Read the book: «Встретимся в полночь», page 2

Мои чувства ни разу не были вознаграждены.

Первый был в седьмом классе: Олли Полссон, новый ученик из Швеции, коренастый блондин, от которого пахло снегом. Наконец-то у меня появился реальный объект мечтаний. И мне нравилось быть влюбленной. Я смотрела на идеально очерченную, нежную, как персик, щеку Олли по сорок семь минут в день на нашем одном общем занятии, и это было для меня всем.

Следующим был Остин Чен. Тогда все ощущалось более серьезным, я тосковала, и, о боже, это было так приятно. С Остином, возможно, все было не совсем безответно: однажды его рука скользнула мне под свитер на вечере кино у Клэри Адлер, и я подумала, что сейчас упаду в обморок.

А потом появился Дин, еще более серьезный, так что это было так опьяняюще, что я едва могла думать о чем-то другом на протяжении всего второго и предпоследнего курсов.

Теперь, впервые за долгое время, я ни по кому не тоскую. Хотела бы я все еще верить, что создана для великой истории любви, но в последнее время я задаюсь вопросом, не ребячество ли это – цепляться за надежду на подобную любовь.

– Ты слишком привязана к своим представлениям о людях, – сказала однажды Бритт. Она всегда была прямолинейной и всегда больше дружила с Кади, чем со мной. – Ты воображаешь их такими, какими они на самом деле не являются.

После Остина она насмешливо похлопала меня по плечу и сказала:

– Не волнуйся. Очень скоро ты увлечешься каким-нибудь парнем, который даже не подозревает о твоем существовании.

Она не ошиблась.

Я хмурюсь. Так вот почему тот парень оказался в моем сне прошлой ночью?

Я провожу пальцем по рубцу на боку. Я родилась, сшитая с другим человеком, и иногда я спрашиваю себя, не попытка ли все это снова сшить себя с кем-то?

Глава третья

Тусклый желтый свет от уличных фонарей на полу моей спальни ложится широкой полосой между моей половиной комнаты и половиной Кади.

Ее кровать аккуратно застелена. Плюшевый тюлень на ее подушке, которого без особой фантазии назвали Тюлька, улыбается в потолок милой рассеянной улыбкой, не обращая внимания на голоса, доносящиеся с нижнего этажа. Родители в гостиной, прямо подо мной, затеяли очередную напряженную «дискуссию».

Я поворачиваюсь лицом к стене, прижимаю подушку к ушам и зажмуриваю глаза.

Золотистый. Хвойный. Сапфировый.

Их голоса превращаются в убаюкивающий шепот, а затем затихают, когда я начинаю засыпать. В момент, когда я готова погрузиться в сон, что-то в воздухе меняется. Моя кожа становится липкой и теплой, как будто я в сауне, а затем я слышу то, чего никогда бы не услышала в своей спальне: пение экзотической птицы.

Я резко открываю глаза.

Комнаты больше нет, и я стою в густых влажных джунглях.

Какое-то мгновение я могу только смотреть вперед, пока мой разум вяло осмысливает то, что я вижу. По сравнению с тишиной леса секвой, это место – сочная симфония шума. Если привычное пение птиц – это рассветный хор, то вокруг меня – ночной хор: ритмичный, гортанный рокот лягушек, вибрирующий стрекот тысяч цикад, капли дождя после грозы, падающие – кап-кап-кап – на широкие листья. Влага липнет к моей коже, а где-то рядом белым шумом гудит стремительный поток воды.

Я в джунглях. Пышные, потрясающие джунгли. Благоговение наполняет мою кровь, сверкая, будто золотые блестки во флаконе.

Лунный свет невероятно яркий, почти ультрафиолетовый, как в том лесу. Я хмурюсь. Должно быть, я снова сплю. Луна – главная подсказка. Конечно, в реальной жизни она никогда не могла бы иметь такой цвет. Но это место кажется гораздо более насыщенным, чем сон.

Я поднимаю руку, чтобы посмотреть на часы.

Полночь.

Странное волнение охватывает меня. Восторг, подозрение и благоговейный трепет – одновременно. Что же это?

Желая увидеть больше, я продираюсь сквозь густые заросли, тысячи глянцевых листьев лижут мне руки. А потом я отвожу в сторону последний огромный восковой лист и – о-о-о!

Пейзаж поражает своим совершенством, словно картина старого мастера или фотография из туристического буклета. Водопад туманной белой лентой ниспадает на словно стеклянную поверхность глубокого темного водоема. Небольшой пляж с черным песком спускается к воде.

Боже, это так прекрасно, что я едва могу дышать. И, как в прошлый раз, тяготы моей повседневной жизни вдруг становятся блеклыми и далекими. Я слышу, как мое сердце шепчет: Просто останься здесь, где ничего не болит, где ничего не тревожит.

И тут я вижу фигуру человека, стоящего у кромки воды, освещенную лунным светом.

Потрясенная, я стою в ветвях, будто ягуар, притаившийся на страже добычи. Я знаю эти плечи. Этот накрахмаленный темно-синий блейзер, эта идеальная осанка, эти сверкающие тяжелые часы. Я не понимаю.

Почему он снова мне снится?

Я зажмуриваюсь. Мятно-зеленый. Светло-лиловый. Лососево-розовый.

Я открываю глаза… он там же.

Что ж, я не позволю ему разрушить и этот сон. Я просто улизну, прежде чем он заметит, что я…

– Эй!

Слишком поздно. С удрученным вздохом я выбираюсь из кустов и иду к парню на берегу.

– Снова ты, – говорю я, осматривая его в поисках каких-либо изменений. Если бы это был сон, разве мой разум не изменил бы его каким-нибудь образом? Но он выглядит точно так же.

В уголках его губ появляется кривая улыбка.

– Я тоже рад тебя видеть, девушка с поляны с роялем. – Он поднимает глаза, разглядывая пышные оранжевые цветы, распускающиеся прямо из устья водопада. – Думаю, это довольно крутое место, – продолжает он, пожимая плечами. – Если только ты не была на Бали или в Сен-Тропе.

Ух ты. Не слишком претенциозно?

– Не всем нам везет побывать в таких местах, – говорю я.

У меня в груди все горит: то же чувство, что и прошлой ночью, будто он все разрушает. Я хотела – мне нужно было, – чтобы это стало моим убежищем. Может быть, я несправедлива к нему, но он действует мне на нервы.

Я закрываю глаза:

– Я не могу, – бормочу я.

– Чего не можешь? – озадаченно спрашивает он.

– Мне нужно… я просто пойду, ладно? – С этими словами я разворачиваюсь и ухожу.

– Что? Куда ты? – Он спешит за мной. – Серьезно, подожди секунду…

Я оборачиваюсь. Пытаюсь подавить нахлынувшие эмоции. Пытаюсь не расплакаться.

– Послушай. Здесь много места, так что давай просто посидим в разных сторонах, не мешая друг другу, окей? – В конце фразы мой голос опасно срывается, но я держу себя в руках.

На его лице отражается обида, но он быстро ее скрывает. Он напрягается, пряча руки в карманы.

– Хорошо. Приятного вечера.

Мы отходим друг от друга, и тут происходит самая странная вещь из всех в этом сне: земля движется.

С глубоким, вздымающимся из недр стоном земля уходит у нас из-под ног. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, я уже лежу на животе, скользя вниз по склону. Я зарываюсь пальцами в черный песок, но мне не за что зацепиться. Склон становится все круче, и я скольжу все быстрее – и спиной приземляюсь на что-то твердое и теплое. Локоть с силой упирается парню в живот, и он охает. Его колено врезается мне в поясницу.

И так же внезапно, как началось, все прекращается.

Мы сплетаемся в клубок, тяжело дыша. Мы упали на дно буквы «V» – земля с его стороны поднялась под углом, противоположным моему, будто какой-то бог взял и закрыл мир, как книгу. Над нашими головами соприкоснулись верхушки пальм, их ветви переплелись, заслонив лунный свет.

На одно долгое мгновение все замирает. Затем земля снова движется, на этот раз медленно и грациозно, словно крылья бабочки.

Как только поверхность расправляется, цикады возобновляют стрекот. Водопад снова льется. А джунгли шумят так, словно ничего невероятного только что не произошло.

Его глаза, размером с блюдца, встречаются с моими:

– Похоже, кто-то или что-то не желает, чтобы мы расставались.

Я отдергиваю свою ногу. Меня трясет, адреналин бурлит, я чувствую тошноту и досаду.

– Какой-то бред.

Я подползаю к валуну и обнимаю его, будто он может помочь мне удержать разбегающиеся мысли. Парень расхаживает по берегу, уперев руки в бока, тяжело дыша, чтобы оправиться от потрясения. Мой мозг отчаянно пытается осознать, что только что произошло. То, как у меня скрутило живот, когда я поскользнулась, боль в почках, когда он врезался мне в поясницу коленом. Это казалось таким реальным.

Что, черт возьми, происходит?

Парень еще раз встряхивает руками, затем приседает передо мной.

– Тебе больно? – Он касается моего плеча, чтобы успокоить, но я отдергиваю его. Он замирает, его рука застывает в воздухе. – Прости. Я не имел в виду…

Я опускаю взгляд в землю.

– Черт, – говорит он, а затем пошатываясь встает и снова начинает ходить взад-вперед, прижимая руку ко рту. Он поворачивается ко мне. – Не знаю, чем я тебя расстроил, но я не привык к… – Ему приходится на мгновение закрыть глаза, собираясь с мыслями. Когда он открывает их, в них все еще сквозит боль и отчаяние. – Я не привык к тому, что не нравлюсь людям, понимаешь? На самом деле я в некотором роде профессионал в том, чтобы всем нравиться. Так почему же тебе я не нравлюсь?

Я закрываю глаза. Я ненавижу ссоры. Все жесткое, все уродливое. Я собираюсь сказать, что нет причин или это я, а не ты, но есть что-то такое в этих джунглях, в этом странном свете, что заставляет меня ответить честно.

– Это потому, что ты сказал, что это был твой сон, – шепчу я.

Он хмурится.

– В лесу?

Я киваю, опустив глаза. Неловкое молчание затягивается. Это не кажется чем-то серьезным, но я действительно чувствовала, что он что-то забирает у меня – что-то, в чем я так отчаянно нуждалась.

Парень кивает. После долгого молчания он опускается рядом со мной, прислоняясь спиной к валуну с другой стороны.

– Знаешь, я понимаю, – говорит он так тихо, что я почти не слышу его из-за шума водопада.

Пространство между нами замирает.

– Ты хотела сбежать, да? – Он прижимается затылком к валуну, закрыв глаза.

– Я понимаю. Иногда мне тоже этого хочется. Мой папа… Обычно я не против заботиться о нем, но в последнее время это стало утомлять.

Момент затягивается, и между нами возникает ощущение реальности.

Если бы я была кем-то другим, я бы знала, что сказать. Что-нибудь успокаивающее. Но я не такой человек, поэтому не произношу ни слова.

Внезапно он моргает и меняет позу, словно выходя из транса.

– Ух ты. Давай забудем, что я это сказал. Просто минутка слабости, окей? – Он пытается отшутиться, подергивая плечами, как будто может стряхнуть с себя не только это признание, но и тяжесть того, что за ним стоит. – Мне нужно остыть. Эта история с землетрясением выбила меня из колеи. – Он вздрагивает и поднимает взгляд на водопад. – Вообще я собираюсь сигануть вон с той штуки. – С этими словами мой новый знакомый хватается за свой свитер.

– Подожди, – выпаливаю я, но он уже снимает его через голову. Я краснею при виде его голого торса в лунном свете, но затем мой взгляд захватывает след на правой стороне его тела, и все во мне замирает в страшном напряжении.

– Стой. – Мой голос превращается в резкий лай.

Он смотрит на меня, приподняв бровь.

– Не волнуйся, я не собираюсь раздеваться догола. Хотя обычно у девушек не бывает такой реакции, когда я…

– Откуда у тебя этот шрам?

Парень опускает взгляд.

– Что, вот это? – Он проводит пальцами по ребрам. – Ничего страшного. Несчастный случай, упал со скейтборда, когда мне было двенадцать.

Я приказываю своему бешено колотящемуся сердцу успокоиться. Его шрам – неровный и зигзагообразный, а не прямой, как от скальпеля. Сморщенный и розовый, совсем не такой, как у нас с Кади. Я стараюсь не думать о том, что он у него на правом боку и что, если бы я встала рядом с ним, наши шрамы идеально бы подошли друг к другу. Это просто работает мое подсознание, говорю я себе. Нейронные связи моего мозга соединили все это, пока я сплю. Очевидно, мне придется серьезно поговорить со своим подсознанием.

Я слишком взволнована, чтобы протестовать, когда он огибает водоем и исчезает в папоротниках рядом с водопадом. У меня тянет за грудиной и я, сама того не осознавая, подхожу к краю воды. Земля не уходит из-под ног, чтобы снова столкнуть нас, но что-то определенно не позволяет ему уйти от меня слишком далеко.

Минуту спустя парень снова появляется в поле зрения – на вершине водопада, обнаженный по пояс, белая вода хлещет по его икрам. Он вдыхает, его грудь расширяется, а затем он издает радостный, бешеный вопль.

Он прыгает. Наступает момент невесомости и падения, и мне кажется, что я прыгаю вместе с ним.

В ту секунду, когда он появляется на поверхности, у меня отвисает челюсть. Потому что под водой от его кожи исходит мерцающий золотистый туман, расходящийся по воде причудливыми узорами.

Он поднимает голову, в его глазах горит безмолвный вопрос. Ты это видишь?

Не говоря ни слова, я на цыпочках подхожу к краю озера. Я наклоняюсь и провожу кончиками пальцев по поверхности воды, и там, где моя кожа касается ее, появляется нежное золотистое мерцание. От удивления у меня перехватывает дыхание. Я осторожно захожу в воду, не заботясь о том, что платье намокает и становится тяжелым, загипнотизированная люминесцентными следами от моих движений.

Мы остаемся там надолго, опустив руки и ноги в воду. Светящиеся частички вьются вокруг нас, но не дальше нескольких сантиметров. Будто пузырьки в шампанском. Будто волшебство.

Мой спутник медленно описывает рукой дугу, наблюдая, как следы от его движения блестят и исчезают. Он так сосредоточен, что не замечает, что я изучаю его. Что-то в нем меняется, когда он думает, что я не смотрю. Его обаяние, дерзость и лоск смягчаются, и так он нравится мне еще больше.

Когда кончики наших пальцев начинают морщиться, мы выходим из воды. Я поворачиваюсь и смотрю, как мерцание волшебной пыли исчезает, а вода снова становится плоской и черной.

Стоя бок о бок на берегу, мы молча смотрим на луну.

Что это за место? Все кажется очень реальным, но в то же время слишком прекрасно, чтобы быть настоящим. И водоемы в джунглях обычно не мерцают.

И этот парень. Две полночи, и он был здесь оба раза. Почему он?

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и внезапно я оказываюсь в плену его янтарных глаз. Они точно такого же корично-шоколадного цвета, как и его волосы.

– Мне жаль, что мы начали не лучшим образом, – говорит он. – Как ты думаешь, мы могли бы попробовать еще раз?

Он говорит искренне. В этот краткий миг, несмотря на то, что сказала Бритт, несмотря на то, что я свалилась на задницу, когда увидела его в первый раз… возможно, мне не так уж противна мысль о том, что этот красивый незнакомец разделит со мной это тихое, интимное пространство.

Я с трудом сглатываю:

– Думаю, да.

– Хорошо. – Уголок его рта приподнимается, совсем чуть-чуть. – Я даже не знаю твое имя. Нам следовало начать с этого. Как тебя зовут, девушка с поляны?

– Ария.

В следующую секунду он моргает, как будто его мозг только что споткнулся о зазубренный камень. Это напоминает мне что-то, но я не могу понять, что именно.

– Серьезно?

– Да, серьезно. А что?

– Я просто… Ты же знаешь, что это музыкальный термин, да?

– Конечно. Но я не оперная певица.

– Ладно. А кто же ты?

– Я… я не знаю.

Я знаю, кем я была раньше. Мечтательницей. Безнадежным романтиком.

Хотя этот термин всегда казался мне оксюмороном. Никто так не полон надежд, как романтики. Мы надеемся, что жизнь будет прекрасной, наполненной любовью и людьми, которые оправдают наши радужные ожидания. Но три месяца назад я поняла, что реальная жизнь совсем не прекрасна. Она тяжелая и уродливая, и я очень устала.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я. – Как тебя зовут?

– Страт.

– Страт, – повторяю я, пробуя его имя на вкус. – Это сокращение от чего-то?

– Да, – говорит он, но не уточняет. Он просто улыбается, и, о-о-о, в уголках его рта образуются ямочки.

Я закатываю глаза, но уголки моих собственных губ раздражающе подергиваются.

Должно быть, в этот момент стрелки на моих часах показывают 12:01, потому что внезапно я снова оказываюсь в своей постели, в нашем доме в Калифорнии, а водопад исчезает. Мои волосы совершенно сухие, а сердце переполнено чем-то, чему я пока не могу дать названия.

Глава четвертая

Перед физкультурой четвертым уроком раздевалка, где я сижу на жесткой деревянной скамейке, гудит от суеты. Но меня это все будто не касается, мыслями я далеко.

Страт.

У парня, который мне дважды снился, есть имя.

Повторится ли это сегодня ночью? И если да, то где мы окажемся? Я все утро придумывала варианты.

Из сломанного динамика с треском раздается звонок. Я вздыхаю. Только физкультура способна развеять мои навязчивые мысли о снах.

Я расстегиваю молнию на своем платье с клубничным принтом и натягиваю спортивную форму – мешковатые черные шорты и желтую футболку, которая после первой же стирки выцвела до цвета детской рвоты. Я открываю дверь в задней части раздевалки и, щурясь на солнце, следую за своими одноклассниками на поле. Наш учитель, тренер Капур, пробегает мимо. Кажется, в юности он был звездой легкой атлетики и выступал на международных соревнованиях. Он выкрикивает, какие упражнения нам сделать для разминки, а затем – что надо пробежать четыре – четыре – круга по стадиону.

Следующие десять минут превращаются для меня в пытку.

На середине моего третьего круга тренер Капур свистит в свисток.

– Ария Ленделл! Если я еще раз увижу, что ты идешь пешком, двадцать отжиманий!

Я сдаюсь. Я не могу даже разок отжаться. Мои ноги волочатся так тяжело, что я топаю, как слон. Хотя я бегу медленнее, чем большинство людей ходят, я добираюсь до финиша.

Тренер Капур ждет меня там, скрестив руки на груди. Он приподнимается на носках, его икроножные мышцы так напрягаются, будто он готов броситься бежать в любую секунду. Я хмурюсь: он что, мажет ноги маслом или его кожа сама по себе такая увлажненная?

– Мисс Ленделл, я оставлю вас на второй год, если к концу года вы не сможете пробежать милю без перехода на шаг.

Я киваю, но у меня щиплет глаза.

– Будьте снисходительны к ней, тренер Кей, – говорит Тахира Уоткинс, поправляя свой хиджаб от «Найк». Она играет в волейбольной команде с Кади. – Вы же знаете, что у нее происходит. Ее сестра…

– Могла пробежать милю меньше чем за семь минут, – отрезает тренер. – А они однояйцевые близнецы, верно?

Прекрасно. То есть он, по сути, говорит, что мое тело способно на это, а мой разум – нет. Из-за жгучей боли в легких я не могу говорить, поэтому мне ничего не остается, как кивнуть.

В раздевалке я падаю на липкую деревянную скамейку.

– Я говорю это с любовью, но, возможно, тебе стоит проверить легкие, – говорит Тахира, проходя мимо.

– После этого года я планирую больше никогда в жизни не бегать.

Она смеется:

– Понимаю.

По идее способности Кади в спорте должны были быть и моими, но нет. Я побывала на сотнях волейбольных матчей моей сестры. Ради нее я просыпалась ни свет ни заря и забиралась на заднее сиденье машины, потягивая латте, пока мама возила нас по всему округу, затем по области, а потом на финальные соревнования штата. Я ездила с ней в летние волейбольные лагеря и участвовала в десятках игр по пляжному волейболу, ненавидя каждую минуту, проведенную на площадке.

Я ни разу не заработала ни одного очка.

Я с трудом разгибаюсь и начинаю переодеваться.

– Спасибо за поддержку, – говорю я. Из всех девушек-волейболисток Тахиру я люблю больше всех. Я по-прежнему сижу с ними за обедом и на уроках, но без Кади чувствую себя странно. Как будто я больше не должна быть частью группы.

– Без проблем, – говорит Тахира. – Кстати, мне нравится это платье. Как оно называется? – Она знает, что я даю названия всем платьям, которые разрабатываю и шью.

– Клубничное пирожное, – отвечаю я, обвязывая зеленую ленту вокруг талии и надевая на запястье пластиковый браслет с клубникой.

– Потрясающе. Эй, ты не передашь Кади, что мы выиграли вчерашнюю игру? – спрашивает она, поправляя свой розовый, как у Барби, хиджаб. – Соперник вел 5:4, когда Девин сделала просто невероятный сэйв! Эпично прыгнула за мячом – так что перевернула судейский стол! Но мяч спасла!

Мой мозг отключается, когда Тахира выкладывает детали концовки игры. Я знаю, что означают термины, благодаря Кади, но за все годы я так и не увлеклась волейболом.

Тахира понимает, что я ее не слушаю, и возникает неловкая пауза. Такое часто случается в моих разговорах с командой.

– Ну ладно, ты расскажешь Кади, да?

– Конечно.

Я запихиваю отвратную спортивную форму в сумку, в платье мне становится легче дышать. Я перекидываю белый рюкзак с перфорацией через плечо и машу Тахире на прощание.

В просторном главном коридоре, куда выходит два этажа, я оказываюсь в шаге от двоих младшеклассниц.

– Ты слышала о Джейкобе К.? – спрашивает рыжеволосая девочка повыше.

– Имеешь в виду, как его стошнило на парня из выпускного класса?

– Да, видимо, он так расстроился, что пошел и купил мини-процедуру.

– Не может быть!

Я хмурюсь. Они говорят о мини-стирании памяти в «Арексе». Специалист удаляет только одно воспоминание, а не что-то сложное типа целого человека или повторяющегося источника травмы. Такое делают всего за пять минут воздействия протонного луча. Моя тетя из Вирджинии сделала пять таких процедур, а один известный певец установил рекорд – двадцать семь, как написали в журнале «Пипл» на прошлой неделе.

– Может, – продолжает первая девушка. – Кто-то подколол его насчет инцидента с рвотой, и он никак не отреагировал – не покраснел, не убежал плакать в туалет, ничего такого.

– Но как так? Нельзя удалять воспоминания, пока тебе нет восемнадцати. К тому же как бы он заплатил за это?

– Без понятия, – отвечает первая девушка. – Мне так сказали.

Когда «Арекс» только открылся, люди предупреждали друзей и родственников, что они собираются удалить часть памяти, и просили их не упоминать в разговоре то, о чем хотели навсегда забыть. Но сейчас удаления настолько распространены, что если вы задаете вопрос, а человек просто непонимающе на вас смотрит, вы оба понимаете, что он, вероятно, прошел эту процедуру, и меняете тему. Современный мир просто атакует информацией, уследить за всем невозможно.

Раньше момент, когда я шла с физкультуры в кабинет ИЗО в другом конце здания, был одним из моих трех самых любимых в расписании, в которые я проходила по широкому, выложенному плиткой коридору одновременно с Дином.

Моя одержимость Дином началась в конце второго курса, когда я помогала Ариссе Мен на уроке искусств кроить и шить платье в елизаветинском стиле для весеннего спектакля. Я стала забегать на их репетиции после школы – сидела с Ариссой в зале, помогая ей зашивать вещи, порванные на сцене накануне.

Дин притягивал к себе внимание на сцене и также вне ее. У него была своя небольшая группа ребят, которые почему-то казались старше и круче всех нас. Часть меня скучает по тем дням, когда я порхала как бабочка на периферии этих людей. И мне нравилось проводить время с Ариссой. Было приятно говорить с ней о платьях и шитье. Мы могли часами увлеченно болтать об эволюции костюмов XVIII века или об элегантности обуви 1950-х. С девушками-волейболистками у меня никогда не находилось общих тем.

Как обычно, Дин в компании друзей выходит в коридор. Раньше при виде него я чувствовала прилив энергии, но теперь – ничего. Я поправляю рюкзак, готовая к обычному игнору. Но на этот раз, когда его взгляд скользит по мне, он останавливается. Его брови приподнимаются, он меня узнает:

– Ария, привет.

Я только тупо смотрю в ответ, когда бурлящий поток студентов, словно лососей вверх по течению, проносит меня мимо него.

Когда он доносит меня до тихого, устланного коврами коридора художественного крыла, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене. Дин действительно только что сказал мне «привет»? Он никогда раньше со мной не разговаривал.

Я трясу головой, чтобы прояснить мысли, и захожу в свой кабинет. Пробираюсь к столу в дальнем углу, который больше никому не нравится. Резкий запах растворителя здесь всегда перемешан с вонью плесени и канализации из промышленной раковины рядом с моим столом, куда долгие годы сливали остатки краски. Она часто бывает забита.

Даже спустя четыре года я не чувствую, что я здесь на своем месте. У некоторых ребят, занимающихся искусством, настоящий талант: они могут превратить чистый лист бумаги или натянутый белый холст в нечто глубокое. Я пробовала делать свои эскизы на бумаге, цветными карандашами или акварелью, но мне намного проще собирать их на планшете: я могу найти фотографию платья, похожего на то, которое я себе представляю, импортировать ее и обвести линиями. Мой учитель рисования говорит, что, если буду достаточно практиковаться, со временем я смогу прилично рисовать, но правда и то, что я никогда не смогу оживить пышный пейзаж, как Хави Лопес, или рисовать карандашом так реалистично, что это будет выглядеть, как фотография, как Дженна Альберт, и мне не под силу вылепить из куска глины что-то, что трогает душу, как Ривер Несс.

Ривер сейчас сидит за своим столом, сияющая, окруженная друзьями.

– Меня взяли! – слышу я ее визг, она подпрыгивает на месте.

Арисса – близкая подруга Ривер, поэтому она, в лимонно-зеленом вельветовом комбинезоне, стоит в первой линии восхищенного кружка. Ее глаза встречаются с моими, она заправляет кончики своих черных волос за уши и машет мне. Я тоже машу и неуверенно улыбаюсь в ответ. На мгновение я испытываю легкое сожаление, что мы больше не общаемся. Казалось, наша дружба пошла на убыль после ее дня рождения в прошлом семестре. Она сказала, что собирается пригласить меня на ночевку в свой лыжный домик, но так и не прислала сообщения.

Ривер показывает всем письмо о приеме, и я думаю о своем почтовом ящике у дома.

Я проверяла его сегодня утром – пусто, если не считать дохлого жука.

От Академии Скьярра ни слова.

Я достаю стилус, но вместо того чтобы зайти в дизайнерское приложение, открываю заметку и начинаю набрасывать ответ, чтобы, когда письмо все-таки придет, быть готовой отказаться от своего места.

Я не могу поступить в Скьярру, потому что не могу оставить Кади. Мне вообще не следовало подавать заявку.

И кроме того, когда я возвращаюсь к приложению, которое показывает, что я уже несколько месяцев не делала набросков для нового дизайна, я понимаю, что все равно больше не могу создавать платья.

Вечером, после того как мы с мамой навестили Кади, я сажусь за стол в своей спальне и набрасываю несколько линий на чистом листе бумаги. Изгиб лифа, пышная юбка.

Сквозь стену пробиваются звуки из гаража – похоже на фальшивый закадровый смех из заезженного ситкома. Наверное, папа лежит там на бугристом раскладном диване. Одна мысль о нем там, несчастном и одиноком…

Кончик моего карандаша ломается, оставляя темное пятно на локте модели. Рисунок испорчен.

Я комкаю бумагу и плюхаюсь обратно в кровать, уставившись на мой последний, прошлогодний проект, висящий на стене у меня над головой: две искусно украшенные балетные пачки, которые я нарисовала, а затем сшила вручную. Одна – аквамариново-голубая c аппликациями в стиле барокко и кристально-белыми камнями, другая – цвета лесной зелени, украшенная искусственным плющом, крошечными тканевыми 3D-грибами и подушечками мха. До этого проекта я рисовала и шила только вещи, которые могла надеть в школу, но мне всегда хотелось попробовать сшить балетную пачку. Мама, Кади и я каждое Рождество ходим на «Щелкунчика», и поэтому рядом с аквамариновой пачкой гордо висит плакат с изображением моей любимой танцовщицы – Айеми Онуки.

Балет прекрасен. Смотреть спектакль – все равно что пребывать во сне, а мне всегда нравилось ускользать от реальной жизни в сверкающие миры на сцене.

В детстве мы с Кади занимались балетом. Я любила эти уроки, любила свои мягкие розовые кожаные туфельки, матовые колготки и маленький розовый купальник. Но мы перестали ходить туда после пятого класса. Иногда я думаю – может, это единственная секция, где я бы с радостью продолжила заниматься? Наверное, нет… я не большой поклонник боли и тяжелой работы. Но сейчас уже неважно. Кади больше не хотела туда ходить, а я не хотела продолжать без нее.

Мама заглядывает в мою комнату.

– Есть грязная посуда? Я загружаю посудомойку.

Несмотря на поздний час, на ней костюм для йоги в голубых, как вода в бассейне, сочетающихся оттенках, а волосы аккуратно собраны в высокий хвост. Внешне всегда ласковая и энергичная, моя мама была безжалостно эффективной в действиях как дома, так и в управлении консалтинговой фирмой, где она и начальник, и исполнитель.

Я протягиваю ей две тарелки с крошками и пустой стакан для воды, в миллионный раз задаваясь вопросом, как она все успевает. Другая мать быстро стала бы развалиной с опухшими глазами, едва держащейся на ногах от бессонных ночей, но не Мередит Ленделл. Не то чтобы ее не трогала серьезность ситуации – я видела страх в ее глазах в течение тех пяти дней, когда Кади была в отделении интенсивной терапии. Но потом она решила взяться за дело так, словно это был сложный бизнес-проект.

– Много домашней работы на сегодня? – спрашивает мама.

– Только проект для экзамена по искусству. Тяжело идет.

– Просто продолжай. Не забывай: если что-то сразу не оправдывает твоих ожиданий, это не значит, что нужно сдаться.

«Не сдавайся» – любимая мамина мантра. Но это не сработало с гимнастикой, математическим клубом, фортепиано, хором, футболом… практически всеми внеклассными занятиями, на которые она меня записывала. Кади занималась только двумя дополнительными видами спорта – софтболом и волейболом – и отказалась от софтбола на первом курсе, когда попала в университетскую волейбольную команду.

Мама уже собирается закрыть дверь, когда я поворачиваюсь на стуле.

– Подожди, мам! Тебе когда-нибудь снились сны, в которых ты чувствуешь… будто они слишком реальные?

Она на мгновение задумывается.

– Вроде нет. Тебе снятся кошмары? Семейный консультант в больнице сказала, что, если у тебя проблемы со сном, мы можем поговорить с ней. Я уверена, мы сможем с ними что-нибудь сделать.

Я напрягаюсь. Прекратить эти сны?

– Нет, все в порядке, – быстро говорю я. – Они не… не нужно этого делать.

Мама хмурится.

– При условии, что ты будешь высыпаться. Держи меня в курсе.

Она закрывает дверь, а я начинаю убирать свои художественные принадлежности. Кладу коробку с цветными карандашами на верхнюю полку, рядом с фотографией в рамке, где мы с Кади в вечерних платьях – ее обтягивающее и скромное, а мое пышное и с оборками – обнимаем друг друга за плечи на ярком фоне с черными и золотыми лентами.

Я вдруг ощущаю странное гудение за левым виском, а затем перед моим мысленным взором возникает лицо Страта. Я весь день прокручивала в голове сцены из тех двух снов, но на этот раз все по-другому.