Read the book: «Жизнь между мирами. Как найти ресурс в себе, когда все вокруг разваливается»

James Hollis

LIVING BETWEEN WORLDS:

Finding Personal Resilience in Changing Times

Copyright © 2020 James Hollis.

This Translation published by exclusive license from Sounds True, Inc

Серия «Практическая психотерапия»

© Баттиста В. Д., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Я хочу сказать спасибо своим любимым —

моей Джилл и нашим детям,

Тэрин и Тимоти, Джону и Сиа.

Я также выражаю благодарность

моему другу и агенту Лиз Харрисон,

моему опытному редактору Дженнифер Браун

и всем членам Общества Юнга в Вашингтоне,

округ Колумбия.

И моим верным друзьям,

в том порядке, в котором они

встретились в моей жизни:

Кенту, Карлу, Стивену, Трэвису, Шону,

Мартину и Ллойду.

Детство – единственный миг, когда мы смотрим на мир. Все остальное – лишь воспоминание.

Луиза Глюк

Вы никогда не станете завершенными, и так должно быть. Одна сокровищница за другой будут открываться внутри вас бесконечно. Не бойтесь быть живым существом – гордитесь этим.

Тумас Транстрёмер

Каждую минуту вы должны стремиться избавиться от той жизни, которую запланировали для себя, чтобы получить ту, которая действительно предназначена для вас.

Джозеф Кэмпбелл

Если мы определяем религию как состояние предельной заботы, то мы должны сказать, что человек в наше время утратил такую предельную заботу. И возрождение религии есть не что иное, как отчаянная и по большей части тщетная попытка вернуть утраченное.

Пауль Тиллих

Я покорила мир,

но, как забытый всеми

первооткрыватель,

я потеряла

свою карту.

Энн Секстон

Предисловие

Ни для кого не секрет, что мы живем в непростые времена. Люди большинства эпох – разных стран и разных религий – считали так же, ведь, безусловно, многие из нас рано или поздно сталкиваются с трудностями. Зачастую наши ожидания от жизни, от других, от самих себя идут вразрез с действительностью. Часто то, что когда-то представлялось нам логичным, теперь кажется неуместным, то, на что мы всегда рассчитывали, сегодня выглядит расплывчатым и неопределенным. Я наблюдал эту закономерность на протяжении всей истории человечества, я вижу ее в повседневных новостях, в стенах консультационной практики. Вот почему представляется важным взглянуть как с точки зрения культурного, так и с точки зрения личностного развития на то, что происходит с нами в эти периоды межвременья, когда наши старые ориентиры и карты размываются, а то и исчезают вовсе.

В одних главах данной книги вы найдете более подробное определение межвременья, а также детальное описание того, как принципы и методы глубинной психологии способны помочь нам на пути к жизни, преисполненной человеческого достоинства и смысла. В других вы познакомитесь с природой исцеления и некоторыми идеями основателя аналитической психологии Карла Юнга. В третьих исследуете ориентиры, которые оставил для нас фольклор, писатели-классики и западная литература. Хотя я должен придерживаться простого и понятного языка, темы в книге будут переплетаться между собой, поскольку все они являются неотъемлемой частью трехмерного опыта человеческого бытия. Всегда непросто представить земной шар на плоском листе бумаги, но я сделаю все возможное, чтобы передать вам те навыки картографии, которые я приобрел на протяжении своей жизни.

Популярная теология и популярная психология не всегда способны выдержать удар современных вызовов, в то время как электронные игрушки, призванные отвлекать на себя наше внимание, лишь приближают час нашей расплаты. В 1840-х годах датский философ Серен Кьеркегор выразил убеждение, что можно предвидеть конец своей эпохи, но не избежать его. Вот где, я думаю, мы с вами оказались – не на пороге новой эры, а на грани нового варварства. Потребуется вся решимость и мужество, которые мы только можем призвать, чтобы сохранить наши ценности перед лицом того, что рождается из наших собственных решений в эти переходные времена. Что представляют собой эти ценности? И где мы находим силы и упорство, чтобы идти вперед, когда все вокруг ставится под сомнение?

Некоторые читатели не любят мои книги за то, что они слишком мрачные, мало говорят о счастье и практически никогда не упоминают о радости. На это я отвечаю, что существует масса книг, которые делают это, зачастую параллельно давая несбыточные обещания. Если бы эти книги помогали добиться всего того, о чем в них написано, я бы давно встал за ними в очередь следом за вами. Счастье и радость – замечательные вещи, но их природа контекстуальна и преходяща, их нельзя заставить появиться усилием воли. Я был счастлив, когда родилась моя дочь Тэрин, но это было счастье, смешанное с беспокойством о том, как сложится ее жизнь в этом мире и смогу ли я защитить ее или стать достаточно хорошим отцом. Я по-прежнему беспокоюсь о ней, хотя она уже разменяла полвека жизни и способна прекрасно заботиться о себе. Также я испытал огромную радость, когда «Иглз» обыграли «Патриотов» в Суперкубке, и это было всего несколько сезонов назад – а кажется, прошла уже целая вечность.

Счастье и радость не нуждаются в том, чтобы о них писали или говорили в книгах: они позаботятся о себе сами, без нашей лишней суеты. Счастье – это побочный продукт правильно выстроенных отношений между нами и нашей душой в каждый данный момент жизни. Оно может проявиться в самых разных местах и в самые неожиданные моменты, но его нельзя заставить появиться по желанию. Я бы предпочел поговорить о реальности нашей повседневной жизни, о грузе истории – как личной, так и политической, – от которого, как мне кажется, мы никогда не сможем избавиться; и о том, насколько сложно жить честной, достойной и настоящей жизнью, к которой все мы, на мой взгляд, должны стремиться.

В этой книге также не будет упрощенных историй, которые обычно используют для маскировки сложных вопросов. Я приведу реальные примеры из жизни реальных людей, взяв из них то, что поможет нам в нашей жизни. Если по каким-то причинам вы недовольны тем, как складывается ваша жизнь, возможно, вам следует разобраться в том, каким «идеям» она служит, оценить, являются ли они осознанными или бессознательными, а затем попытаться отыскать другие, лучшие идеи. С этой целью я расскажу о бессознательных, даже загадочных идеях, которым мы служим ежедневно, – универсальных темах, мотивах и скрытых планах, управляющих нашей жизнью. Понимание данных идей – это единственный способ бросить им вызов и вернуться на путь нашей души.

В этом мы с вами заодно. Я многому научился у вас и надеюсь, что некоторые мысли и идеи данной книги станут для вас полезными. И все, что мы можем сейчас сделать, – это приложить все возможные усилия, чтобы составить наши собственные карты и попытаться время от времени помогать друг другу.

ДЖЕЙМС ХОЛЛИС

Вашингтон, округ Колумбия, 2019

1
Когда прежние карты исчезают

И, наблюдая за падением божеств,

Остался человек лишь Вечности предан.

В тоске по дому на Земле, бездомный на века

Уже задолго до того, как умер Пан.

Эдвин Маркхэм, «Предрассветная песнь»

Любая трансформация в качестве своего неизменного условия требует «конца света» – крушения прежней философии жизни.

К. Г. Юнг

Более двух тысячелетий назад по средиземноморским странам, посеяв панику, разнесся ужасающий слух. Слух? Умер бог Пан!

Хотя я понимаю, что это прискорбное событие ускользнуло от вашего внимания и еще не успело встревожить вас, могу заверить, что его смерть сыграла огромную роль в вашей жизни. Потеря его живой энергии имеет прямое отношение к бедам сегодняшнего дня. Зачастую в потоке человеческих дел, который мы считаем «историей», и в потоке личной жизни, который мы называем «кризисом», доминирующие ценности, преобладающие энергии и ключевые метафоры приходят в упадок и теряют свою силу. Что-то умирает, следует своим путем. Разбухнув и отяжелев, оно обрушивается, ища себе замену. И тогда наступает сложный период межвременья. Все, что мы знали раньше, все, что считали для себя понятным, что воспринимали за надежную карту нашего мира, вдруг начинает подводить нас.

Пан когда-то управлял нашими кораблями, прокладывал наши курсы, разжигал наши костры; он был сексуальностью, всепроникающим желанием, самой жизненной природой нашего существа, которая ищет свое выражение в каждом из нас и отрицание которой привело к болезням, неврозам и неизбежному изобретению паллиативной психотерапии и фармакологии. Учитывая, что природа и наше эго не приемлют вакуум, пустующее место Пана заняла теология, мораль и величественные институты. Какими бы благородными ни были их намерения, эти суррогатные боги нанесли нам серьезную рану, отделив нас от наших естественных стремлений и побуждений. Как заметил Юнг, в конечном итоге все наши проблемы проистекают из одного источника – нашей разобщенности с собственными инстинктами. Как добавил Фридрих Ницше, человек – это «больное животное». Наши прежние суррогатные боги бросили нас, не приведя никого себе на смену. Мы снова оказались между мирами.

За сорок лет моей психоаналитической практики я нахожу этот основополагающий паттерн присущим для всех своих клиентов из абсолютно разных слоев общества, с различными эмоциональными симптомами и жизненными историями. Что-то внутри них ушло – что-то закончилось, отыграло свою роль, истощилось и даже умерло. А некое «вот-вот» находится еще где-то за горизонтом, еще даже невидимое, возможно, даже не родившееся.

Многие ли сделали в жизни то, что «должны были сделать»? И что хорошего из этого получилось? Конечно, мы могли этим заслужить похвалу со стороны наших родителей, повышение по работе или одобрение от самоизбранного круга вымышленных друзей, что будят нас в три часа утра, стоя возле нашей кровати и пугая до смерти. Но что порождает эти тревожные сны? Почему, сделав «правильные вещи», мы чувствуем тоску, апатию, даже подавленность, без какой-либо искры или надежды в душе? И сколькие из нас сделали после этого глупый выбор, отчаянно стремясь оживить свое существование, увлекаемые, как выразился Мэтью Арнольд в своем стихотворении «Погребенная жизнь», «жаждой растратить свой огонь и неугомонную силу»¹?

Когда я размышляю об этом, в голове возникает старый и уже знакомый паттерн. Его выявление помогло мне лучше определять для себя страдания, внутреннюю борьбу и устремления людей. Этот паттерн нередко называют переходом. Переход наступает в тот момент, когда что-то является уже исчерпанным, утраченным, ушедшим безвозвратно, не имеющим для себя видимой замены. Любому переходу предшествует смерть чего-то: наивности, старых планов, ожидания, стратегии, истории и так далее. И то, что должно прийти на смену, еще недоступно, неощутимо, по крайней мере, не осознано. Иногда переходы бывают резкими, а ощущения межвременья проходящими. Иногда это самое трудное промежуточное состояние растягивается на годы. Однако и в том, и в другом случае прослеживается одна четкая закономерность: наша природа развивается путем смерти. Как еще может что-то появиться и прорасти внутри нас, не очистив себе место от старого? И та же самая природа всегда стремится к следующей ступени в служении своим целям, вопреки нашему комфорту и за рамками нашего контроля.

Однако тех, кто справляется с переходами, они приводят к чему-то большему. Я начинаю ценить мудрость высказывания Райнера-Марии Рильке о том, что «цель жизни с каждым новым разом все большей силе уступать»². Когда человек противостоит чему-то большему, чем собственное эго, он выходит из статического состояния и погружается в процесс развития, он вынужден расти, вопреки стремлению к легкости, предсказуемости и контролю.

Большая часть из нас, если задуматься, вырастает из наших травм, наших разочарований, наших поражений. Да, мы можем сделать эти переживания неотъемлемой частью собственного образа и использовать их для самобичевания, лишь бы остаться в прежних, привычных условиях. С другой стороны, мы можем пройти сквозь них – возможно, даже переступив через них – навстречу той жизни, которая ищет в нас свое выражение, а не той, которую мы для себя запланировали.

В своих «Письмах к молодому поэту» все тот же Рильке пишет о той двойственности чувств, которую мы испытываем в эти моменты неопределенности, в самые темные часы для нашей души:

 «Вы не должны бояться, если на вашем пути встает печаль, такая большая, какой вы еще никогда не видели; если тревога, как свет или тень облака, заполняет собой ваши руки и все ваши дела. Вы должны помнить, что в вас что-то происходит, что жизнь не позабыла вас, что вы в ее руках и она вас не покинет. Почему же вы хотите исключить любую тревогу, любое горе, любую грусть из вашей жизни, если до конца не знаете, как все это изменяет вас?»³

Дежавю снова и снова

Природа не заботится о нашем комфорте и не спрашивает нашего мнения, хотя, похоже, она заинтересована в стремительной цикличности процессов. Мы можем наблюдать эту модель рождения, процветания, истощения, заката и упадка на протяжении всей истории, включая нашу собственную. Динамика природы – цикл рождения-развития-смерти – находит свое проявление в каждой из наших жизней. Многие чуткие мыслители XIX века не смогли не ощутить, как твердая теологическая, метафизическая, моральная почва буквально уходит у них из-под ног. Переведя на английский язык Das Leben Jesu («Жизнь Иисуса»), образец современной критической мысли, подорвавшей традиционные представления и основы веры, писательница-романистка Джордж Элиот, отметила, что из трех источников вдохновения прошлого – Бог, Бессмертие и Долг – лишь третий продолжал оставаться убедительным по своей силе, в то время как первые два утратили свою правдоподобность. Что за классическая викторианская ловушка – потерять или отбросить метафизические основы веры, сохранив при этом привязанность к правилам, ожиданиям и ограничениям старых идей! Что за двусмысленность! Что за бардак!

Если человек противостоит чему-то большему, чем собственное эго, он вынужден расти вопреки стремлению к легкости, предсказуемости и контролю.

Ницше довершил этот «некролог», написав в 1882 году в своей книге «Die Fröliche Wissenshaft» («Веселая наука») буквально следующее:

 «Бог мертв. Бог остается мертвым. И мы убили его. Чем можем мы утешить себя, убийцы из убийц? Самое святое и могущественное из всего, что было в мире, истекло кровью под нашими ножами: кто смоет с нас эту кровь? Какой водой очистимся? Какие праздники искупления, какие священные игры нам придется изобрести? Не слишком ли велико для нас величие этого дела? Не должны ли мы сами стать богами просто для того, чтобы казаться достойными его?»⁴

Еще в 1860-х годах Федор Достоевский отмечал, что в отсутствие Бога возможно все – все, что угодно. И вот мы, дети своих вдумчивых предков, взяли на себя силы богов, расщепили атом и выпустили джина из бутылки. И в результате, как тонко подметил в своем стихотворении «1919» Уильям Батлер Йейтс:

 
И вдруг – драконы снов
средь бела дня воскресли⁵.
 

Старые боги, новые имена

Несколько десятилетий назад в моей собственной жизни произошло своеобразное пересечение исторических событий и личного кризиса. В 1970-х годах на лекции в Цюрихе я услышал следующие слова, написанные Юнгом. И это изменило мою жизнь:

 «Мы думаем, что можем себя поздравить с тем, что уже достигли вершины ясности и оставили далеко позади всех призрачных богов. Но мы оставили позади только словесные нагромождения, а вовсе не психические факты, которые послужили причиной рождения богов. Мы по-прежнему так же одержимы автономным психическим содержанием, как если бы оно воплощало олимпийских богов. Сегодня мы называем такое содержание фобией, навязчивым состоянием и т. д. – то есть невротическими симптомами. Боги превратились в болезни. Зевс больше не владыка Олимпа, а солнечное сплетение, он представляет собой интересный материал для врача или поселяет расстройства в мозгах политиков или журналистов, которые неосознанно разносят по миру психические эпидемии»⁶.

Эти слова одновременно потрясли меня и помогли разобраться в собственных заблуждениях. В конечном счете, они помогли мне пересмотреть – возможно, даже вылечить – разрыв между моими религиозными убеждениями и моей эмоциональной реальностью, раскол, который причинил мне немало страданий своей кажущейся неразрешимостью. Погружение в смысл данных слов Юнга привело меня к написанию диссертации в Институте Юнга, а также книги «В поисках божественной обители: Роль мифа в современной жизни». И перед тем как приступить к исследованию вопроса, насколько данное изречение применимо к каждому из нас, давайте попробуем разобраться в тех основополагающих идеях, которые оно способно предложить нам в тот момент, когда мы пытаемся заменить наши прежние планы на новые.

Во-первых, мы должны признаться в склонности считать, что миф – это религии других людей, а не моя; моя же является истиной! Одно из самых глубоких убеждений человека заключается в том, что наша движимая собственными комплексами «рациональность» способна к рассудительности, постижению истины, в которой другим отказано. Вот почему за нашим примитивизмом мы не видим всей иронии того, что наше собственное историческое снисходительное отношение к чужим верованиям как к мифам будет когда-нибудь с таким же снисхождением воспринято теми, кто придет нам на смену.

Во-вторых, мы должны признать, что мы соприкасаемся с «богом» всякий раз, когда наши мысли заняты Абсолютно Другим, тем, кто является трансцендентным нашему пониманию реальности, воспринимаемому через призму собственного эго. Это Первофеномен – то, что представляется нам причинным, первостепенным, не обусловленным чем-то иным и не познанным по сути своей.

Эго, с другой стороны, всегда привязано к эпифеноменальным, или вторичным, образам, которые возникают в результате соприкосновения именно с другим, а не с энергией, которая феноменологически породила этот образ. Наше эго стремится к предсказуемым, поддающимся пониманию и управляемым вещам, вот почему его так притягивает сам образ, а не существующая сама по себе, невидимая энергия, наполняющая осязаемые образы сверхъестественностью. Да, было время, когда божество по имени Зевс было заряжено этой светящейся энергией, но сегодня он представляет собой всего лишь концепцию, не способную вдохновить ни сердце, ни разум. Тем не менее наше эго нередко попадет в ловушку буквализма, сопоставляя имя Зевса с той энергией, которая когда-то его оживляла.

Западная и восточная философия, а также психология и неврология сходятся во мнении, что человек не способен обладать непосредственными знаниями о каких-либо явлениях, он может иметь лишь субъективное представление о них. Вот почему метафизическая теология – религия – неизбежно заменяется феноменологией, глубинной психологией и их субъективными описаниями нашего внутреннего опыта.

Это заставляет меня вспомнить о клиенте, который никак не мог разобраться в своем понимании духовности. Ему снилось, что он разговаривал с группой людей. Он пытался объяснить им, насколько важно осознавать, что свет – это не сам сосуд, а скорее энергия, которая этот сосуд освещает. Во сне он ощущал непонимание этих людей и сильное сопротивление его мыслям, но я объяснил ему, что его подсознание рассуждало абсолютно правильно. Свет – это энергия, а не лампочка. Лампочки перегорают, но энергия не исчезает, а лишь ждет своего момента, чтобы перейти в новую лампочку на неопределенный промежуток времени. Его детские представления, навязанные ему, возможно, из самых лучших побуждений, больше не несли в себе заряд энергии. Он чувствовал себя виноватым за то, что больше не мог соглашаться с прежними понятиями, хотя никто не будет никогда хранить у себя дома кучу перегоревших лампочек. И все же мы поступаем так, когда речь заходит о старых, выгоревших концепциях и исчерпавших себя понятиях. В такой ситуации наша основная цель должна заключаться в том, чтобы понять, куда ушла от нас энергия, и проследить ее путь до той точки, где она находится сейчас.

Таким образом, сияющая команда с Олимпа не умерла. Она переселилась в другое место путем перемещения энергий, оставив нам оболочку своего присутствия. Учитывая юнговское определение невроза как отрицания или подавления Бога, мы все еще находимся во власти тех энергий, которые когда-то находили свое воплощение в сияющих образах обитателей Олимпа. Вместо того чтобы говорить, что мы одержимы Афродитой или покинуты ей, мы предпочитаем купить книгу самопомощи при любовных расстройствах и найти в ней пять простых способов для исцеления.

Как отмечал Юнг, наши предки верили в богов, мы верим в витамины – и те, и другие невидимы.

Вместо того чтобы признать, что мы находимся в плену безумного Ареса, мы ощущаем внутри себя обжигающее пламя праведного гнева, ища в нем оправдание собственному праву ударить своего соседа. И так далее. Мы можем думать, что оставили всех этих античных персонажей далеко позади, но мы остаемся во власти тех вневременных энергий, которые они когда-то олицетворяли. Как отмечал Юнг, наши предки верили в богов, мы верим в витамины – и те, и другие невидимы.

На личностном уровне подобное смещение энергии причиняет нам страдание, проявляясь в виде неврозов. В эпоху материального изобилия мы страдаем от сдвига энергии, произошедшего в глубинных недрах нашего существа, и, в свою очередь, остаемся один на один с пустотой, отчужденностью, бесцельностью – всеми болезнями души. В то время как большинство терапевтов обращаются к проблемам поведения, мыслительных процессов и биологии, не будет ли разумнее спросить, куда сместилась столь нужная нам энергия?

На коллективном уровне панацеей против отсутствия духовных, доверительных отношений с богами является материализм, гедонизм, нарциссизм и национализм, а также тоска по миру, который никогда не существовал. Наши современные Одиссеи способны лишь на путешествие до ближайшего магазина или аптеки, в крайнем случае они могут отправиться в плавание по бурным водам Алиэкспресс. Слепо верящие исключительно во всезнающий Гугл, мы не перестаем удивляться, почему мы так рассеянны, настолько потеряны и почему порой просто плывем по течению. Мы можем сказать, что эти светские суррогаты, эти – измы составляют сегодня наши главные ценности, нашу фактическую религию, в которую мы вкладываем всю свою энергию. Но мы должны задать очевидный вопрос: насколько хорошо это все работает для нас? И с какими трансцендентными сферами это нас связывает? Существует ли более эффективный, менее разрушительный план лечения нашего недуга?

Американский поэт Арчибальд Маклиш кратко выразил это в своем стихотворении «Лицемерный автор»:

 
Метафор смерть приводит к смерти мира…
Он погибает, когда образы, пусть еще видимые,
Уже не значат больше ничего⁷.
 

2
Жизнь между мирами

Любая неуверенность касательно образа Бога вызывает глубокое сомнение относительно Самости, и данный вопрос обычно игнорируется из-за его болезненности. Но это не означает, что он остается незаданным на уровне подсознания. Более того, ответом на него являются такие взгляды и убеждения, как материализм, атеизм и прочие замещающие идеи, которые распространяются подобно эпидемиям.

К. Г. Юнг

Итак, где же мы находимся сегодня? Что-то закончилось! Мы находимся между метафорами, которые мобилизуют наши ресурсы, которые дают нам ощущение цели, направления и импульса. Для большинства стран мира кризисы нашего времени уже давно не являются теми кризисами, что некогда тревожили и уничтожали наших предков. Сегодня потери и разрушения, провоцируемые голодом или болезнями, в значительной степени удалось сократить в большинстве уголков света. Сегодня они воспринимаются уже не как гнев богов, а как управляемые проблемы, если только мы проявляем достаточно мудрости и дисциплины в нашем подходе к их решению.

Во времена Данте земная жизнь воспринималась как преддверие к реальной жизни, что позволяло найти в себе мужество пережить все те ужасные условия, которые были уделом большинства людей. Правители считались божественными ставленниками, и любая атака или нападение на них считалось нападением на Божественную силу, то есть двойным преступлением. Сегодня большинство из нас уже не верят, что мы здесь для того, чтобы служить монарху или божьим представителям на земле. Скорее, они здесь для того, чтобы служить нам, чтобы сделать условия жизни более подходящими для нашей величайшей вымышленной цели – неизменного Счастья! И поскольку нас перестало интересовать вознаграждение в загробной жизни, то бремя решения этой задачи легло на плечи современного государства. В дополнение к обеспечению безопасности современные правительства должны обеспечивать условия для счастья своих граждан. И все же, как писал Александр Солженицын: «Сколько времени потребуется, чтобы понять, что жизнь общества не может быть сведена к политике или полностью охвачена правительством? Наш век – всего лишь тонкий слой на поверхности времени»⁸.

Что приходит на смену прежнему порядку, прежним богам, прежним убеждениям? Во-первых, мы наблюдает масштабное развитие культуры долголетия, здоровья и даже фантазии (возможно, иллюзии) о поддержании жизни за пределами природных возможностей. В том, что касается здоровья и продолжительности жизни, мы действительно достигли удивительных результатов. В классическую эпоху продолжительность жизни составляла в среднем двадцать с лишним лет. В Северной Америке в 1900 году этот показатель равнялся сорока семи годам. В современном западном мире он приближается к восьмидесяти годам, что является ошеломляющим скачком за относительно короткий период. Более того, учитывая популярную фантазию о счастье как о главной цели в жизни, мы, несомненно, в скором времени должны научиться жить еще дольше, чтобы насладиться в полной мере счастьем, являющимся некогда уделом исключительно бессмертных. Итак, насколько мы счастливы? Как говорит один персонаж пьесы Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо» другому: «Мы довольны. (Молчание). Что же нам теперь делать, раз мы довольны?»⁹ (Вопросу должна предшествовать очень долгая пауза в диалоге, настолько длинная, чтобы присутствующая публика начала испытывать беспокойство.)

Теперь, когда мы достигли счастья на уровне богов, что же нам делать с этим? Конечно, мы должны сделать что-то, а потом сделать это еще раз. Чем заполнить часы нашего существования, пока за нами не придет старуха с косой? Ведь если мы будем чем-то заняты, то наверняка избавимся от беспокойства, не так ли?

Всем нам знакомо чувство удовлетворения от покупок, это моментальное отвлечение от связи с «другим», которое некоторым – а на самом деле многим – дарит иллюзию связи с чем-то важным. Просто посмотрите на это безумие Черной пятницы, столь радостно транслируемое телевизионными каналами каждый год в период сезонных распродаж. Эти полные вожделения лица, словно сошедшие с картин Иеронима Босха и Брейгеля Старшего, предвкушение, неистовый порыв, расталкивание стоящих рядом людей, блаженство на уровне оргазма, когда выходишь, держа в руках телевизор с плоским экраном. Перенесись мы на пару недель вперед, сможем ли мы ответить на вопрос, сколько людей нашли утешение своим печалям в этом электронном предмете и сколькие из них так и остались наедине со своей болью, тревогой и потерями, несмотря на пережитые сражения в очереди и столь долгожданную покупку? Я не критикую подобные вещи, так как сам грешен. Скорее, я сочувствую печальному разочарованию, которое неизбежно возникает, когда мы ждем от другого, будь то человек или вещь, больше, чем он может дать. Что же тогда? Куда дальше?

В XVII веке Блез Паскаль выявил данный феномен, отметив, что даже члены французского двора со всеми их привилегиями начинали впадать в уныние, проявлять признаки усталости и тревожности, оставаясь наедине со своей собственной душой. Таким образом, divertissement, или развлечение, стало современным методом избавления от тоски и беспокойства, поражающего нас всякий раз, когда очередное развлечение перестает действовать. Но хочется спросить, от чего мы стремимся отвлечься? Ответ на этот вопрос меняется от человека к человеку, но можно с уверенностью сказать, что мы ищем отвлечения от ужасной тоски, которую душа переживает из-за разрыва с тайной бытия.

Эрозия первобытных образов, связывающих людей с этими тайнами, является величайшим бедствием современности. Мы можем думать, что мы достигли прогресса, даже превосходства по сравнению с нашими более примитивными предками, но расплатой за это стала масштабная потеря чувственной связи с тем, что питает и поддерживает душу. Когда обычные отвлечения не помогают восстановить эту связь, мы тут же получаем тысячу химических и идеологических обезболивающих и снотворных средств. Это нельзя назвать нововведением эпохи: наркотики и алкоголь были с нами на протяжении веков. Когда нам становится особенно трудно, мы начинаем пить и курить до тех пор, пока не перестаем чувствовать боль. Тем не менее подобные усилия зачастую пробуждают все ту же прежнюю боль, параллельно порождая новые уровни диссонанса. Мы также нередко используем в качестве отвлечения еду. Кто из нас не проецирует потребность в первичном источнике питания на пищу, на столь необходимый хлеб насущный? Любые наши зависимости – это лишь система управления тревогой. Все они «работают» в определенной степени, в противном случае мы не вкладывали бы в них столько сил и энергии. И когда ни одна из них «не работает» по-настоящему, в качестве запасного варианта всегда есть уже упомянутый выше гнев, ощущение предательства, того, что мы называем праведным насилием. Насколько же воодушевляет и отвлекает ощущение злости и жажды крови! Ощущение нагромождается на ощущение, создавая целую культуру, пропорциональную тому опыту насилия, которое мы совершаем над нашими душами. Как выразилась леди Макдуф несколько поколений назад в истории Макбета:

 
В этом смертном мире зло нередко
Весьма похвально, а добро бывает
Опасной блажью¹⁰.
 

И когда все это становится слишком тяжело и невыносимо, мы находим утешение в бессмысленном и сентиментальном возвращении к прошлому. Наша ностальгия – слово, чья этимология берет свои корни в боли и тоске, – проявляется в виде фантазии, что мир наших предков, наших родителей, даже нашего детства был лучше. И пусть это было не так, но сама мысль об этом доставляет удовольствие.

Мы можем думать, что мы достигли прогресса, даже превосходства по сравнению с нашими более примитивными предками, но расплатой за это стала масштабная потеря чувственной связи с тем, что питает и поддерживает душу.

И нам удобно забывать о том, что прошлое было не таким уж хорошим для женщин, бедняков, меньшинств всевозможных видов, и нам на многое пришлось закрыть глаза и многим поступиться, чтобы люди могли и дальше придерживаться этого заблуждения. В лучшем случае ностальгия становится просто отрицанием, в худшем – приводит к подобной философии: «Я получил то, что надо. К черту всех остальных».

У каждого из нас есть свои любимые фантазии. С самого детства я делал свою ставку на образование. Я знал, что это спасло мне жизнь, и надеялся, что это может спасти и жизни других. Поэтому я посвятил свое детство и свою взрослую трудовую жизнь образованию. Если это помогает мне, рассуждал я, то может помочь остальным. Я глубоко благодарен за привилегии, которые дало мне мое образование. Благодарен за прекрасных людей, у которых я имел честь учиться и которых имел честь учить или наставлять сам. И все же легко найти доказательства плачевности общего уровня нашего образования, нашей убогой способности выявлять спорные заблуждения. Готовность признать невежество как начало мудрости, умение просеять и отсортировать потоки информации, чтобы провести грань между тем, что является глубоко истинным и что пробуждает наши комплексы и стремление к самооправданию, – все это, к сожалению, отсутствует в обществе, столь легко поддающемся страхам и эффектным развлечениям. Мы видим это на протяжении истории в panem et circenses («в хлебе и зрелищах»), которые когда-то использовали императоры, чтобы отвлечь свой народ от оппортунистических войн, хищнического разграбления общего блага, мыслей о привилегиях немногих и бедственном положении большинства. Мы страдаем от тех же мрачных явлений в нашей народной, социальной и политической культуре. Сегодняшняя онлайн-арена гораздо сложнее, увлекательнее и интереснее, чем даже наблюдение за львами, пожирающими жертву дня в колизеях древности.

Фундаментализм и сциентизм: новые мифологии

В условиях, когда самообман тоски по мифологическому прошлому не приносит удовлетворения, а система образования нарушена, что же является основными ориентирами, которые помогают нам структурировать наш опыт, задают для нас направление, контекст и набор ответных ожиданий? Как мы можем жить в этом глубочайшем состоянии межвременья, которое рано или поздно настигает все цивилизации и каждого из нас в отдельности?

В цивилизациях, предшествовавших нам, большинство людей верило в существование вселенского замысла, всепоглощающую и вездесущую энергию, частью которой они являются. Если с неба вдруг падал воробей, это было частью божественного замысла, равно как и смерть, болезни или голод. Хотя люди могли по-разному относиться к этому, они нечасто оспаривали неумолимость данных сил и не подвергали сомнению свое собственное воздаяние и возрождение где-то далеко за пределами видимого мира. Секрет заключался в том, чтобы жить в согласии с волей богов, насколько каждый понимал это для себя: не сомневаться, не переходить черту, быть смиренным и доверять. Сегодня, если ребенок умирает от болезни, мы ждем, что санитарно-эпидемиологические центры выяснят, какой вирус вторгся в наш мир, и тут же разработают лекарство. Если самолет падает с неба, мы требуем, чтобы Национальный совет по безопасности на транспорте выявил причину и устранил проблему до того, как взлетит мой самолет. Этот сдвиг в ожиданиях, этот локус решения проблем объясняется не только удивительными достижениями науки и техники, сделанными за последние столетия, но и зачастую наивной верой в науку, называемой сциентизмом. Будучи новым мифом, сциентизм получил огромный кредит доверия, за пеленой которого мы уже не видим возможные последствия или объяснения, как все-таки мы должны жить и развиваться дальше, проявляя полную психологическую беспомощность перед лицом необъяснимой тайны.

На другом краю этого психологического спектра стоит неистовый фундаментализм, столь же яростный, сколь и угрожающий двусмысленностью, неопределенностью и бессилием. Как бы мы ни утверждали, что высоко ценим образование, сорок шесть процентов, или почти половина американского населения, вопреки многочисленным доказательствам обратного, верят, что Бог создал людей в их нынешнем виде за последние несколько тысяч лет. Несмотря на огромное количество доказательств природного, животного и археологического происхождения, многие все еще лелеют мысль о том, что мы – совсем недавняя ветвь развития и, конечно же, венец творения.

Многие горячо защищают религиозное учение о Сотворении мира, хотя оно полно пробелов и противоречий, которые ни один разумный и вдумчивый ученый не стал бы даже рассматривать. Почти половина американцев живут в поле этой неосведомленности. И почему? Ответ лучше всего сформулирован Юнгом: это реакция, порожденная патогенными комплексами, особенно теми, в корне которых лежит тревога, обусловленная двусмысленностью и неопределенностью. Гораздо страшнее думать, что Вселенной управляют алгоритмы и объективные силы, чем проецировать авторитарный родительский образ на огромный и расширяющийся космос, верить, что Некто управляет миром и создает историю ради нашего блага. Это говорит о нашей неуверенности в себе, о нашем инфантилизме, о том, что многие из нас готовы принять самые ребяческие фантазии в качестве плана лечения, вместо того чтобы вырасти и противостоять Вселенной как самому что ни на есть другому и неподдающемуся познанию.

Следует, однако, отметить, что некоторые научные «определенности» вполне принимаются фундаменталистами. Хотя их физика, археология и геология насчитывает всего лишь шесть тысяч лет, даже самый набожный человек, оказавшись сегодня в отделении скорой помощи, вряд ли будет настаивать на «лечении, доступном Моисею, Иисусу или Мухаммеду», откажется от анестезии и попросит заодно выпустить злых духов из его мозга.

Несомненно, наши умы и наши методы смогли добиться удивительных достижений за последние несколько столетий, однако в этом скрыт фаустовский пакт. Этот странный парадокс, пересмотренная де-факто сделка, которую отмечает Юваль Ной Харари в своей книге «Homo Deus: Краткая история завтрашнего дня»: «Люди готовы отказаться от смысла в обмен на власть»¹¹. Иными словами, мы являемся уже не актерами в чьем-то чужом космическом театре, а неумелыми инженерами наших собственных судеб. В существующем постмодернистском мифе нет космического сценария, нет счастливого конца, нет ничего, что могло бы дать нам смысл. Как продолжает Харари: «Если у современности и есть девиз, то это «Дерьмо случается». И только мы можем решить, что с этим делать.

Гораздо страшнее думать, что Вселенной управляют алгоритмы и объективные силы, чем верить, что Некто управляет всем.

Образ божественного ядра в психике, или Imago Dei, менялся из века в век. Например: какое-то время на стыке XVIII и XIX веков он представлялся в виде «машины», что объясняет наличие у нас неврозов, а не чего-то другого. Само слово «невроз» появилось в Шотландии в 1790-х годах, на заре машинного века, когда врач по имени Уильям Каллен предположил, что наши эмоциональные расстройства происходят от недостатков или сбоев в неврологической «машине», коей мы все являемся. Понять эту машину – значит найти способ исправить недостатки. Позже на смену данному образу пришли другие метафоры. В конце XX века, например, американский психолог Джеймс Хиллман отметил, что битва богов разрешилась в пользу великого бога «Экономики». Все большее число людей отдавали свою жизнь, принципы, выбор и энергию в услужение этому требовательному богу, ставя его превыше других ценностей. Ввиду обширных брешей в нашей духовной жизни модернистское общество приняло для себя план лечения, предложенный пасынком бога Экономики по имени «Материализм». Как только в жизни появляются трудности – отправляйтесь по магазинам. Пока им на смену не пришли удобство и легкость интернет-магазинов, огромные, ярко освещенные торговые центры были храмами, ежедневно притягивающими миллионы верующих.

Харари зловеще предрекает появление нового образа бога в современном мире: «Данные», или, возможно, «Большие данные». Те, кто отслеживает ваши привычные расходы, ваши интересы в социальных сетях, ваши поисковые запросы в Гугл, за довольно короткое время собрали эмоциональное, духовное, экономическое, политическое и культурное досье на вас. И в процессе накопления данных они «узнают» вас лучше, чем ваши родители и ваши близкие. Недавно член правления Общества Юнга в Вашингтоне, округ Колумбия, рассказала о посещении крупного сетевого магазина. Она ни с кем не разговаривала, не пользовалась кредиткой, ничего не покупала, она всего лишь зашла в магазин, посмотрела и вышла. Три дня спустя она получила открытку с благодарностью за визит. Считали ли они электронные данные с ее кредитной карты? Использовали ли систему распознавания лиц? Отследили ли ее сотовый телефон? И кто передал эту информацию маркетологам? Харари делает убедительное заявление, что Данные – это новый бог, не просто проявляющийся в машинах, которые неустанно следят за нами, но и «считывающий» наши жизненные предпочтения и применяющий изощренные хитрости, чтобы манипулировать нашими ценностями и выбором, оказывая равносильное влияние не только на нашу жизнь, но и на подсознание. Показательным примером таких манипуляций является доказанное вмешательство российского правительства в избирательный процесс в США. Движение нашей культуры в сторону искусственного интеллекта (ИИ) порождает то, что писатель-фантаст Вернор Виндж в 1993 году назвал «сингулярностью». Этим термином он определил тот самый момент в истории развития общества, когда устаревшие модели поведения и понимания заменяются новыми в темпе, недоступном человеческому осмыслению и контролю¹². В этом сдвиге парадигмы искусственный интеллект оказывается более гибким, быстрым и способным по сравнению с интеллектом человека. Последствия этого текущего промежуточного состояния уже сказываются на нас, оказывая гораздо большее влияние на нашу жизнь, чем мы думаем. И это не паранойя – предполагать, что кто-то другой знает и следит.

Исторический ответ на эпоху перемен

Как же можно тогда отыскать свой путь в этот период межвременья, не имея четкой карты, надежных концепций и общественной поддержки? Именно с этой дилеммой столкнулся молодой Юнг в своей собственной культуре, в своей семье и в самом себе, вступив во взрослую жизнь. Когда Юнг задал своему отцу-священнику вопрос, почему тот верил в то, что он проповедовал, он получил в ответ лишь фразу: «Я просто верю». Когда Юнг обратился к своей эмоционально нестабильной матери, она предложила ему в ответ спиритический сеанс, магический канал в «потустороннее». Вдали от своего дома, наедине с собой он говорил: «Когда я думаю об отце, я думаю о бессилии; когда я думаю о матери, я думаю о ненадежности». Как далеко в этом буреломе выбора и ценностей, с которым все мы сталкиваемся, может пройти человек, имея лишь бессилие и ненадежность в качестве своего якоря? Неудивительно, что Юнг искал другой путь.

Внутри каждого из нас скрыта глубокая психологическая устойчивость, управляемая неким локусом знаний, не зависящим от сознания нашего эго.

Со временем Юнг пришел к выводу, что внутри каждого из нас скрыта глубокая психологическая устойчивость, управляемая неким локусом знаний, не зависящим от сознания нашего эго, центром, порождающим наши сны, чтобы улучшить нас, симптомы, чтобы бросить нам вызов, и идеи, чтобы нас вдохновить.

Его взгляд строился не на любительской вере в импульсы или увлеченности психологическими комплексами, это было долгое, терпеливое, смиренное внимание к психе, или душе, и ее изменениям на тончайшем уровне.

Исследования Юнга происходили в контексте культурных перемен и перестановок. В то время как он пытался проникнуть в самую глубь человеческой души, бо́льшая часть Европы была погружена в масштабное кровопролитие, последствия которого сказываются на нас столетие спустя. Одним из таких последствий стала последовавшая вскоре еще более разрушительная война. В своей речи в Лондоне в 1939 году Юнг отметил, что именно разрыв связи человечества с чем-то божественным и непостижимым и является причиной существующих проблем:

 «[Люди] просто устали от всего, устали от этой банальной жизни и потому жаждут новых ощущений. … Они поголовно радуются войне, говоря: «Слава богу, наконец что-то произойдет, что-то большее, чем мы сами»¹³.

В своей повести «Падение» Альбер Камю отмечает, насколько взволнованны и довольны все, когда в округе происходит непристойный скандал, особенно если он связан с убийством. Он выдергивает каждого из беспощадной, порождающей скуку рутины жизни, которая омертвляет душу. Насилие привлекает потому, что оно разрушает удушающую, монотонную, предсказуемую обыденность. Последние слова Юнга – «что-то большее, чем мы сами» – отражают человеческую жажду чего-то большего, чем мир, связанный по рукам и ногам нашим эго. За всем этим, продолжает Юнг, скрывается «ужасный страх одиночества».

Считается, что наши предки жили в те времена, когда символы их племени на чувственном уровне связывали их с трансцендентным Другим – будь то космос или боги. Они выступали связующим звеном с порождающей и разрушающей природой, с принадлежностью роду, с самостью и ее величайшими загадками. Как известно, эти эмоционально заряженные связи были разорваны, оставив человека наедине с самими собой или социальными паллиативами, придуманными эпохой. Теперь, если нам не хватает ощущения взаимосвязи с нашей собственной душой, мы вполне можем погрузиться в жизнь незнакомых людей, которых считаем даже знаменитостями – тех, кто, возможно, не совершил ничего примечательного, но просто известен тем, что известен. Наш универсальный план исцеления этого разрыва с собственной душой – это «отвлечение внимания»: последние новости («чем больше крови, тем интересней»), громкие скандалы или неотвратимые несчастья любого происхождения. Кроме того, у нас есть фармацевтическая промышленность, выпускающая лекарства от всех, даже еще не существующих болезней, в надежде, что им найдется применение не по назначению, а вместе с этим и дополнительная экономическая выгода.

Провозглашая смерть Бога, Ницше не делал ни теологических, ни метафизических утверждений. Он говорил с психологической точки зрения, поскольку, наблюдая за окружающими, он воспринимал религиозных людей как унылых, шаблонно мыслящих, настороженных, робких душой и лишенных энергии личностей. Ницше верил, к примеру, что такая религия, как христианство, выживет только в том случае, если вернется к восприятию Иисуса как экзальтированного бога виноделия. Он мог поклоняться только «танцующему богу». Ницше высоко ценил роль той энергии, которая через осмысленное занятие души пробуждала наш дух. Но что происходит, когда душа ничем не занята?

В 1958 году, в эпоху всеобщего конформизма и банальности (я знаю, потому что был там), теолог Пауль Тиллих написал эссе под названием «Потерянное измерение в религии», опубликованное в The Saturday Evening Post. В нем он отметил:

 «Это значит, что человек потерял ответ на вопрос: в чем смысл жизни? Откуда мы пришли, куда идем? Что мы будем делать, кем станем за короткий промежуток времени между рождением и смертью? На такие вопросы не отвечают, их даже не задают, если теряется «измерение глубины». Именно это и произошло с человеком в нашу историческую эпоху. Он потерял смелость задавать такие вопросы с бесконечной серьезностью, как это делали предыдущие поколения, и он утратил мужество получать ответы на эти вопросы, откуда бы они ни исходили»¹⁴.

В этом глобальном желании компенсировать разрыв с энергиями Вселенной, который мы переживаем, в какофонии отвлекающих факторов и новостей мы все знаем, что нам чего-то не хватает и что-то болит в наших душах и стремится к воссоединению с чем-то большим, чем мы сами.

И в этом суть. Боги ушли, оставив нас наедине с самими собой, и это не работает. Мы усердно продолжаем заниматься отрицанием, убеждать себя в собственных заблуждениях, хвататься за тысячи отвлекающих, ошеломляющих, вызывающих привыкание, соблазнительных планов спасения, которые оставляют нас снова одних, одиноких и тоскующих по чему-то большему.

Наш вызов в период межвременья

За последние несколько лет многие люди спрашивали меня: «Как вообще можно жить в такое время, как наше?» Они чувствовали себя подавленными от одной только мысли о том, что на смену общественному договору, устанавливающему рамки уважения, взаимодействия, честной игры и образованности, пришел цинизм, коррупция и деградация ценностей. Ответ на их вопрос прост: «А почему нет?» Каждая эпоха переживала свои трудности, и многие из наших проблем – это проблемы развитого мира. Большинство из нас привыкли воспринимать пищу, кров и относительную безопасность как должное. На самом деле мы живем намного проще, чем жили наши предки, намного легче, чем даже во времена Юнга. И мы поступаем правильно, обращаясь к тем, кто прошел через эти бурные моря. В эпоху культурных сдвигов, смены парадигм, межвременья и личностных кризисов все вместе и каждый в отдельности мы должны прийти к следующему:

• нас должно определять то, что скрыто глубоко внутри нас: наши ценности и наши поступки;

• нами не должны руководить действия других, в особенности нездоровых людей;

• какими бы ни были главные мифы существующей эпохи, цивилизация всегда зависит от хороших людей, делающих все необходимое для каждодневного поддержания общества.

Таким образом, у каждого из нас есть свое социальное и личное предназначение в деле исцеления эпохи. Дети должны получать заботу и образование. Больницы должны быть доступными для всех, полиция должна поддерживать порядок на улицах, учителя – учить и так далее. Мир зависит от того, чтобы каждый из нас как можно чаще проявлял себя с наилучшей стороны. Дар глубинной психологии заключается именно в том, чтобы помочь нам отыскать собственный «локус знания» и дать нам компас, чтобы наметить правильный путь.

3
Что такое глубинная психология и почему она так важна?

Сознание не спящая материя. И, даже если б звезды все сложились вместе, они не распознали б все равно весны.

Джек Гилберт

В XIX веке, как известно, психологии не существовало. Эта неоперившаяся дисциплина, рожденная страданием, только нащупывала свою шаткую опору в таких приемлемых «науках», как изучение «разума». Этот акцент на разуме не объяснял всего того, что сегодня мы воспринимаем как само собой разумеющееся – силу бессознательного, роль комплексов, архетипические процессы формирования личности и т. п., но это был первый шаг.

Со временем это робкое начало переросло в отчаянную потребность доказать, что психология достойна быть включенной в академический, медицинский и профессиональный мир. Эта глубокая потребность наблюдается в сфере психологии и сегодня на фоне вызывающего сожаление раскола, ставящего эмпирические оценки ценностей превыше мифопоэтического мира, в котором мы все живем. Несмотря на благие намерения, этот сдвиг в сторону материализма слишком часто сужал и упрощал человеческое состояние, подводя к выводу, что реальность – это исключительно осязаемые и измеряемые вещи, и пренебрегая тем фактом, что все мы существуем в поле необъяснимых тайн.

Юнг отмечал, что психология начала развиваться лишь в конце XIX века и стала последней из социальных наук потому, что главным посредником в областях, которые она исследует, когда-то выступали племенные мифы и религиозные верования. Иными словами, если кто-то хотел узнать правильный курс действий, получить общую картину, то в большинстве случаев ответы на такие вопросы черпались из общепринятых источников – возможно, получались от местных шаманов или других религиозных институтов. Если кто-то сталкивался с внезапными личностными переживаниями или межличностными проблемами, можно было обратиться к священным писаниям, древним историям, где все уже было описано. Глубинная психология в ее современном виде, отмечал Юнг, должна была возникнуть хотя бы потому, что все эти авторитетные источники утратили свою способность связывать отдельно взятых людей и даже целые племена с энергиями, выходящими за рамки личности. И эта смена «авторитета» продолжается и в нашу эпоху, представляя собой величайший в истории человечества переход сил от коллективного к индивидуальному, насколько последнее может справиться с этим.

Я часто подчеркивал, что в последний раз западный мир представлялся чем-то осмысленным, как для сильных мира сего, так и для простых людей, примерно в 1320 году. Этот момент (время появления «Божественной комедии» Данте) стал преисполненным драматизма портретом доступного для понимания и предсказуемого Weltanschauung, или мировоззрения, как структуры вечных ценностей и как плана последствий, отражающихся на протяжении всей истории. Прямым отражением этих линий широты и долготы души являлись замок и собор: и тот и другой претендовали на олицетворение божественности и владычества на земле. Однако непримиримые силы, такие как переход от земледелия к городской жизни, эпидемия чумы, зарождение меркантильного и более образованного среднего класса, разрушили существующие представления, подтолкнув к отказу от фантазии о том, что реальная жизнь начинается за пределами земной жизни, и переходу к «мирским» ценностям. И в этом хаосе потерялись неизменные вопросы о том, что происходит с человеческой душой и что способно помочь нам отыскать свой путь. Давайте посмотрим, что может предложить нам психология в качестве основных ориентиров, в чем она подводит нас и насколько глубинная психология может принять на себя этот вызов и справиться с задачей.

Что скрыто в самой глубине?

Во-первых, задайте себе вопрос: «Какое слово или понятие, занимающее центральное место как в психологии, так и в психиатрии, почти полностью исключено из современных методов лечения?» Как бы иронично это ни прозвучало, но это именно психе – коренная метафора двух этих слов, если не обеих практик.

Современная психологическая и психиатрическая практика разбирает человека с точки зрения поведения, мысли и химии тела – все это поддается разумным наблюдениям и потенциальному измерению. И хотя без всего этого человека просто не существует, все мы являемся также чем-то большим – гораздо большим. Вы сочли бы оскорбительным, если бы кто-то просто разложил по полочкам ваши поступки, обобщил ваши мыслительные процессы, изучил вашу медицинскую карту, а затем сказал, что знает теперь вас настоящего. Вы бы возразили, что представляете собой нечто большее, чем сумма этих вещей. Психе – слово, означающее в переводе с греческого языка «душа» и напоминающее нам о том, что человек является животным, которое жаждет смысла и страдает от его потери. Конечно, мы являемся набором поведенческих паттернов, рефлексивных, неисследованных мыслительных процессов и биологических импульсов. Но ограничивать подход только наблюдаемыми аспектами жизни – значит не иметь смелость взяться за решение более глубоких и не имеющих количественного выражения вопросов о ее смысле.

Глубинная психология отличается от других форм дисциплины тем, что она представляет собой попытку изучить человека как единое целое.

Глубинная психология отличается от других форм дисциплины тем, что она представляет собой попытку изучить человека как единое целое, вступить в диалог с сущностной тайной, которую все мы воплощаем.

Мы не можем вести этот глубокий разговор, оставляя в стороне бессознательное, то таинственное царство, в котором так много скрыто от нас, но из которого так много продолжает пробиваться наружу, в наш реальный мир.

Проблема бессознательного заключается в том, что оно подсознательно. Мы не можем обратиться к нему напрямую, но мы можем отследить, задействовать и интерпретировать его проявление в наших моделях поведения, в наших поступках, в наших продиктованных эмоциями мыслях, а также в расстройствах нашей души, которые проявляются в наших телах.

Каждая из этих точек является брешью в динамике нашей живой души, ищущей своего исцеления, страдающей от вмешательств и пытающейся исправить наши ошибки.

Как ни странно, одним из даров психе является психопатология, или ситуация, когда разрыв с нашей душой настолько велик, что психика начинает протестовать и призывать нас к ответу. Глубинная психология признаёт, что проявление симптомов депрессии, тревожного расстройства, употребления психоактивных веществ является естественным самовыражением психики, отражением того, как протекает наша жизнь с точки зрения души. В то время как эго сознания, равно как и обычные методы лечения, естественным образом стремятся к тому, чтобы устранить психопатологию как можно быстрее, глубинная психология с уважением принимает это как приглашение к диалогу с нашим глубинным «я». Таким образом, мы должны задать себе следующие вопросы:

• Почему у меня проявились подобные симптомы?

• Что они хотят сказать мне или чего добиться от меня?

• Какие изменения в жизни я должен сделать?

Как только мы напомним себе о том, что этимология психопатологии – это «выражение душевных страданий», мы будем обязаны обратиться к вопросу смысла. Получив набор инструкций от собственной семьи или общества о том, как стоит выстраивать свою жизнь, как добиться «успеха», мы делаем все возможное, чтобы оправдать эти ожидания. Но, как ни странно, достижение поставленных целей нередко приводит к тому, что мы чувствуем себя унылыми, несчастными и даже подавленными. И эта не поддающаяся контролю утечка энергии с одобрения части нашей души является призывом к тому, чтобы вернуться к чертежной доске и нарисовать свою жизнь заново, определить другие цели, изменить свои предположения, возможно, даже свои «авторитеты» и своих «богов».

Проблема бессознательного заключается в том, что оно подсознательно.

Глубинная психология – это попытка выстроить диалог с самим собой на таком глубоком уровне, куда вряд ли доберется эго сознания и большинство методов лечения. Хотя мы можем обнаружить, что жизнь, выбор, ценности и риски, на которые просит нас пойти душа, бросают нам вызов, ставят под угрозу нашу безопасность и разрушают рамки предсказуемости, принятие этого риска станет истинным переживанием смысла. Глубинная психология понимает, что цель жизни не счастье, так или иначе имеющее лишь временный характер, а смысл, который остается.

Прислушаться к собственной истории – и переписать ее

Глубинная психология погружена в исследование наших формирующих переживаний – тех первичных, пережитых и глубоко спрятанных «историй» или интерпретаций, которые сбили нас с курса, определили наши отношения с другими и завладели нашей повседневной жизнью. Вытащить их на поверхность – значит не застрять в прошлом, а осознать, почему прошлое до сих пор столь сильно влияет на нас, задавая шаблоны, заставляя нас свернуть с пути, ограничивая нашу свободу выбора. Как заметил Уильям Фолкнер, прошлое не мертво, оно даже не прошлое. С самого детства мы начинаем «читать» мир, исходя из потребности адаптироваться, приспосабливаться, удовлетворять свои потребности, избегать вреда и справляться с тревогой. Мы неуверенно прокладываем свой путь вперед, спрашивая:

• Кто ты?

• Кто я?

• Какие отношения между нами?

• Как мне жить в этом мире?

• Принимаешь ли ты меня таким, какой я есть, или мне нужно вывернуться наизнанку, чтобы завоевать твою любовь?

Эти формирующие нас переживания приходят к нам как судьба: мы не выбираем семью, в которой рождаемся, свою культуру, события собственной жизни. Но когда мы «читаем» их, получая поверхностные, частичные, предвзятые интерпретации этих переживаний, мы склонны продолжать цепляться за них до тех пор, пока другие события не принесут за собой иного, освобождающего нас послания. Вот почему «чтение» наших жизненных паттернов помогает нам разобраться в тех формирующих переживаниях, вокруг которых выстраивалось все наше существование. Оно доводит их до нашего сознания и дает нам возможность написать более значимые и лучшие истории, чтобы вернуться на нужный путь. Если мы изменим только модель поведения, проигнорировав его первопричину, скрытую в подсознании, прежняя «история» просто переселится в новое место, в новые отношения, воссоздав старые проблемы. Эти эмоционально заряженные «истории» или «комплексы» будут находить свое выражение в разобщенности личности, фрактальных сценариях и соматических проявлениях. До тех пор пока ключевое ощущение или идея, порождающая нежелательное поведение, избегание или разрушительное подчинение, не будет выявлена, поставлена под сомнение и отработана с течением времени, психика будет пребывать в состоянии застоя, душа бездействовать, а страдание нарастать.