хотел бы рассказать, но не отваживался.

– В чем же заключаются упомянутые вами перемены? – продолжала расспросы миссис Марстон.

– Понимаете, мэм, он словно боится чего-то или печалится, – объяснила служанка. – Сидит молча по целому часу, время от времени качая головой, словно хочет от чего-то избавиться.

– Бедняжка! – воскликнула леди.

– И еще: когда мы все собираемся за столом, он вдруг встает и уходит; и Джем Боулдер, тот, что спит в соседней с ним комнате, говорит, что в любом часу ночи, стоит только заглянуть в окошко между комнатами, можно увидеть мистера Мертона, стоящего на коленях возле кровати, то ли молящегося, то ли плачущего; но ясно одно – он, бедняга, очень несчастен.

– Странно это все, – сказала леди, помолчав. – Но думаю и надеюсь, все это окажется не более чем небольшим нервным расстройством.

– Да, мэм, я тоже надеюсь, что дело тут не в терзающих его угрызениях совести, – сказала горничная.

– У нас нет причин подозревать его в чем-то плохом, – сурово произнесла миссис Марстон. – Напротив, он всегда был человеком предельно порядочным.

– Да, конечно, – подтвердила служанка. – Упаси меня господи сказать или подумать о нем что-нибудь дурное. Но я, мэм, просто говорю то, что у меня на уме, и не хочу никому навредить.

– И давно вы замечаете в Мертоне эти прискорбные перемены? – поинтересовалась леди.

– С недавних пор, мэм, – ответила девушка. – Может, неделю, может, чуть больше – по крайней мере, как это стало заметно.

В тот вечер миссис Марстон больше не вела расспросов. Но хоть она и отнеслась к делу довольно легко, все же оно болезненно завладело ее воображением и оставило в душе неопределенный зловещий отпечаток, какой у людей с чувствительным складом ума может предвосхищать приближение неведомых бедствий.

Следующие два-три дня все шло как обычно, без происшествий. По окончании этого краткого перерыва внимание миссис Марстон вернулось к таинственному стремлению верного слуги покинуть дом. Мертон опять предстал перед ней и повторил те же объяснения.

– Знаете, Мертон, все это очень странно, – сказала леди. – Вам здесь нравится, и все-таки вы желаете уйти. Что я должна думать?

– Ох, мэм, – вздохнул слуга. – Мне очень плохо, я весь извелся. Не могу рассказать вам, мэм, честное слово, не могу!

– Если что-нибудь тяготит вашу душу, Мертон, можете поговорить с нашим дорогим священником, доктором Денверсом, – посоветовала леди.

Слуга опустил голову и погрузился в мрачные размышления; потом решительно заявил:

– Нет, мэм, это не поможет.

– Прошу вас, Мертон, скажите, когда вас впервые посетило это желание? – спросила миссис Марстон.

– С тех пор как приехал сэр Уинстон Беркли, мэм, – таков был ответ.

– Сэр Уинстон вас чем-то обидел? – продолжала хозяйка.

– Ничего подобного, мэм, – отозвался слуга. – Он очень добрый джентльмен.

– Тогда, может быть, виноват его слуга? Что он за человек? Достоин ли уважения? – продолжала она расспросы.

– Более чем кто-либо. – Слуга опустил голову.

– Я хочу понять, связано ли ваше желание уйти с сэром Уинстоном или его слугой, – настаивала миссис Марстон.

Слуга помедлил с ответом и неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Если не хотите, Мертон, можете не отвечать, – разрешила она.

– Да, мэм, тут они оба замешаны, – через силу ответил он.

– Не понимаю, – сказала она.

Мертон еще немного поколебался.

– Тут дело в том, мэм, что слуга сэра Уинстона мне кое-что сказал, – произнес он с заметным волнением.

– Ладно, Мертон, – вздохнула хозяйка. – Я больше не буду вас расспрашивать. Но должна отметить, что, поскольку его слова, какими бы они ни были, привели вас в такое волнение, мне кажется, они связаны с безопасностью или с интересами одного человека – не могу сказать кого. В таком случае ваш долг – немедленно известить о случившемся всех, кого это касается.

– Нет, мэм, то, что я узнал, не затронет никого, кроме меня. Другие тоже слышали это, но никто не обратил внимания и не задумался. Не могу больше ничего сказать, мэм, но я очень страдаю и горюю.

При этих словах он горько заплакал.

Миссис Марстон подумала, что, возможно, он сильно повредился рассудком, и она решила поделиться своими подозрениями с мужем. А уж он пусть поступит как считает нужным.

– Не волнуйтесь так, Мертон, я поговорю с вашим хозяином; и можете быть уверены, у меня не возникло ни малейших сомнений в вашей искренности, – очень ласково произнесла миссис Марстон.

– О мэм, вы слишком добры, – проговорил бедняга сквозь рыдания. – Вы, мэм, совсем меня не знаете; до недавнего времени я и сам себя не понимал. Я очень несчастен. Сам себя боюсь, мэм, ужасно боюсь. Видит бог, лучше бы мне умереть на месте.

– Мертон, мне вас очень жалко, – сказала миссис Марстон. – Тем более что я ничем не могу облегчить ваши страдания. Лишь только, как я уже сказала, поговорить с вашим хозяином, он вас отпустит и устроит все, что должно быть сделано.

– Да благословит вас бог, мэм. – С этими словами слуга, все еще сильно взволнованный, ушел.

Мистер Марстон обычно проводил первую половину дня за активными занятиями, и его жена, предполагая, что в этот час он находится где-то далеко от дома, пошла в комнаты к «мадемуазель», располагавшиеся в другом конце просторного дома, чтобы поделиться с ней рассказом о странной просьбе Мертона.

Дойдя до двери мадемуазель де Баррас, она услышала доносящиеся изнутри взволнованные голоса. Миссис Марстон в изумлении остановилась. Голоса принадлежали ее супругу и мадемуазель. В испуге и недоумении она толкнула дверь и вошла. Ее муж сидел, одной рукой сжимая подлокотник кресла, а другую, яростно сжатую в кулак, протянул к несессеру, стоявшему на столе. На потемневшем лице бушевали бешеные страсти, а взгляд был устремлен на француженку, стоявшую чуть поодаль с виноватым и умоляющим видом.

Для миссис Марстон картина была столь неожиданная и ужасающая, что она на несколько секунд замерла, не дыша, и лишь переводила полный ужаса взгляд с мужа на француженку и обратно. На несколько секунд все три фигуры этой странной группы застыли, словно окаменев от ужаса. Потом миссис Марстон отважилась заговорить; однако с ее шевельнувшихся губ не слетело ни звука, и она, потеряв последние силы, в полуобморочном состоянии рухнула в кресло.

Марстон встал, бросив свирепый взгляд на юную француженку, и шагнул к двери; там он неуверенно остановился, и в этот миг мадемуазель, обливаясь слезами, бросилась на шею миссис Марстон и с жаром воскликнула:

– Умоляю, мадам, защитите меня от оскорблений и подозрений вашего супруга!

Марстон, стоявший чуть позади жены, впился в гувернантку пылающим взглядом, она ответила тем же и, рыдая, словно обиженное дитя, повисла на шее у несчастной леди.

– Мадам, мадам! Он… мистер Марстон… говорит, что я дерзнула давать вам советы и вмешиваться не в свои дела; что я подбивала вас пойти против его власти. Мадам, заступитесь за меня. Скажите, мадам, разве я когда-нибудь так поступала? Разве я призывала к неповиновению? О, mon Dieu! c’est trop…¹ это уже слишком, мадам! Я должна уехать. Непременно, мадам! За что, ну за что мне это?

При этих словах мадемуазель снова захлебнулась рыданиями и опять столь же многозначительно переглянулась с Марстоном.

– Да, да! Уезжайте! – Марстон шагнул к окну. – Я не потерплю в своем доме шепотков и заговоров; я уже наслышан о ваших доверительных разговорах. Миссис Марстон! – обратился он к жене. – Я намеревался проделать это без лишнего шума; хотел высказать мадемуазель де Баррас свое мнение и отправить ее восвояси без вашей помощи; однако вы, кажется, желаете вмешаться. Вы, разумеется, закадычные приятельницы и в трудных ситуациях друг друга не подводите. Полагаю, что ваше присутствие на этой беседе, которой я намереваюсь завершить карьеру мадемуазель, обусловлено некими действиями этой интриганки?

– Нет, Ричард, она ничего не предпринимала, – ответила миссис Марстон. – Объясни мне, ради бога, что все это означает? – Под влиянием бурных чувств, переполнявших несчастную леди, из ее глаз хлынули слезы.

– Да, мадам, в том-то и дело. Я и сама часто спрашиваю вашего супруга: чем вызван его гнев, его упреки. Что я такого сделала? – перебила мадемуазель. Она выпрямилась с оскорбленным видом и впилась в Марстона горящим взглядом. – Да, меня называют заговорщицей, злоумышленницей, интриганкой. О мадам, это невыносимо!

– Но, Ричард, что я натворила? – в замешательстве воззвала к мужу несчастная леди. – Чем я тебя обидела?

– Да, да! – не могла остановиться разъяренная француженка. – Какие из ее поступков вы называете неповиновением и неуважением? Да, дорогая мадам, в том-то и вопрос; и если он не может ответить, то разве не жестоко будет называть меня заговорщицей, шпионкой, интриганкой только за то, что я разговариваю с моей дорогой мадам, моей единственной подругой в этих местах?

– Мадемуазель де Баррас, я не нуждаюсь в вашем красноречии; и, простите, миссис Марстон, в вашем тоже, – парировал он. – Мои сведения поступили из надежного источника, и этого достаточно. Разумеется, вы сговорились вести одну и ту же линию. Полагаю, вы готовы поклясться, что никогда не обсуждали между собой мое поведение, мою холодность и отстраненность. Так? Это ведь ваши слова?

– Сэр, я не сделала вам ничего плохого, мадам подтвердит. У меня никогда и в мыслях не было интриговать. Правда, мадам? – настаивала гувернантка. – Вы ведь можете вступиться за меня?

– Мадемуазель де Баррас, я уже сообщил вам свое решение, – перебил Марстон. – И не изменю его. Полагаю, миссис Марстон, на этом мы можем закончить разговор. Разрешите сопроводить вас отсюда.

С этими словами он взял несчастную леди за безвольную руку и вывел за дверь. Мадемуазель осталась стоять в одиночестве посреди своей комнаты, прекрасная, возмущенная, грешная – ни дать ни взять падший ангел. Ее грудь тяжело вздымалась, щеки пылали. Там, со смятением в сердце и с темными мыслями в голове, мы ее до поры до времени и оставим. Перед ней открывались разные пути, но она еще не выбрала ни один из них; заблудший дух, рожденный в вихрях бури, она не знала страха, полагалась только на себя, но так и не нашла путеводной звезды, способной вывести ее из пучины злобы и одиночества.

Вернувшись в свою комнату, миссис Марстон снова и снова перебирала в памяти бурную сцену, столь внезапно разыгравшуюся перед ее глазами. Страшное подозрение, словно удар молнии вспыхнувшее в сердце и в голове у несчастной леди, впоследствии развеялось, а затем показалось и вовсе неверным; однако ужас первого мгновения все никак не желал рассеиваться. Каждая клеточка до сих пор трепетала от сводящей с ума боли и отчаяния. Все последующие события не смогли загладить шока и потрясения первых минут. В этом волнении ее и застала мадемуазель де Баррас, явившаяся к ней в комнату. Француженка намеревалась пустить в ход все свое искусство и закрепить успех, достигнутый поспешным экспромтом в недавней критической ситуации. По ее словам, она пришла попрощаться с дорогой мадам, ибо решительно вознамерилась уехать. Мистер Марстон ворвался к ней в комнату, обрушил на ее голову оскорбления и упреки – абсолютно незаслуженные, как, мол, понимает и сама миссис Марстон. Какими только словами ее не обзывали – и шпионкой, и злоумышленницей; она не в силах этого вынести. Кому-то, очевидно, хотелось добиться ее отъезда, и это ему удалось. Мадемуазель решила отправиться в путь назавтра рано утром, и ничто ее не переубедит и не замедлит; она приняла твердое решение. Француженка продолжала и продолжала свою речь в таком духе, тоном подавленным и грустным, и горько плакала.

Чудовищные подозрения, ненадолго вспыхнувшие в душе у миссис Марстон, по зрелом размышлении начали рассеиваться, однако к моменту появления мадемуазель де Баррас болезненное волнение еще не угасло. Миссис Марстон хорошо знала нрав своего супруга – жестокий, резкий и необузданный; и, хотя он почти не обращал внимания на свою жену, все же ей даже подумалось, что, возможно, его снедает злобная ревность к любому, кто незначительным проявлением симпатии и доверия добился хотя бы малейшего влияния на ее разум. Она не сомневалась, что ему известно содержание ее самых интересных разговоров с мадемуазель де Баррас, ибо он в ее присутствии не раз жестоко укорял француженку за это, а теперь вот и она сама, возмущенная, обиженная, плачущая, ищет у нее убежища от болезненных оскорблений и несправедливых упреков. Такое объяснение казалось ей вполне основательным, все обстоятельства дела указывали в одном и том же направлении, и все мысли и чувства миссис Марстон касательно юной наперсницы вскоре вернулись в привычное русло и потекли, как прежде, спокойно и печально.

Мадемуазель де Баррас с трудолюбием паука усердно штопала сети, разорванные случайным порывом ветра; но если бы она заглянула в мысли Марстона и узнала, какая чудовищная опасность ей угрожала, то была бы напугана и потрясена.

Марстон, как обычно, в одиночестве бродил по самым безлюдным закоулкам своего заброшенного парка. Одной рукой он сжимал тросточку, но не опирался на нее, а размахивал, словно боевым топором, другую руку держал за пазухой. Мрачно глядя в землю, он шагал медленно, но энергично, с видом глубокой решимости. В конце концов он очутился на маленьком кладбище, скрытом среди лесов на дальнем краю его поместья. Посреди кладбища высились разрушенные стены небольшой часовни, увитые плющом и окруженные кустарником, в эту пору окрашенным в багровые осенние тона. Рядом с часовней, в старинном склепе, покоились многие поколения его предков, а под еле заметными холмиками, скрытыми среди папоротника и крапивы, находили последний приют простые деревенские жители. Среди этих неприметных развалин он сел на выбеленный дождями могильный камень и, устремив глаза в землю, отдался на волю вихря жестоких мыслей. Он долго сидел там не шелохнувшись, и постепенно гнусные фантазии и замыслы стали приобретать более определенные очертания. На миг его вывел из забытья ветер, прошелестевший в зарослях плюща; он поднял полные тьмы глаза, и его блуждающий взгляд упал на череп, который чья-то досужая рука установила в расщелину стены. Марстон торопливо отвел взгляд, но почти столь же поспешно снова вгляделся в этот бесстрастный символ смерти. Затем, свирепо сверкнув глазами, он сердитым взмахом трости сбил его со стены в заросли сорняков. Потом ушел и еще долго бродил среди лесов.

– Человек не может контролировать мысли, проплывающие в голове, – бормотал он на ходу. – Как не может направлять тени облаков, проплывающих в вышине. Они приходят и улетают, не оставляя следа. Что же сказать о предзнаменованиях и о том треклятом олицетворении смерти? Чушь! Убийство? Я не способен на убийство. Мне доводилось обнажать шпагу на честной дуэли. Но убийство? Нет! Прочь, дурные мысли, прочь!

Он топнул ногой в припадке ярости и ужаса. Прошел еще немного, опять остановился и, сложив руки на груди, прислонился к старому дереву.

– Мадемуазель де Баррас, vous êtes une traîtresse², и вы должны уйти. Да, должны; вы меня обманули, и нам следует расстаться.

Он произнес это с печальной горечью и, помолчав, продолжил:

– Другого возмездия я не потребую, нет. Хотя, смею сказать, ей до этого не будет никакого дела. Никакого.

Он помолчал еще немного и заговорил опять:

– И далее, что касается другого человека… Он уже не впервые ведет себя как пройдоха. Он уже переходил мне дорогу, и при первом же удобном случае я ему все выскажу. С ним я тоже не буду ходить вокруг да около и не пощажу его слух. Пусть получит по заслугам. Он носит шпагу, у меня она тоже есть. Если хочет, пусть обнажит ее; такая возможность у него будет. Но в любом случае я не позволю этому гнусному визитеру надолго задержаться в моем доме.

Вернувшись домой, он отправился к себе в кабинет. Туда к нему и зашел старый слуга Мертон. Но хозяин, слишком взволнованный, был не в настроении слушать его жалобы и велел прийти завтра. Возразить было нечего, и слуга нехотя удалился. Очевидно, он выбрал неудачный момент; тягостные мысли, которые его гнетут, можно высказать в любое время – сегодня или же завтра, разницы нет. Однако в дело вмешались могущественные силы.

Настроение в доме царило даже мрачнее обычного. Слуги, кажется, знали, что произошло нечто из ряда вон выходящее, и вид у всех был суровый и таинственный. Марстон тоже пребывал в дурном расположении духа. Судя по опухшим глазам миссис Марстон, она плакала. Мадемуазель не вышла к ужину, сославшись на головную боль. Рода видела, что старших что-то тревожит, но не понимала причины и ощущала подавленность и тревогу. К ужину прибыл пожилой священник, о котором мы уже рассказывали, доктор Денверс. Он был начитан, прекрасно образован, отличался здравомыслием и замечательным прямодушием. Его голубые глаза и четко очерченное лицо были исполнены мягкости и доброжелательности, во взгляде светилось природное благородство, чистота и великодушие, без малейшей примеси высокомерия или самоупоения. Миссис Марстон любила и уважала доброго служителя Божьего, много раз обращалась к нему за советом и в его чуткой искренней поддержке, в бесконечной мягкости сочувствия находила утешение и опору, в которых так нуждалась ее истерзанная душа. Более всего она была ему признательна за то, что в один очень сложный период жизни он вовремя вмешался и предотвратил расставание, которое она вряд ли пережила бы, поскольку оно положило бы конец единственной надежде, поддерживавшей ее даже на пороге отчаяния.

Однако мистер Марстон не питал к нему подобной симпатии. В возвышенной бесхитростной чистоте доктора Денверса было нечто такое, в чем чувственный, едкий, разочарованный человек света видел молчаливый упрек. По контрасту с искренним, скромным христианским священником душа, полная озлобленной гордости и презрения, всецело ощущала собственную низость. Подчиняясь своим дурным привычкам, он относился к таким людям, как пастор, с неприязнью, но все же испытывал к доктору Денверсу невольное почтение и сам себя за это ненавидел. Рядом с этим добрым человеком он чувствовал себя скованным по рукам и ногам; понимал, что не испытывает и не может испытывать к нему никакой симпатии, но тем не менее восхищается им и уважает. Эти противоречивые чувства переплетались с мрачными и неутешительными выводами Марстона о себе самом, о чем он не хотел и даже боялся размышлять.

Однако сэр Уинстон обрадовался визиту доктора Денверса, почувствовав, что может дать волю своей разговорчивости. Ибо Марстон лишь дулся и упрямо молчал, и миссис Марстон тоже не была склонна поддерживать беседу. Поэтому, если бы не появление доброго священнослужителя, ужин мог бы пройти в неловкой холодной тишине.

Марстон подумал и, пожалуй, не ошибся, что сэр Уинстон что-то подозревает об истинном положении вещей, а потому был склонен замечать в манерах баронета очевидные свидетельства необычно хорошего расположения духа. В таком настроении обитатели дома расселись за столом.

– Одного из нас не хватает, – сказал сэр Уинстон, подчеркнув легкое удивление, которого, возможно, не чувствовал.

– Мадемуазель де Баррас – надеюсь, с ней все хорошо? – спросил доктор Денверс, взглянув на Марстона.

– Полагаю, да; не знаю, – сухо ответил хозяин дома.

– Да откуда же ему знать! – воскликнул баронет весело, но с неуловимым сарказмом в голосе. – Наш друг Марстон имеет право сколько угодно проявлять невежливость, за исключением случаев, где от него требуется выказывать почтение; но я, веселый молодой холостяк пятидесяти лет, естественно, любопытствую. Искренне полагаю, что наша прелестная французская подруга пребывает в добром здравии.

Он адресовал свой вопрос миссис Марстон, и та, слегка смутившись, ответила:

– По крайней мере, ничего серьезного. Всего лишь немного болит голова. Уверена, утром она сможет спуститься к завтраку.

– Она действительно прелестная и интересная юная особа, – сказал доктор Денверс. – В ней есть некая простота, говорящая о добром сердце и открытом нраве.

– Совершенно верно, доктор, – заметил Беркли все с тем же неуловимым, но, на взгляд Марстона, крайне провокационным намеком на сарказм. – Как говорится, очаровательная простота. Вы согласны, Марстон?

Марстон взглянул на него, но продолжил хранить молчание.

– Бедная мадемуазель! Она очень добросердечная, – произнесла миссис Марстон, чувствуя, что обязана хоть что-нибудь сказать.

– Ну же, Марстон, неужели не вставишь своего слова в общий хвалебный хор? – Сэр Уинстон был от природы одарен талантом к дружескому поддразниванию и упражнялся в нем при всяком удобном случае. – Мы все, кроме тебя, сказали что-нибудь хорошее о нашей отсутствующей юной подруге.

– Я никогда никому не возношу хвалы, Уинстон, даже тебе, – едко ухмыльнулся Марстон.

– Ну, ну. Буду утешаться мыслями о том, что за твоим молчанием скрывается большая доля благосклонности и, может быть, даже чуть-чуть восхищения, – многозначительно отозвался его кузен.

– Утешайся чем угодно в дозволенных законом пределах, дорогой Уинстон, – парировал Марстон с некоторой резкостью, которая для всех, кроме самого баронета, была необъяснима. – Может быть, ты прав, а может, ошибаешься; в столь незначительных вопросах это абсолютно не важно; если хочешь, можешь сколько угодно пребывать в иллюзиях.