Read the book: «Второй шанс»

Глава 1. «Таинственный незнакомец».

Будильник прозвенел в одиннадцать утра — с формулировкой «доброе утро» у него явно были серьёзные проблемы, потому что звучал он скорее как сигнал эвакуации. Сегодня было тридцать первое августа — последний летний день. Последний летний вдох перед длинной, скучной осенью.

Я лежала и смотрела в потолок, как будто он вот-вот выдаст мне план дальнейшей жизни. В комнате было тихо, только из приоткрытого окна доносились редкие звуки машин и голосов. Лето закончилось. И если честно — я не чувствовала ни капли сожаления. Скорее лёгкое, злорадное облегчение, как будто пережила экзамен, который никто не собирался мне засчитывать.

Не сказала бы, что это было хорошее лето.

Больное расставание с парнем-абьюзером, ссора с лучшим другом, отдаление от некоторых близких людей... Скорее это были три месяца выживания, чем отдыха. Если бы существовала медаль «За мужество в борьбе с собственной личной жизнью», я бы уже получила её с занесением в личное дело.

Одиннадцатый класс. Выпускной класс. Последний рывок перед новым жизненным этапом — так, по крайней мере, говорили все взрослые вокруг, причём с таким видом, будто сообщают военную тайну.

«Вы должны определиться с будущей профессией».

«Это самый важный год».

«От него зависит вся ваша дальнейшая жизнь».

Да боже мой, нам по семнадцать. Семнадцать, блин. Мы ещё в тиктоке зависаем и путаем сахар с солью, но уже, оказывается, обязаны решить, кем будем всю жизнь. Прекрасная логика, ничего не скажешь. Чтобы не утонуть в этих мыслях окончательно, я схватила телефон и набрала Полину — единственного человека, способного вытащить меня из любой экзистенциальной ямы одной хорошо подобранной шуткой.

Первый гудок. Второй.

– Добрый день, это менеджер Полины Сергеевны, я вас внимательно слушаю, – ответили мне подчёркнуто деловым тоном.

– Ой, ну хватит, а? – засмеялась я. – Полина Щербакова сегодня в шесть вечера свободна?

– Сейчас проверю расписание... – она деловито протянула паузу, явно наслаждаясь моментом. – В шесть она свободна, но в семь у неё запланировано обсуждение мировых проблем с одной рыжей истеричкой.

– Это кто тут истеричка?!

– Ты.

– Дурында. Тогда в шесть у «Ауры».

– Принято, зафиксировано, занесено в протокол. И, Наташ... – голос вдруг стал мягче, будто она сняла с себя всю шутливую броню разом. – Ты нормально?

Я на секунду замолчала, машинально накручивая на палец край одеяла.

– Нормально. Просто хочется отвлечься.

– Значит, отвлечём. Организуем тебе такое отвлечение, что мама не горюй. Всё, до вечера.

Полина Щербакова — моя лучшая подруга с самого детства.

Мы начали дружить ещё в детском саду, когда жизнь была максимально простой: игрушки, тихий час и обиды на пять минут максимум, после которых снова мирились из-за печенья. Нам до сих пор шутят, что мы чуть ли не делили один горшок — настолько всё делали вместе, от первых слов до первых двоек.

Мы всегда были не разлей вода. Вместе шли в первый класс, держась за руки, потому что было немного страшно. Вместе учились писать, считать, вместе переживали из-за первых оценок — и вместе же торжественно клялись друг другу отомстить учительнице математики, которая посмела поставить нам «четыре» вместо «пять».

Если одной было плохо — вторая сразу это чувствовала. Даже без слов. Иногда достаточно было просто посидеть рядом, и становилось легче. Мы делились всем: мыслями, переживаниями, секретами, даже глупыми страхами, о которых никому другому не расскажешь, разве что под страхом смерти.

Мы буквально росли вместе.

Менялись, взрослели, но при этом всегда оставались той самой командой — «мы против всего мира». И это чувство никуда не делось, даже когда в последнее время в нашей привычной жизни появилось что-то новое: я перевелась в другой класс, с уклоном на физмат. Это было моё направление, мой осознанный выбор — и я правда была рада, что наконец иду туда, куда хочу сама. Но всё равно осталась тихая, немного глупая грусть.

Потому что раньше мы были постоянно вместе: уроки, перемены, разговоры ни о чём и обо всём сразу. Смех, какие-то свои шутки, взгляды, которые понятны только нам двоим, без перевода на человеческий язык.

Теперь стало чуть иначе. Мы всё ещё общаемся, конечно, ничего не исчезло. Просто теперь нужно ловить моменты. Искать время. Ждать перемены или писать после школы, как двум занятым бизнес-леди, у которых внезапно разные расписания.

Иногда от этого появляется тихая грусть. Как будто что-то изменилось, и ты это чувствуешь, даже если очень не хочешь признавать.

В этот момент дверь в комнату резко распахнулась без стука.

– Какого чёрта ты ещё... – отец осёкся на полуслове, будто вспомнив, что вообще-то у него есть манеры, просто он редко ими пользуется. – А, проснулась уже?

– Как видишь, – я приподнялась на локте, изображая максимально возможное безразличие.

– Завтрак на столе.

Ни «доброе утро», ни «как спала», ни даже дежурного «последний день лета всё-таки». Просто информация, будто он диспетчер, а я — груз, который нужно вовремя доставить и накормить по регламенту.

Он всегда разговаривал со мной так, будто я квартирантка — временная, неудобная, та, чьё присутствие терпят, но не принимают. Будто я была чужим ему человеком, случайно оказавшимся на его жилплощади. В его голосе не было ни тепла, ни привычной родительской мягкости — только ровная, отстранённая вежливость, иногда с примесью раздражения, как фоновый шум, который никогда не выключается. Он мог спросить, как я, но так, будто это формальность для галочки. Мог сделать замечание — короткое, предвзятое, без единой попытки объяснить или понять. Между нами не было даже сильных конфликтов — просто пустота, за которую не за что было зацепиться, сколько ни пытайся.

Сколько себя помню — мы почти не ладили. Но если быть до конца честной, это даже не про «не ладили». Это про то, что нас как будто вообще не было друг у друга. Два человека, живущих в одной квартире по какому-то давнему недоразумению.

А точнее — всё изменилось после мамы. После её смерти. Возможно... по крайней мере, я так думаю, потому что точно мне никто и никогда не объяснял. Странно, да? Прожить с человеком семнадцать лет и до сих пор не знать, что именно тогда произошло на самом деле.

Мне было почти пять. Возраст, когда воспоминания уже обрывочные, как старые фотографии без подписей — вроде бы узнаёшь лица, но не помнишь ни даты, ни повода.

Я помню её руки — они были тёплые, живые, с мягкими ладонями, которые всегда находили меня: в толпе, в темноте, в слезах. Она брала меня за руку так, будто это было не действие, а состояние — просто быть рядом, без каких-либо условий.

Я помню запах её духов. Не слишком резкий, не сладкий — что-то лёгкое, как утро после дождя. Этот запах оставался на одежде, на подушке, в воздухе комнаты даже тогда, когда она уже уходила. Иногда мне казалось, что если я закрою глаза и вдохну глубже, она вернётся — хотя бы на секунду, хотя бы для того, чтобы сказать что-то одно, самое главное.

Я помню её смех. Он не был громким, но заполнял собой всё пространство целиком. От него становилось легче — даже если я тогда не понимала, почему.

А потом её не стало. Рывками, урывками остались воспоминания из больницы. Слишком белые коридоры, слишком тихие голоса, будто ты находишься под водой. Взрослые говорили друг с другом вполголоса, отводя глаза, как будто громкость или прямой взгляд могли что-то сломать окончательно. Я до сих пор помню, как одна из медсестёр посмотрела на меня с такой откровенной жалостью, что мне, пятилетней, стало по-настоящему страшно — раньше, чем я вообще поняла, что случилось. Взрослые вокруг говорили обрывками: «так неожиданно», «врачи не могли предвидеть», «бедный ребёнок» — и ни одного внятного слова о том, что именно произошло. Я не понимала, что происходит, но чувствовала — что-то не так. Очень не так. И, как выяснилось позже, была права.

Странно, но даже сейчас, спустя столько лет, у меня нет ни одной чёткой цифры, ни одной внятной истории про тот день — только эти обрывки и стойкое, въевшееся в кости ощущение, что от меня что-то скрывают. Отец на любой мой вопрос об этом всегда отвечал одинаково коротко: «Не сейчас, Наталья». А «не сейчас» так ни разу и не наступило за двенадцать лет.

И я даже не попрощалась с ней. Не успела.

А потом — тишина. Не та, которая бывает ночью или в пустой квартире. Другая — глухая, болезненно скрипучая. Такая, в которой звуки как будто есть, но смысла в них уже нет.

После её смерти отец будто выключился. Щёлкнули какие-то невидимые предохранители, и свет внутри него погас — весь, сразу, без права на восстановление.

Он стал холодным и отстранённым. Как человек, который закрыл все окна внутри себя, чтобы туда больше ничего не проникало. Ни боль, ни воспоминания, ни тем более я. Жёстким — в словах, в интонациях, в паузах между словами, которые иногда пугали больше самих слов. Он не кричал — но его молчание давило сильнее любого крика, забивалось в уши и не отпускало часами.

Когда мама ушла, она будто забрала с собой все краски. Мир стал чёрно-белым, а отец — его самой блёклой, выцветшей частью.

И вместе с этим он потерял и меня. Или, может быть, сам меня отпустил — так проще, не нужно чувствовать. С тех пор мы жили рядом, но не вместе. Соседи по несчастью, если совсем уж честно.

Иногда, глубокой ночью, мне казалось, что я слышу, как он ходит по кабинету и что-то листает — методично, подолгу, будто ищет ответ на вопрос, который сам себе боится задать вслух. Я никогда не спрашивала, что именно. Слишком уж явно давалось понять, что туда лучше не соваться — ни ногой, ни мыслью.

Я дождалась, пока он закончит завтракать, и только потом вышла на кухню. Есть с ним рядом было практически физически невыносимо — воздух будто густел с каждой минутой, и хотелось либо распахнуть окно, либо вовсе перестать дышать. Вернувшись в комнату, я решила наконец разобрать рюкзак.

Из него выпало что-то тёмное. Яблочко. Точнее — уже его мумия, готовая к египетской выставке древностей.

С прошлого учебного года, забавно.

– Мда уж, символично, – пробормотала я и без особых сожалений выкинула его в окно, мысленно пожелав счастливого пути.