Read the book: «Британская контрразведка. Против немцев в Первую мировую войну», page 3
Глава II
Личные воспоминания о работе в Военно-морской разведке
(1886–1890)
Отсутствие военно-морской разведки до 1887 г. – Начало моей карьеры. – Старое адмиралтейство. – «План кампании» лорда Чарльза Бересфорда. – Моя работа в адмиралтействе. – Капитан В.X. Холл. – Посещение Франции. – Методы перевозки секретных бумаг. – Парижская выставка 1889 г. – «Мелинит». – Разные промахи. – Акт о военно-морской обороне. – Хранение информации. – Рост военно-морской разведки. – Средиземноморская база в 1892–1895 гг.
До 1887 г., насколько мне известно, в британском адмиралтействе не существовало самостоятельного отдела, специально занимавшегося собиранием и разработкой сведений об иностранных военных флотах и береговой обороне. Некоторые сведения, ценные для судостроителей, сообщались военно-морскими конструкторами. Гидрографический отдел занимался преимущественно составлением навигационных карт для моряков всего мира, но топография суши в большинстве случаев наносилась на эти карты слишком неточно, и потому они не имели никакого значения для целей нападения или береговой обороны. С известной точностью были отмечены лишь пункты, имеющие значение для навигации; все, что касалось суши, наносилось на карты грубо, на глаз, без картографической съемки. Добавочную информацию, которая могла бы принести пользу при десантных операциях, можно было найти в выпускаемых тем же отделом адмиралтейства лоциях и мореходных инструкциях. Был также справочник о доках всего мира «Док-бук» и «Карта угольных станций и телеграфной связи», на которую были нанесены главнейшие угольные базы и телеграфные кабели.
Когда покойный сэр Джордж Трайон, адмирал с передовыми взглядами, состоял секретарем адмиралтейства, он использовал свое влияние для учреждения «Комитета иностранной разведки». Этот комитет, возглавлявшийся морским офицером, должен был разрабатывать всю доступную ему информацию, которая могла бы оказаться полезной для адмиралтейства. Вообще, тогда полагали, что после составления сводки собранных сведений потребуется лишь небольшое количество работников для пополнения этой сводки. В первоначальном проекте нового здания адмиралтейства, занимающего теперь все пространство от Пел-Мел и Конногвардейской площади до Уайтхолла, для отдела военно-морской разведки были отведены всего две небольшие комнаты. Теперь этот отдел занимает значительную часть огромного здания.
Сэр Джордж Трайон (1832–1893) – вице-адмирал
Мои личные воспоминания о работе в старом здании могут представить известный интерес для читателя.
Весной 1886 г. я шел по Хангрфордскому мосту через Темзу, направляясь от Ватерлооского вокзала к Уайтхоллу. Со мной шел попутчик, с которым я познакомился в поезде. По дороге обнаружилось, что мы оба держим путь в адмиралтейство. Я тогда был младшим офицером морской артиллерии, только что окончившим трехлетний срок морской практики. Мой попутчик занимал крупный пост на гражданской службе и работал также в секретариате адмиралтейства, которым тогда заведывал сэр Эван МакГрегор. Узнав, куда я направляюсь, он сказал: «В таком случае вы, должно быть, офицер новой разведки». Тут он и посвятил меня в некоторые тайны моей новой работы, которую я должен был выполнить в качестве сотрудника Комитета иностранной разведки, учрежденного при подотделе военных, секретных и политических вопросов, входившем в состав секретариата адмиралтейства. Все мое участие в качестве молодого морского офицера в поддержании британской морской мощи до тех пор состояло в том, что в течение своей трехлетней службы на флагманском корабле средиземноморской эскадры я через день нес дежурство, отдавал честь адмиралам и в промежутках проверял часовых. У нас говорилось, что самыми большими бездельниками на британских военных кораблях являются капеллан, который не делает ничего, и старший морской офицер, который делает еще меньше, так как за него все делают два младших офицера. На мою долю приходилась третья часть этого трехлетнего ничегонеделания – плохая подготовка для офицера разведки, прежнее образование которого также было недостаточным. В артиллерийской школе в Истнее, на борту старого крейсера «Экселлент» и в минной школе в Верноне я научился обращаться с любым орудием как на море, так и на суше, с применяемыми во флоте торпедами и минами, но неизмеримо было мое невежество в области международных дел, географии и новых языков. Надо полагать, что решающим обстоятельством, приведшим к моему назначению в разведку, было донесение капитана первого корабля, на котором я служил, покойного сэра Генри Ронсон, что я проявляю такт в обращении с людьми, что в течение трех лет я отличался трезвым поведением (если бы этой оговорки не было, то во флоте в те времена само собой подразумевалось бы обратное) и что он вполне доволен мной.
Во главе Комитета иностранной разведки стоял покойный капитан В.X. Холл – отец сэра Реджинальда Холла, бывшего в то время гардемарином и ставшего впоследствии, во время мировой войны, знаменитым в качестве руководителя военно-морской разведки адмиралтейства.
Правила, которыми в те далекие времена руководствовались высокопоставленные лица, отвечавшие за оборону Британской империи, напоминали непочтительной молодежи фразу из одной старой пьесы: «Все уладится этой ночью». Никакой подготовки к войне не было. Когда обострялись отношения с какой-либо иностранной державой – обычно с Россией, – наступала всеобщая паника. Палата общин поспешно отпускала военные кредиты, и это успокаивало общественное мнение. Конфликт с Россией в 1878 г. (период «почетного мира») вызвал к жизни «джингоистов», которые в своей ура-патриотической песенке хвастливо заявляли, что если дело до драки дойдет – у нас и корабли, у нас и люди, и деньги для победы! Такой взгляд был распространен больше среди широкой публики, чем среди специалистов в Уайтхолле и, я думаю, также среди экспертов русской разведывательной службы. Британский флот предотвратил занятие Константинополя русскими войсками; но броненосцы не могут взбираться на горы, а Индия вечно была озабочена пресловутым продвижением России к ее северо-западной границе. Угроза, вызванная в 1885 г. русско-афганским конфликтом в Пенджахе, снова вызвала острую панику в Индии и в Лондоне; общественное мнение было взбудоражено, и дождем сыпались запросы в Комитет иностранной разведки при адмиралтействе.
Мало известен тот факт, что во время пенджахской угрозы мы не были готовы к войне. Мобилизация флота тогда не могла быть проведена. Это обнаружил покойный лорд Бересфорд (в то время лорд Чарльз), когда он в 1886 г. был назначен младшим морским лордом адмиралтейства. Он пришел к заключению, что в случае внезапной войны в военно-морских делах наступит полнейшая неразбериха и что Британия может потерпеть поражение на море. Коллеги лорда Бересфорда не обращали ни малейшего внимания на его предупреждения, но он добился разрешения морского министра сэра Джорджа Тамилы сделать доклад о положении премьер-министру лорду Солсбери. Последний, обсудив положение с тремя старшими адмиралами, не входившими в состав адмиралтейства, предписал морскому министру учредить как можно скорее разведывательный отдел для нужд военно-морского флота.
Старое адмиралтейство было привлекательным местом, где можно было работать в обществе приятных сослуживцев. Это были культурные люди, в большинстве с университетским образованием, писавшие на хорошем английском языке и прекрасно справлявшиеся с делами самого учреждения и с перепиской с другими отделами. Секретариат адмиралтейства представлял собой замкнутый круг, и морские офицеры туда не допускались на постоянную работу. В Комитете иностранной разведки было несколько моряков, но их только-только терпели, и то лишь потому, что они были необходимы в делах, требующих специальных познаний. Работа по управлению флотом в мирное время успешно выполнялась штабом, и если случалось, что министерство иностранных дел вдруг потребует в самом спешном порядке – как они выражались – «отправить канонерку» для подкрепления своих требований в той или иной части света, то военный корабль сразу появлялся в нужном месте. Работа шла гладко, за исключением небольших инцидентов, которые иногда нарушали монотонность рутины мирного времени.
Моему начальнику капитану Холлу временами приходилось преодолевать мертвый груз равнодушного отношения к тому уроку, который немцы дали армии в 1870 г. Урок этот заключался в том, что в современных условиях войну можно выиграть только при условии тщательной подготовки к ней задолго до начала военных действий. А для того чтобы провести такую подготовку, необходимо было прежде всего иметь как можно больше сведений о флотах иностранных государств, об их береговых укреплениях, путях сообщения и других подобных вопросах.
Обо всем этом знали в адмиралтействе очень мало, так как никто этими делами не занимался. Лорд Чарльз Бересфорд, будучи младшим морским лордом, настаивал на необходимости выработать «план кампании», и его нельзя было заставить успокоиться. Какой-то остроумный карикатурист, сотрудник адмиралтейства, подражая широко известной рекламе, изобразил лорда Чарльза в виде пухлого голого младенца, старающегося вылезть из ванны, чтобы достать лежащий на полу кусок мыла с этикеткой «План кампании». А под рисунком было написано: «Он не успокоится, пока не достанет его». Он и его единомышленники добились в конце концов разработки такого плана, но это произошло лишь накануне великого испытания, начавшегося в августе 1914 г. Высшее начальство старого флота относилось с большим предубеждением к идеям младших офицеров. Я помню случай, когда один из лордов адмиралтейства на одном важном предложении сделал пометку: «По какому праву выдвигает этот лейтенант подобное предложение?» Это относилось к покойному адмиралу британского флота сэру Доветону Спарди, бывшему в то время лейтенантом на флагманском корабле североамериканской эскадры и предлагавшему учесть при формировании резервов для флота симпатии прибрежного населения Канады.
В такой обстановке я начал, около сорока лет назад, свою новую карьеру, весьма привлекательную для юноши, так как разведывательная работа была связана с проблемой шпионажа, которой я интересовался с раннего детства.
Капитан Холл сообщил мне, в чем должна состоять моя работа, и я до сих пор помню его инструкции. Я должен был изучить все, что касалось британских защищенных гаваней как в самой Англии, так и вне ее, их укреплений и оборонных средств, имеющих значение для флота; я должен был собрать сведения о средствах связи (подводных кабелях) британских и иностранных, об иностранных орудиях (морских и береговых), об орудийных установках, боевых припасах, броне, прожекторах, торпедах, подводных минах, а также «об экспериментах, проводимых в этих областях». К этим вопросам вскоре была добавлена еще тема: «британская и иностранная торговля; оборона и нападение». С самонадеянностью юности я с радостью взялся за работу. Но это были зачатки дела, семена, которые к концу мировой войны дали огромные всходы.
Капитан Холл добавил, что ему хотелось бы, чтобы я начал с Гонконга, так как наши адмиралы не знают состояния береговых укреплений, а это может привести к неприятным последствиям.
Отыскав с помощью географического атласа местонахождение Гонконга, я уселся за стол, заваленный большим количеством бумаги, деловыми папками и канцелярскими принадлежностями, и приступил к работе офицера разведки. Так началась моя многолетняя работа в этой интереснейшей области деятельности на суше и море. За другим столом в той же комнате сидел гражданский чиновник отдела секретариата адмиралтейства Грэхэм Грин, ставший впоследствии во главе этого отдела. Он был для меня образцом усидчивости и рвения к работе; он всегда приходил первым, уходил последним; он завтракал, не отрываясь от служебного стола, заваленного бумагами. От него я узнал также секрет успешного проведения дел через правительственные учреждения Уайтхолла. Он рекомендовал не обращаться непосредственно к начальнику того или иного ведомства; нужно предварительно подготовить почву при помощи его сотрудников – лучшими мозгами в учреждении обладает иногда самый мелкий чиновник, идите к нему и поговорите с ним. Прежде чем писать официальное письмо в другой отдел, лучше всего зайти туда и, если возможно, самому там же составить желаемый ответ.
Остальные два стола были заняты морскими офицерами. Все страны мира были разделены на две группы. Эти офицеры должны были собирать разнообразные сведения о военно-морском флоте, доках и береговых укреплениях других стран. Мы имели для собирания сведений на всю Европу только одного разъездного военно-морского атташе. Британский флот занимал преобладающее положение в мире. Британия всеми признавалась «владычицей морей», и мы так низко расценивали флоты других стран, что представителям иностранных держав разрешали почти свободный доступ во все наши доки и в другие морские предприятия и учреждения. Считалось, что чем лучше они будут знать наш флот, тем меньше будет опасность осложнений с иностранными державами. Я вспоминаю, что в одном случае разведывательный отдел военно-морского флота США оказал нам большую услугу: ему мы обязаны первым знакомством с карточным каталогом для классификации сведений, присланным нам из США. Мы были слишком консервативны, чтобы сразу вводить карточную систему; всю собираемую мною информацию я записывал в огромные гроссбухи. Теперь отдел разведки, вероятно, набит такими карточками.
В феврале 1887 г. стараниями лорда Чарльза Бересфорда и других был учрежден Отдел военно-морской разведки; в состав его вошел наш Комитет иностранной разведки, который был несколько расширен и стал называться подотделом разведки. Был создан также небольшой подотдел мобилизации. Начальниками этих подотделов были, соответственно, капитаны Эрдли Вильмот и Кастене (ныне адмирал сэр Реджинальд). Работа была напряженной и временами очень скучной. Мы работали в учреждении 6 дней в неделю, около 9 часов в день, и часто брали еще работу с собой на дом. Большая часть времени уходила на классификацию сведений и составление сводок; информация стекалась к нам в большом количестве. Эта работа заменила те опасные приключения в чужих странах, о которых я прежде мечтал.
Капитан Холл, наш начальник, служил нам достойным примером. Вполне я оценил его только тогда, когда стал бывать у него дома, где познакомился и с его семьей. Он работал дома перед завтраком с 5 до 8 ч утра. Он приходил в адмиралтейство к 10 ч, работал там до 7 ч вечера, а после обеда еще работал дома часа полтора. Он умер вскоре после ухода из адмиралтейства, но ушел он тогда, когда уже были заложены крепкие и надежные основы для созданного впоследствии огромного военно-морского штаба, начавшего разработку планов и включавшего отделы: разведывательный, исторический и мобилизационный. Холлу следовало бы поставить памятник в адмиралтействе.
По временам происходили интересные инциденты, и один из них дает мне повод рассказать некоторые подробности о том, каким образом добывалась собираемая нами информация. Выше уже упоминалось о Гонконге. Однажды я получил ценное сообщение от молодого армейского офицера, служившего там в гарнизоне. Мы почти ничего не знали об орудиях на укреплениях Владивостока. И вот однажды этот предприимчивый молодой офицер направился туда, пробрался во время метели, когда часовые укрывались от непогоды, за линию укреплений и получил полную информацию. Имея в виду близость Сибири, о которой рассказывались всякие ужасы, от этого офицера требовалось большое мужество, чтобы предпринять подобное дело по собственной инициативе.
Воодушевленный его примером, я решил использовать несколько дней отпуска для того, чтобы во время ближайшей метели навестить наших друзей по ту сторону Ла-Манша, разумеется, вовсе не из чувства враждебности по отношению к французам. Разведывательные учреждения собирают информацию обо всех государствах, в том числе и о дружественных; никогда нельзя знать, что произойдет в будущем. В то время немцы убеждали нас усилить наш флот в ответ на французскую программу военно-морского строительства. Могущественный британский флот вообще считался лучшей гарантией мира в Европе.
Лорд Чарльз Бересфорд (1846–1919) – английский адмирал, общественный деятель и политик
Я побывал в Дюнкерке, Кале и Булони. Был жестокий холод, все искали от него убежища, и я уберегся от подозрительных взглядов. Какой-то паникер, обладающий пылким воображением, увидев производившиеся в порту в Дюнкерке строительные работы и прокладываемую вдоль набережной железную дорогу, пришел к заключению, что все это предпринято с целью сосредоточения войск для неожиданного нападения на Англию. А кроме того, мы ничего не знали о фортах, защищающих Кале и Булонь, несмотря на непрерывный поток британских туристов и путешественников, проезжавших эти места или живших там в течение ряда лет.
Я плохо знал тогда правила подобного шпионажа, так как это был мой первый опыт. Вообще, когда мне приходилось посещать иностранные государства в мирное время, я никогда не скрывал, что ношу звание офицера британской службы. Однажды ко мне подошел явный провокатор и предложил купить у него планы одного укрепленного пункта. Я ответил, что они меня не интересуют. Строительство форта еще не было совсем закончено, и мне нужно было только узнать, содержится ли там гарнизон. Я уже знал об этом до предложения провокатора: солдаты этой страны носят сапоги, на подошве которых гвозди расположены особым узором; дорога, ведущая к форту, была грязная, и на ней виднелись следы многочисленных солдатских сапог, а отсюда легко было сделать вывод о существовании гарнизона.
Всякий офицер, знающий свое дело, может издали увидеть то, что ему надо знать относительно береговой обороны иностранного государства. Чтобы подавать снаряд для тяжелого орудия, применяются подъемные краны; эти краны бывают различных размеров и видов, в зависимости от типа артиллерийского орудия. В печатных военных справочниках можно найти снимки этих кранов, и когда эти подъемные краны виднеются на горизонте, то все остальное становится ясным. Если нужно было видеть внутреннюю часть форта, то обычно по соседству попадался высокий маяк, который можно было посетить за небольшую плату. Во время упомянутой поездки во Францию я подошел к одному маяку и спросил у маленькой девочки, можно ли ascendre (подняться наверх): это было единственное слово, которое я знал тогда по-французски. Она убежала от меня, и мне оставалось только надеяться, что отец ее не солдат и не жандарм. Я не сел в тюрьму из-за этого инцидента, но я был рад, когда благополучно прибыл в Дувр. У моих соседей за табльдотом в постоялых дворах, где я останавливался, создалось, кажется, впечатление, что я навещал в метель эти приморские курорты с целью найти пансион подешевле, куда летом можно было бы привезти мою жену (в природе не существовавшую). Разумеется, я знал по-французски слишком мало, для того чтобы сознательно внушить такое впечатление. Я помню, что расспрашивал, как пройти к морю, а людям казалось, что я ищу свою мать7.
Обычно я носил свои материалы в незапертом саквояже. Мне кажется, что лучший метод хранения секретных бумаг, не возбуждая подозрения посторонних лиц, – делать вид, что они не имеют серьезного значения. Но, признаюсь, однажды, провозя планы минных заграждений портов одной крупной иностранной державы, я дрожал в глубине души, как бы мой метод не оказался ошибочным; все же эти планы были доставлены благополучно. Я помню только два случая, когда я прибегал к театральным трюкам, применяемым героями шпионских романов при перевозке секретных планов или бумаг. Однажды, проезжая по железной дороге, я неожиданно прибыл на границу ночью – раньше, чем я рассчитывал. Я ехал будто бы на охоту, и у меня было с собой много патронов; на границе с меня потребовали большую пошлину, а у меня не хватило денег. В четырех патронах у меня вместо дроби были заряжены секретные материалы, сверху забитые пыжами; я полагал, что в случае ареста я сумею уничтожить свои секретные бумаги, расстреляв патроны. Очень трудно было на границе спрятать эти четыре патрона в карман, не возбуждая подозрений. Было бы лучше, если бы я не отступил от своих обычных приемов и не пытался прибегнуть к игре в трюки.
В другой раз в туристском агентстве Кука мне сказали, что мной заинтересовалась полиция. Я решил, что для обеих сторон будет лучше, если я уеду следующим пароходом. Я отправился в отель уложить свои вещи. Когда я сел за стол в своей комнате и, разложив перед собой один секретный план на очень тонкой бумаге, начал наносить на него некоторые исправления, вдруг кто-то громко постучал в дверь. Я не знаю, разгадали ли психологи тайну того подсознательного аппарата, который заставляет человека в минуты опасности действовать инстинктивно подсознательно. Игрок в крикет иногда обнаруживает мяч в своих руках, не имея представления о том, как он к нему попал, – как будто благодаря действию какого-то особого аппарата. Он и заставил меня мгновенно засунуть мой секретный план в пустую трубку, прибавить сверху немного табаку и закурить, прежде чем сказать на иностранном языке слово «войдите». Вся операция заняла у меня столько же времени, сколько уходит у игрока в крикет на то, чтобы поймать мяч. Мне хотелось бы закончить свой рассказ описанием того, как полицейские агенты, пришедшие арестовать меня, начинают обыск, а предмет их поисков исчезает на их глазах в виде трубочного дыма. Но на сей раз это была всего лишь прислуга отеля, пришедшая справиться о моем багаже.
Лишь однажды мне не повезло, и я привлек к себе внимание жандарма. Это было на Парижской выставке 1889 г., на которой я хотел осмотреть выставленные военные материалы. Жандарм запретил мне зарисовать прицельный механизм для стрельбы из судовых орудий при совершенно горизонтальном положении палубы. Этот механизм разрешал, таким образом, проблему точного прицела при обстреле береговых укреплений с корабля – проблему, сильно меня интересовавшую (галлиполийская кампания могла бы кончиться совершенно иначе, если бы мы располагали подобной аппаратурой). Этот инцидент настолько вывел меня из равновесия, что я уже не решался ткнуть зонтиком выставленные там большие орудия или постукивать по ним костяшками пальцев. Я отправил донесение о самом крупном из этих орудий. Это был экспонат какого-то нового завода, и я в своем докладе особенно подчеркивал быстроту, с которой завод изготовил такое огромное орудие. Когда донесение было отправлено, я узнал, что проклятое орудие было сделано из папье-маше. Лорд Сиденхэм (в то время капитан Кларк) и сэр Десмонд О’Каллаган (в то время капитан) донесли военному министру об этом орудии, но я упросил их не выдавать меня и не упоминать в своем донесении о папье-маше.
Примерно в то же время поднялся большой шум по поводу французского взрывчатого вещества под названием мелинит, которое, как полагали, подобно большинству новых изобретений, «произведет революцию» в способах ведения войны. Нам разрешалось заказывать на определенную сумму новые иностранные книги, относительно которых мы думали, что в них найдутся полезные для адмиралтейства сведения. Увидев объявление о книге «Мелинит», я заказал себе один экземпляр через помощника секретаря адмиралтейства (Р.Д. Одри), который без особой симпатии относился к деятельности нового отдела морской разведки. Вскоре я получил фривольный французский роман с изображением на обложке героини, которую звали Мелинита. Я получил книгу от помощника секретаря с запиской, в которой он, передавая мне привет, спрашивал: «Разве собирание подобной информации также входит в обязанности офицеров разведки?» Совет Талейрана начинающему дипломату гласил: «Главное – не усердствуйте чрезмерно». Если он прав, то мне еще многому надо было учиться.
В те годы ходило множество рассказов о различных промахах других военных работников. Военный атташе в Париже (ныне знаменитый генерал в отставке) докладывал, что новая французская винтовочная пуля покрыта кожей («cuir»); так он понял французское слово «cuivre», означающее медь. Другие рассказы в том же роде вносили развлечение в нашу работу. Один из наших военно-морских атташе был приглашен присутствовать при испытании иностранного бронебойного снаряда, состав которого являлся секретом. Ввиду торжественной обстановки атташе явился в полной парадной форме. Присутствовало много высших иностранных офицеров. Наш атташе подобрал обломок одного из только что выпущенных снарядов, собираясь отправить его для анализа в Англию. Немного спустя окружающие с изумлением заметили, что из-под полы парадной фрачной формы нашего атташе поднимается струя дыма. Оказалось, металл был еще горячий; атташе пришлось при всей публике вытащить его на свет, хотя некоторое время он героически пытался подражать тому спартанскому мальчику, который спрятал живого лисенка под одежду и не выдал себя, несмотря на боль от укусов зверя.
Эти годы напряженной работы в центре паутины, которая должна была с течением времени опутать все части света, дали нам хорошую тренировку для будущего, и, надеюсь, я не был слишком многословен, рассказывая о них. Важнейшим результатом учреждения военно-морской разведки был полученный ею вывод, что если мы не усилим наш флот новыми кораблями и моряками, то некоторые иностранные государства легко смогут отнять у Великобритании ее историческое превосходство на море, которое не оспаривалось со времени битвы при Трафальгаре. Акт военно-морской обороны 1889 г. был проведен вопреки желанию адмиралтейства, под давлением общественного мнения и в результате агитации, в которой виднейшую роль сыграли: Лондонская торговая палата, лорд Чарльз Бересфорд, «Pall Mall Gazette» и ее редактор покойный В. Стид и поэт-лауреат Теннисон.
Разведывательная работа велась с минимальной затратой средств. Не стремление к наживе, а патриотизм был побудительным мотивом для тех, кто добывал информацию об иностранных флотах, береговой обороне и вооружениях. Работа требовала технических познаний, и, прежде чем отправляться на поиски новых сведений, необходимо было полностью освоить все, что уже известно. В противном случае получалось бы бесполезное дублирование. Лицам, собиравшим сведения, приходилось доверять всю ранее полученную информацию. Насколько мне известно, ни один иностранец не был привлечен к этому делу, и мы никого не соблазнили изменить его родине. С другой стороны, иностранные агенты, среди которых были и безвредные, и опасные, пытались выведывать секреты у наших государственных служащих. Однажды рассыльный адмиралтейства имел серьезную неприятность. Один из лордов адмиралтейства, уходя завтракать, оставил ящик своего стола неплотно закрытым. Там было устроено приспособление, посредством которого при открывании ящика раздавался звонок в соседней комнате, где сидел личный секретарь адмирала. Как только адмирал вышел из комнаты, раздался тревожный звонок, и личный секретарь, войдя в комнату, застал у ящика рассыльного.
Мы установили, что секретные документы, которые нужно было иметь в печатном виде, оставались секретными только в том случае, если печатание производилось в типографии министерства иностранных дел; там они печатались на особой бледно-зеленоватой бумаге и оттуда разносились в запертых на ключ ящиках. Бесполезно было нумеровать все экземпляры и держать под ключом те из них, которые оставались после раздачи остальных официальным лицам, – прежде всего необходимо было каждый раз уничтожать набор и сжигать все корректурные оттиски. Торговля корректурными экземплярами и даже изорванными клочками секретных материалов велась в международном масштабе и доставляла большие барыши. Об этом я снова вспомнил в 1919 г., во время мирной конференции в Версале. Свой экземпляр секретных протоколов большинства комиссий я получал через два или три дня после каждого заседания, но к тому времени я уже знал большую часть содержания этих документов по статьям парижских газет.
Когда я оставил адмиралтейство и поступил в высшую военную школу в Кемберли, моя работа в отделе разведки была распределена между двумя секциями, и во главе каждой был поставлен отдельный офицер. В дальнейшем они пустили новые ростки, а во время мировой войны из всех этих секций образовались многочисленные отделы и подотделы разведки. В 1913 и 1914 гг., работая снова в адмиралтействе, я подробнее ознакомился с деятельностью морского штаба. Тогда я разыскал в архиве много бумаг, напомнивших мне об этих прошлых днях, в том числе и вышеупомянутый план одной иностранной базы миноносцев, на котором остались следы табачного никотина. Без преувеличения можно сказать, что на той работе, с которой в мирное время в восьмидесятых годах прошлого века справлялась маленькая группка сотрудников капитана Холла, во время мировой войны было занято не меньше тысячи человек.
Другая моя работа, связанная с военно-морской разведкой, была еще более интересной, поскольку я был в ней совершенно самостоятелен и имел дело непосредственно с главнокомандующим морскими силами на Средиземном море. Это была первая военно-морская база, располагавшая собственным разведывательным отделом, учрежденным между 1892 и 1895 гг. К сожалению, эта система не была распространена перед 1914 г. на все наши эскадры. Так, в начале войны на флагманском корабле австралийской эскадры еще не было ни одного офицера разведки. К каким результатам это приводило, может показать следующий пример. Главнокомандующий австралийской эскадры вскоре после начала войны получил предписание направиться к Новой Гвинее с целью уничтожить мощную германскую радиостанцию в пункте под названием Рабол. Ему пришлось вернуться, так и не разыскав эту станцию (она была найдена позже). Вообще, в августе 1914 г. мы испытывали большие трудности, когда нам нужно было установить местонахождение новых германских радиостанций на Тихом океане. Сведения об этом нам были нужны безотлагательно, и на всех базах, где своевременно была учреждена разведка, подобные сведения, разумеется, были собраны. Но как бы то ни было, создание в 1892 г. на Средиземном море военно-морской разведки было значительным достижением, а к 1914 г. она уже существовала в большей части других эскадр. В 1892 г., когда я был направлен в качестве младшего офицера на флагманский корабль сэра Джорджа Трайона, для целей разведки не отпускалось никаких средств. Для предоставления мне каюты пришлось перевести одного из младших офицеров на новую должность. Незадолго перед тем я получил небольшое наследство, которое я расходовал на работу разведки. В конце третьего года моей работы эта должность стала постоянной, хотя оплачивалась как сверхштатная. Меня сменил на этом посту один из офицеров разведки, оставшихся после меня в адмиралтействе. Эта система постепенно распространилась на другие военно-морские базы и оправдала себя во время мировой войны.
