Read the book: «Человек без сектора»

Глава 1

Рассказ первый из цикла о Викторе Нарбуте

Четыре зоны

Вена, ноябрь 1953-го, встречала дождём — не тем ливнем, что смывает город дочиста, а мелкой, упорной моросью, которая пропитывает пальто насквозь и не даёт повода даже пожаловаться. Нарбут стоял под аркой Государственной оперы, там, где советский сектор подходил к британскому почти вплотную, и смотрел, как патрульный джип с красной звездой медленно проезжает мимо джипа с британской кокардой. Ни тот, ни другой не останавливались. Это была не их территория для остановки — просто улица, которую Вена делила на четыре части, будто торт на поминках.

Телефонный звонок застал его в семь утра.

— Курьер найден мёртвым, — сказал полковник Хейл, американец, отвечавший в комиссии за «нейтральные инциденты». — В советском секторе, в собственной квартире. Портфель на месте, но заперт, и ключа при теле нет.

— И почему это дело Комиссии, а не венской полиции?

— Потому что покойный работал переводчиком при всех четырёх миссиях одновременно. Формально — ничей. Неформально — общий.

Нарбут усмехнулся в трубку. «Ничей» в этом городе означало «слишком опасный, чтобы быть чьим-то».

Квартира покойного, некоего Феликса Гроссмана, находилась на третьем этаже дома на Юденгассе — тихая улица, разбитые окна, которые ещё не залатали после войны. Тело лежало у письменного стола, лицом вниз. Портфель — рядом, на полу, закрытый на два замка, оба целы. Советский офицер связи, лейтенант Птицын, топтался у двери, не решаясь войти без представителя всех сторон разом. Порядок есть порядок.

— Дверь была заперта изнутри, — сказал Птицын. — Взломали дворник и я, вместе, час назад.

Нарбут присел у тела. Гроссман был застрелен один раз, в упор, странно аккуратно — ни следа борьбы, ни опрокинутого стула. Человек, который знал своего убийцу и не ждал выстрела до последней секунды.

— Окно?

— Заперто на шпингалет. Изнутри.

Комната на третьем этаже, без балкона, без пожарной лестницы. Классическая загадка запертой комнаты — та, что Нарбут в другой жизни назвал бы красивой, если бы не запах пороха, ещё не выветрившийся из штор.

— У Гроссмана было четыре работодателя, — сказал он вслух, скорее себе. — И, значит, четыре набора секретов, которые он мог перепутать местами. Или продавать намеренно.

Птицын промолчал — то было молчание человека, которому приказали молчать конкретно.

Портфель вскрыли в присутствии представителей всех четырёх держав — процедура заняла три часа препирательств о том, кто первым коснётся замка. Внутри — три вещи: блокнот с записями синхронного перевода, начатыми и не законченными; фотография женщины, немолодой, в довоенном платье; и микроплёнка, спрятанная в двойном дне, которую никто, кроме Нарбута, искать не додумался.

— Плёнку — экспертам, — распорядился британский представитель.

— Экспертам каждой из четырёх сторон? — уточнил Нарбут. — По очереди, или разрезать на четыре части?

Никто не засмеялся.

Вечером он вернулся один — с отмычкой, которую комиссия ему официально не выдавала, но и не спрашивала, откуда она у него. Ключ от квартиры, забранный у мёртвого, подошёл к замку без труда: значит, дверь запер сам хозяин, вернувшись домой. Вопрос был не «как вошёл убийца», а «был ли он вообще снаружи».

Нарбут сел за стол Гроссмана и раскрыл блокнот. Записи перевода обрывались на середине фразы — совещание, которое Гроссман переводил синхронно для представителей всех четырёх миссий, было прервано. Чем?

Он сверился с расписанием заседаний Комиссии за минувший день. В четыре часа пополудни — закрытая встреча по вопросу репатриации военнопленных. Присутствовали по одному офицеру связи от каждой стороны. И переводчик — единственный человек в комнате, понимавший все четыре языка сразу и не обязанный хранить верность ни одному.

На следующее утро Нарбут пригласил всех четверых офицеров связи — американца, британца, француза и Птицына — в ту же квартиру на Юденгассе. Дождь за окном не прекращался вторые сутки.

— Гроссман переводил встречу, на которой каждая сторона говорила то, что не предназначалось для трёх остальных, — начал он. — Синхронный перевод — работа доверия. Но доверие в этом городе — валюта, которая обесценивается быстрее шиллинга. Кто-то из вас понял, что Гроссман смешивает переводы — недоговаривает одной стороне то, что узнал от другой. Или, хуже, продаёт разницу.

— Обвинение? — резко спросил француз.

— Наблюдение, — поправил Нарбут. — Гроссман вёл блокнот на четырёх языках сразу, страницы перемешаны без всякой системы — кроме одной: записи о вашей встрече обрываются ровно там, где, по расписанию, должен был начаться перерыв на кофе. Пятнадцать минут, когда переводчик остаётся один в комнате с документами всех четырёх сторон.

Он положил на стол фотографию женщины в довоенном платье.

— Это не жена Гроссмана — тот овдовел ещё в сорок пятом. Это его сестра, интернированная под Прагой, всё ещё числящаяся среди пропавших. Человек, который надеется вытащить сестру с той стороны границы, охотно продаст, что узнал в перерыве на кофе, — тому, кто пообещает найти её. Вопрос лишь — кто из вас четверых это пообещал первым.

Тишина в комнате стала другого сорта — не выжидательной, а тяжёлой.

— Плёнка в портфеле — не то, что Гроссман продал, — продолжил Нарбут. — Это то, что он придержал. Страховка. Копия того, что он передал покупателю, — на случай, если обещание о сестре окажется пустым. Он был не предателем, а человеком, который торговался за единственное, что у него осталось. И кто-то из вас, узнав, что он оставил себе копию, пришёл забрать и её, и жизнь заодно.