Read the book: «Пока ты не будешь моей»

Пролог. Смертный узел

Кость ломается не так громко, как кажется. Кэтлин услышала короткий сухой щелчок — и на мгновение не поняла, что он означает.

Боль пришла следом. Она ударила в руку, поднялась к плечу и перехватила дыхание. Кэтлин прикусила губу, чтобы не закричать. В сыром подвале было тихо; только за стеной плескалась вода.

Дублин, доки Норт-Уолл. Девять лет назад.

В подвале старого пакгауза пахло сыростью, машинным маслом и дешёвым виски. За стеной шумела Лиффи. Кэтлин слышала, как скрипит цепь под потолком, и пыталась сосредоточиться на этом звуке, а не на человеке перед собой.

Двадцатидвухлетняя Кэтлин О’Ши стояла на коленях на заплесневелом, склизком бетоне.

Колени болели от холодного бетона. Левый глаз заплыл, рассечённая бровь кровоточила, а порванное платье почти не защищало от сквозняка. Кэтлин дрожала, но не опускала головы.

Перед ней на корточках сидел человек, чьё золочёное помолвочное кольцо она когда-то надевала с наивной, слепой девичьей гордостью.

Киллиан Вэнс.

Правая рука дублинского криминального синдиката. Безупречное шерстяное пальто, спокойные глаза, тонкая улыбка. Киллиан выглядел так, словно пришёл обсуждать деловую сделку, а не судьбу женщины, которую когда-то обещал защищать.

Он взял её левую руку и развернул ладонью вверх. На безымянном пальце осталась светлая полоска от кольца.

Большим пальцем Киллиан медленно провёл по её тонкому запястью, нащупывая бешеный, отчаянный пульс:

— Ты ведь чертовски талантливая девочка, Кэтти, — его голос лился мягко, обволакивая слух тягучей, бархатной ирландской певучестью, от которой по коже пробегал могильный холод. — У тебя золотые ручки. Такие нежные, ловкие пальчики… Ты могла бы одевать королев. Но ты напрочь забыла главное правило доков, птичка: долг твоего покойного отца-пропойцы теперь на твоей шее. До последнего пенни. А канарейки в клетках не шьют платья для себя. Они поют исключительно для тех джентльменов, на которых я укажу пальцем. Раздвигают ноги перед теми, кто швырнёт пачку фунтов на этот стол.

У Кэтлин перехватило дыхание.

Кэтлин не отвела взгляда. Собрав во рту кровь и слюну, она плюнула на его начищенный ботинок.

— Я лучше… сдохну под забором, Киллиан, — её голос сорвался на утробный, сиплый хрип, в котором не было мольбы, а лишь чистая, неразбавленная ненависть. — Я лучше позволю крысам сожрать моё мясо… чем лягу под твоих шлюховатых выродков. Я перережу тебе глотку. Слышишь меня, мразь?! Я найду заточку и вскрою тебя во сне от уха до уха.

Киллиан не отшатнулся. Только посмотрел на пятно, будто решал, стоит ли тратить на него внимание.

Он медленно покачал головой:

— Неисправимо гордая. Точно как твой старик перед тем, как утонуть в доках.

Его пальцы перехватили её левый безымянный палец.

Тот самый, где ещё недавно блестело тонкое кольцо.

Киллиан крепче сжал её кисть и отогнул безымянный палец назад. Кэтлин сразу поняла, что он собирается сделать.

Она попыталась выдернуть руку, но он удержал её.

Кэтлин стиснула зубы. Она не собиралась давать ему удовольствие услышать просьбу о пощаде.

— Смотри на меня, птичка, — ласково прошептал Киллиан ей в лицо, обдавая запахом ментола и гнилого виски. — Запомни этот урок.

Он резко вывернул палец.

Хруст.

Кэтлин вскрикнула прежде, чем успела сдержаться.

Боль оказалась такой сильной, что на секунду погас свет перед глазами. Она согнулась, прижимая повреждённую руку к груди, и едва удержалась на коленях.

Слёзы выступили сами собой. Кэтлин ненавидела их — и ещё сильнее ненавидела то, что Киллиан видел её боль.

Киллиан брезгливо разжал пальцы.

Кэтлин уронила повреждённую руку на холодный пол.

Мужчина неторопливо поднялся во весь свой массивный рост, поправил манжеты белоснежной сорочки и смахнул невидимую пылинку с лацкана пальто.

— Это за твою попытку сбежать, — бросил он вниз, глядя на нее с высоты своего сытого превосходства, с нескрываемым презрением. — Сегодня ты подумаешь над своим поведением в темноте. А завтра мы повторим процедуру с мизинцем правой руки. Шить тебе больше не придётся, Кэтти, так что пальцы тебе без надобности. А к вечеру приедет фургон с покупателями из Манчестера. Обещаю: к их визиту ты станешь тихой, покладистой и очень, очень ласковой девочкой.

Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась с гулким, похоронным ударом.

Щёлкнул массивный засов, отрезая её от внешнего мира.

Кэтлин осталась лежать на ледяном полу в кромешной, удушающей тьме, прижимая повреждённую руку к разорванному платью, задыхаясь от боли, сводящей челюсти в мёртвый замок.

Она не знала, сколько часов ей осталось до рассвета.

В темноте Кэтлин пыталась удержать в памяти одно: он обещал ей любовь, а теперь намеренно причинял боль. Она больше не могла объяснять его поступки заботой.

Она ещё не знала, как выберется из подвала. Но знала, что больше никогда не поверит его обещаниям.

За дверью стихли шаги. Кэтлин осторожно подтянула повреждённую кисть к груди и стала ждать рассвета.

Глава 1. Мечты из пепла и шелка

В двадцать два года Кэтлин О’Ши верила, что однажды её платья будут носить в Париже. Пока она шила в отцовской мастерской в Норт-Уолле и откладывала каждый свободный клочок бумаги для эскизов.

Дом на набережной просыпался от скрипа половиц и криков чаек. Из мастерской первого этажа тянуло паром от утюга, воском для нитей и крепким чаем. Для Кэтлин это был запах дома.

Кэтлин соскочила с узкой железной койки, натянула ситцевое платье и босиком, перепрыгивая через две ступеньки, сбежала в мастерскую.

Отец уже стоял у массивного дубового верстака.

Шон О’Ши, лучший закройщик восточного Дублина, склонился над отрезом матросского сукна. В бледном свете запылённых окон были видны потёртый рабочий жилет и сантиметровая лента на шее. В руке замерли тяжёлые ножницы. Линия лацкана значила для него больше, чем заплаты на собственных брюках.

Кэтлин обняла его со спины и поцеловала в колючую, пахнущую табаком щёку:

— Доброе утро, па!

Шон вздрогнул, опустил ножницы и мягко рассмеялся — тем глубоким грудным смехом, от которого в сырой каморке сразу становилось светлее. Потрепал дочь по медным вихрам широкой мозолистой ладонью с вечно исколотыми подушечками пальцев.

— Проснулась, моя бунтарка? Чайник на печке. Там ещё остался хлеб с маслом. Поешь, Кэтти, а то скоро ветром унесёт.

Зимой стены промерзали, а ужин порой состоял из картофеля и овсянки. Но Шон всегда находил время расспросить дочь о новых эскизах, и потому мастерская казалась ей самым тёплым местом в Дублине.

Здесь всё ещё напоминало о матери.

Она умерла от туберкулёза, когда Кэтлин было семь. В памяти осталось, как мама кружилась босиком под музыку старого граммофона, шила из марли наряды морских фей и уверяла, что их дом богаче Банка Ирландии. После её смерти Шон замкнулся, но с дочерью по-прежнему мог часами спорить о крое. За работой они иногда забывали обо всём остальном.

А ещё у Кэтлин была тайна.

По средам она вставала затемно и отправлялась к богатым домам у площади Мэррион и лавкам на Грэфтон-стрит. Там выставляли мусор.

Кэтлин искала старые выпуски Vogue и Harper’s Bazaar, каталоги модных домов, журналы с вырванными страницами — всё, что рассказывало о мире за пределами доков.

Находки она прятала под шалью, а дома уносила на чердак.

Осторожно, боясь порвать тонкие листы, она раскладывала слипшиеся страницы на доске и проглаживала через сухую ткань тёплым отцовским утюгом. В комнатке под крышей пахло нагретой типографской краской и портновским мелом.

Над фотографиями моделей Диора и Баленсиаги Кэтлин могла просидеть до вечера. Рассматривала корсеты, тяжёлую тафту, юбки-колокола и пыталась понять, как ткань заставили лечь именно так.

На обрывках обёрточной бумаги она перерисовывала силуэты угольком из печи, заостряла плечи, меняла вырезы. Шептала себе под нос: «Здесь ткань должна падать водопадом… А если рассечь подол до бедра, чтобы при каждом шаге звенел шёлк?»

Иногда работа уступала место другой мечте. Кэтлин сидела у слухового окна и представляла мужчину с тихим голосом, внимательными глазами и безупречно скроенным пальто цвета угля. От него пахло бы хорошим табаком и дождём.

Кэтлин представляла, как однажды у мастерской остановится дорогой автомобиль. Незнакомец увидит её эскизы и скажет: «Твои руки созданы для шёлка. Поехали в Париж». В мечтах он уважал бы отца и помог открыть новое ателье — не в обмен на покорность, а потому, что верил в их талант.

Мужчина в таком пальто действительно появился. Но тогда Кэтлин ещё не умела отличать щедрость от расчёта.

Глава 2. Вспышка на мокрой брусчатке

Субботний полдень в районе доков не сулил ничего, кроме промозглого холода и тяжёлой работы.

Кэтлин шла по набережной с тяжёлым рулоном тёмно-синей шерсти. Ветер трепал подол платья, выбившиеся из-под шапки волосы липли к щекам, а пальцы мёрзли даже в перчатках.

У перекрёстка грузовик резко сдал назад, обдав тротуар грязной водой.

Кэтлин отшатнулась. Каблук стоптанного ботинка соскользнул на мокром булыжнике, и тяжёлый рулон шерсти вырвался из рук.

Незнакомец успел подхватить её под локоть. Второй рукой он удержал рулон, не дав ткани упасть в лужу.

— Осторожнее, птичка. В этих доках мостовая не прощает неловких движений.

Он говорил негромко, с ленивой хрипотцой, совсем не похожей на окрики докеров.

Кэтлин выпрямилась и попыталась отойти, но мужчина ещё мгновение держал её за локоть. Сквозь мокрую шерсть пальто она чувствовала тепло его ладони.

Кэтлин повернулась, готовая ответить дерзостью, и осеклась.

Незнакомцу было чуть за тридцать. Высокий, широкоплечий, в длинном пальто из чёрного кашемира, он выглядел здесь чужим. Кэтлин заметила резкие скулы, тёмные волосы, зелёно-серые глаза — и слишком пристальный взгляд.

Такой мужчина мог бы сойти со страниц парижских журналов, которые она тайком гладила утюгом на чердаке.

Его пальцы крепче сомкнулись на её локте. Кэтлин поморщилась, и он наконец разжал руку.

Она поправила съехавшую шапку. Незнакомец следил за её движениями, и от этого внимания щёки горели сильнее, чем от холода.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина. Его голос прозвучал неожиданно тихо.

Он поставил рулон на сухой настил возле витрины. Кэтлин шагнула к ткани, радуясь возможности отвести глаза.

Она должна была поблагодарить его и уйти. Но Кэтлин задержалась: дорогой кашемир, уверенные движения и внимательный взгляд напоминали ей о человеке из собственных фантазий. От этого сходства стало одновременно приятно и неуютно.

— Кэтлин О’Ши, — ответила она, стараясь говорить ровно.

Он чуть улыбнулся.

Кэтлин ждала, что он назовётся тоже. Но незнакомец только повторил её имя, словно хотел запомнить.

— Кэтлин, — произнёс он. — Надеюсь, мы ещё увидимся. — Он отошёл, оставив ей свободный проход.

Глава 3. Сладкий яд

Через неделю Кэтлин всё ещё вспоминала незнакомца с набережной. Она сердилась на себя: он помог ей удержать рулон и ушёл. Почему это не выходило из головы?

В понедельник к мастерской подъехал чёрный автомобиль. Курьер вручил отцу пакет: отрез тонкой синей шерсти и визитную карточку. «К. Вэнс». Ни строчки больше.

Шон долго смотрел на карточку. Потом вышел во двор и сжёг её над ведром. За ужином почти не разговаривал.

Кэтлин решила, что он простужен.

Во вторник доставили цейлонский чай и экзотические фрукты; пряный запах разошёлся по всей мастерской. В среду — книгу о моде пятидесятых с закладкой из красного атласа на странице женского костюма с остро срезанным плечом. На полях острым красивым почерком было написано: «Это плечо должно быть острее. Что скажешь?»

Кэтлин написала ответ. Через день получила ещё одну записку — уже о своём эскизе. Девушки из доков получали конфеты и пошлые стишки, а у неё появился собеседник, которому были интересны драпировки и плотность саржи.

В пятницу он приехал сам.

Шон встретил его у верстака и почти сразу ушёл в дальнюю комнату. Кэтлин позволила увезти себя в «Шелбурн», где прежде не бывала даже на пороге. Когда Киллиан помог ей снять мокрый плащ и коснулся плеча, она забыла приготовленную благодарность.

— Ты пьёшь чай с молоком, — заметил он, наблюдая, как она мнёт меню. — И держишь чашку всей ладонью. Так делают в доках.

— А вы часто наблюдаете за девушками из доков, мистер Вэнс? — спросила она, стараясь скрыть смущение.

— Я слежу лишь за тем, что собираюсь иметь, — он сказал это буднично, как говорят о покупке дома или скаковой лошади, и Кэтлин сглотнула, не поняв — испугаться ей или растаять.

Она решила, что это комплимент.

Три недели он не торопил её. Привозил шёлк, шантунг и крепдешин; Кэтлин осторожно перебирала отрезы, прислушиваясь к шороху ткани. Он слушал рассуждения о вытачках, подперев скулу ладонью, рассматривал эскизы. Кэтлин чувствовала себя самой интересной женщиной Ирландии: впервые кто-то, кроме отца, говорил о её будущем всерьёз.

— Твой отец растратил талант на матросские штаны, — сказал Киллиан однажды. — А ты растратишь его на тех, кому нечем платить. Есть способ вытащить вас обоих. Но всему своё время.

Кэтлин услышала только «вас обоих».

Отец всё чаще сидел у окна, отвернувшись, когда думал, что она спит. Кэтлин видела новые расписки, которые он торопливо прятал, но объясняла его состояние усталостью. Он болен. Он стареет. Киллиан им поможет.

А однажды в мастерскую привезли двенадцать метров жемчужно-серого шелка и записку: «Тебе. Пусть отец сошьёт. Говорят, в порту нет никого лучше».

Шон шил платье три ночи. Руки дрожали; Кэтлин пришлось исправить несколько стежков. Тогда она была уверена, что отцу просто нужен отдых.

В конце января Киллиан пригласил её в Килки — свой дом у дублинского побережья.

Она приехала с опозданием, солгав отцу о примерке. В камине потрескивал огонь, на рояле лежали листы из её чердачной тетради. Кэтлин дала ему посмотреть их неделю назад, а он так и не вернул.

— Ты оставил мои эскизы…

— Самые удачные, — ответил Киллиан и подошёл к ней.

Дальше всё случилось быстро и медленно одновременно.

Он поцеловал её первым — нет, сначала он просто прижал её спину к холодной дверце рояля, и она почувствовала весь его вес, всю его несокрушимую мужскую тяжесть, и тихо, коротко всхлипнула от одного этого. Его губы пахли виски и дымом. Поцелуй не был нежным — он был неспешным, суверенным, как вступление во владение. Его ладонь вошла в тяжёлые медные волосы, мягко сжала затылок, запрокидывая её голову, и язык Киллиана медленно, глубоко, хозяйски прошёлся по её приоткрытым губам, научая их открываться.

Кэтлин горела. Пламя шло от ключиц вниз, сворачиваясь в низу живота в тугой, дёргающийся узел. Она слышала собственное сердце — гулко, оглушительно. Её пальцы сами, без разрешения, вцепились в лацканы его пальто, мяли дорогую шерсть, тянули его ближе, ближе, и он усмехнулся ей в губы — низко, утробно, и от этой усмешки, которую она почувствовала губами, между лопаток побежал жар.

Его рука соскользнула с талии на бедро. Пальцы — медленные, уверенные — собрали тяжёлую ткань платья, поползли выше, к голой коже выше чулка…

— Нет! — Она вырвалась, упёршись ладонями ему в грудь, и отскочила к камину, задыхаясь. — Нет, Киллиан… я не могу…

Он остановился мгновенно. Ни один мускул не дрогнул в его лице — только зрачки были чёрными, распахнутыми, голодными до бешенства.

— Не могу… так, — она смотрела в пол, и щеки её пылали огнём. Слова, которые она репетировала всю дорогу из города, сворачивались в ком. — Я… я нетронутая, Киллиан. Это… это достанется моему мужу. Мне больше нечего предложить, я бедная, я из грязи, но вот это — вот это я сберегу. Нужна ли я тебе… ты знатный, у вас всё есть, а у меня только это, и я…

— Кэтлин.

Одно её имя. Она подняла глаза.

Киллиан стоял, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, — огромный, тёмный, не отошедший ни на шаг, — и смотрел на нее с такой плотоядной, сжигающей нежностью, что у нее подогнулись колени.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

И она пошла. Через комнату, сквозь горячий воздух, сквозь трезвон во всем теле — пошла, как идут к алтарю и на эшафот.

Он перехватил её у самого камина, но не поцеловал. Вместо этого медленно, не сводя глаз с её лица, опустился перед ней на одно колено — двухметровый, тяжёлый, властный, вставший на колено, как перед королевой, — и его пальцы нашли подол серого шелка.

— Значит, мужу, — повторил он бархатным голосом, и его дыхание обожгло ей колени сквозь тонкую ткань. — Хорошо, птичка. Я подожду. Но для мужа ты всё равно идёшь слишком зелёная… А я не выношу, когда моя женщина не знает, что такое небо. Позволь мне научить тебя первому слову.

Она не успела ни ответить, ни испугаться. Его пальцы подняли подол, и горячая ладонь легла на голую кожу её бедра — выше чулка, на самую мягкую, дрожащую внутреннюю сторону, — и Кэтлин коротко, судорожно ахнула, вцепившись ему в плечи, чтобы не упасть.

— Киллиан…

— Тихо, — прошептал он ей в живот, и от вибрации его губ сквозь шёлк у нее свело спину. — Стой. Просто стой. У тебя красивые ноги, птичка. Самые красивые ноги в Дублине… Сейчас я покажу тебе, что с ними делают мужчины, которые умеют ждать.

Он коснулся её губами — сначала колена. Потом выше. Каждый поцелуй был отдельным пожаром, неторопливым, обстоятельным, как расплата по счету. Внутренняя сторона бедра — самая нежная, самая девичья кожа, которой не касался ещё никто на свете, — дрожала под его ртом, и Кэтлин, запрокинув голову, глотала воздух ртом, чувствуя, как подкашиваются ноги и теряется ощущение времени.

А потом его язык коснулся её — впервые в жизни, — и мир Кэтлин О’Ши закончился.

— Вот так, — прошептал он ей в губы, и большой палец погладил её пылающую скулу. — Запомни это чувство, птичка. Оно теперь моё. Как и ты.

И она — оглушённая, размякшая, неспособная связать два слова — наивная, слепая, влюблённая девчонка — прошептала в его шею:

— Значит, я твоя…

Это была не игра. Он не притворялся — в этом и был весь ужас. Киллиан Вэнс хотел её с чистой, тяжёлой, физической жаждой зверя, почуявшего самку, и она тонула в этом желании, как тонут в чёрной воде: беззвучно, сладко, не успев позвать на помощь.

Следующие три месяца слились в ожидание его звонков.

Он звонил в мастерскую в разное время, и Кэтлин бросала работу. Врала отцу о примерках, бежала к чёрной машине у служебного подъезда. Она всё реже спрашивала себя, удобно ли ей.

Киллиан водил её в рестораны, подарил часы с изумрудами «под цвет глаз», слушал разговоры о лекалах. Однажды вывел из зала бармена, который слишком долго на неё смотрел. В другой раз разорвал договор с портнихой, раскритиковавшей её осанку. Кэтлин считала это защитой: в романах под её матрасом ревность доказывала страсть.

Во время их тайных встреч он узнавал её тело, всё увереннее распоряжаясь этой близостью. Но стоило ей самой потянуться к нему, Киллиан останавливал её:

— Нет, птичка. Это — мужу. Ты сама так решила, помнишь? Я человек слова.

Кэтлин видела в этом верность обещанию. Не замечала, что решение, которое когда-то приняла сама, теперь стало способом ею управлять.

Только дважды она встревожилась. Когда отец отказался от заказа из-за дрожи в руках. И когда двое грузчиков у пекарни замолчали при виде знакомой машины.

— Вэнс, — сказал один, и слово было произнесено так, как произносят названия болезней.

Вместо страха Кэтлин почувствовала гордость. Её мужчину боялись. Значит, рядом с ним и ей нечего бояться.

В апреле он привёз её на мыс Хаут. Внизу шумело море; ветер бросал волосы ей в лицо.

Киллиан обнял её со спины. Кэтлин прислонилась к нему, прячась от ветра.

— Выходи за меня, Кэтлин.

Она решила, что ослышалась.

— Что?..

Киллиан повернул её к себе. На ладони лежало кольцо со старинным бриллиантом. Кэтлин никогда не держала в руках ничего настолько дорогого.

— Выходи за меня, — повторил он. — Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Хочу, чтобы ты носила мою фамилию. У тебя будет мастерская в центре Дублина. У твоего отца — заказы, которых он заслуживает. Всё, о чём ты мечтала, птичка.

Мастерская. Париж. Отец без долгов. Он перечислял её мечты одну за другой.

— Ты хочешь жениться на мне? Ты знаешь, кто я, Киллиан? У меня ничего нет…

— Ты — самое дорогое, что есть в этом городе.

Он надел кольцо ей на левый безымянный палец. Размер оказался точным.

Кэтлин заплакала и обняла его. Сказала «да» несколько раз подряд. Холодный камень мешал сплести пальцы, но она не хотела отпускать его руку.

В мастерскую она вбежала, когда уже темнело, мокрая и сияющая, поворачивая левую руку так, чтобы бриллиант ловил свет лампы.

— Па! Па, ты не поверишь! — Она летела через коридор, сбивая мокрым плащом ножницы со стола. — Я выхожу замуж! Па, слышишь?! Он сделал мне предложение! Всё будет иначе, ты услышь — мастерская в центре, новые заказы, никаких больше долгов, па, мы спасены, ты понял?! Мы спасены!..

Шон О’Ши обернулся от верстака.

Шон увидел кольцо и побледнел. За эти месяцы он сам шил для людей синдиката и слишком хорошо знал, кто платит за такие подарки.

— Кэтти… Только не говори, что Вэнс.

— Он, па! — Она протянула руку. — Он хочет жениться на мне. Обещал мастерскую…

Шон сел на табурет, перекрестился и заплакал.

— Господи, — сказал он тихо. — Нет. Господи, только не это…

Кэтлин перестала улыбаться.

Ей захотелось принять его слёзы за радость. Кэтлин начала снова объяснять про мастерскую, про заказы, но отец не поднимал головы.

За окном стояла чёрная машина. В темноте салона тлел огонёк сигареты.

Глава 4. Триста восемнадцать фунтов

Весной Кэтлин ждала свадьбу и новую мастерскую. К концу мая каждое из этих обещаний звучало иначе.

Апрель был солнечным и обманчиво тёплым. Киллиан Вэнс — её жених — назначил свадьбу на конец сентября: «пусть к тому времени поспеют груши, птичка». Кэтлин кроила подвенечное платье в мастерской отца и всё чаще замечала, что он решает за неё даже мелочи: кого приглашать, куда ехать и с кем встречаться.

Кэтлин называла это заботой, хотя всё чаще ловила себя на том, что прежде любого решения думает: разрешит ли он?

Всё изменилось в последний вторник мая.

Она возвращалась с Грэфтон-стрит — несла пуговицы из перламутра для свадебного корсажа, — и ещё из-за угла увидела у мастерской чужой чёрный автомобиль. Двое мужчин выносили коробки: сшитые костюмы, отглаженные рубашки, связки отцовских работ, которые ждали заказчиков. Отец стоял на пороге — белый, без сантиметровой ленты на шее, и без ленты он казался голым.

Третий мужчина сидел на отцовском табурете. Маленький, вежливый, с поблёскивающей при улыбке пломбой. Увидев Кэтлин, он поднялся с той же отточенной любезностью, с какой официанты «Шелбурна» склонялись перед Киллианом.

— Мисс О’Ши. Скалли, — представился незнакомец, приподнимая шляпу. — У нас с вашим отцом давние финансовые отношения. Забираем товар в счёт долга. Если будут вопросы, пусть он обратится к мистеру Вэнсу.

Машина уехала. Вместе с ней исчезла половина запаса сукна, на который Шон рассчитывал до зимы.

Ночью она села напротив отца и потребовала объяснений. Шон достал из-под половицы жестянку из-под табака. Внутри лежали расписки, истёртые на сгибах.

— Много лет, Кэтти. Сначала на лечение матери. Потом на сукно — заказчик разорился, а долг остался. Потом… — Он опустил глаза. — Потом занимал, чтобы выпить. Проценты росли. А в декабре сказали: долг выкуплен, теперь договариваться буду с другим человеком.

— Кто теперь держит расписку? — спросила Кэтлин. Ей не понравилось, как отец отвёл взгляд.

— Я собирался всё исправить до свадьбы.

— Имя, па. Не объяснение. — Она придвинула стул ближе. — Я имею право знать, кто выносит ткань из нашей мастерской.

— Вэнс, — выдохнул Шон. — Киллиан Вэнс. — И, увидев, как дочь побледнела, добавил: — Он спросил о тебе ещё до того, как вы встретились.

Кэтлин разложила расписки. Деньги шли через британские фирмы синдиката, поэтому суммы значились в фунтах. Под первым займом теснились новые проценты и штрафы. Она пересчитала дважды, не веря итогу.

— Почему ты не сказал раньше?

Шон закрыл лицо руками. Ответа она от него не получила.

Через два дня Кэтлин приехала в Килки, сжимая завёрнутые в платок расписки. Миссис Дауэт проводила её в кабинет и быстро отвела глаза.

Киллиан разливал виски. Кэтлин положила бумаги перед ним.

— Устраивайся.

— Убери руки от моего отца, — сказала она. — Я знаю сумму. Я приехала торговаться.

Он обернулся и улыбнулся, словно она забавляла его своей серьёзностью.

— Торговаться? Сядь, Кэтлин.

Он развернул платок и разложил расписки по столу.

— Триста восемнадцать фунтов, — сказал Киллиан, показывая старую расписку. — С этого всё началось. Потом проценты, штрафы, новые займы. Я выкупил долг со скидкой. Но не ради денег, Кэтлин. — Он коснулся бумаги. — Я покупал тебя. Всё остальное было упаковкой.

Кэтлин ухватилась за спинку стула.

— Я бывал у твоего отца по делам синдиката. Видел, как ты таскаешь сукно, как рисуешь в окне. Выяснить остальное было нетрудно. Купил долг и стал ждать удобного повода познакомиться.

— Врёшь, — прошептала она. — Всё было по-другому. Рулон. Дождь. Ты поймал…

— Грузовик, что обдал тебя грязной водой, был мой. — Он сказал это буднично, как сообщают время. — Мостовая скользкая. Мне нужен был повод.

Кэтлин вспомнила грузовик. Чай в ресторане. Чужую надпись о слишком мягком плече. Слишком многое он знал ещё до того, как она успевала рассказать.

— Тетрадь, — услышала она свой голос. — Ты читал мою тетрадь.

Он достал с полки её чердачную тетрадь — ту самую, из которой брал эскизы. Кэтлин отдала её ему уже после знакомства. Теперь поняла, что он читал и раньше.

— «Пальто цвета угля. Табак, дождь и свобода», — процитировал Киллиан, не открывая тетради. — У твоего отца дома бывали мои люди, птичка. Мне принесли снимки страниц ещё в декабре. Я знал, чего ты ждёшь. Ты влюбилась в собственный эскиз. Я оказался достаточно хорошим портным.

— Это была… — Губы не слушались. — Это было настоящее. Всё было настоящее.

— Моё желание было настоящим. — Он повернул её к разложенным бумагам. — А вот его цена. Синдикат терпел твоего отца ради его рук. Я купил долг ради дочери. Разве я хоть раз сказал, что ничего не хочу взамен?

Кэтлин замахнулась.

Он поймал её запястье прежде, чем ладонь коснулась лица.

Пальцы сжались так сильно, что она невольно подалась ближе. Знакомый запах виски и табака впервые вызвал тошноту.

— Ещё раз поднимешь на меня руку — пожалеешь, — сказал Киллиан. — И твой отец тоже.

Он отпустил её и поправил мокрый воротник. Кэтлин стояла неподвижно, не понимая, как те же руки ещё недавно казались ей надёжными.

Летом он почти перестал скрывать, что распоряжается её жизнью.

В июне её перевезли в Килки — якобы готовиться к свадьбе. В комнате были шёлковые обои, камин и белая постель, но окна открывались лишь на щель. Письма приходили вскрытыми: на клапанах оставались тонкие аккуратные надрезы. Шофёр Мёрфи возил её по городу и нигде не оставлял одну.

Потом появились корсеты — «для осанки невесты». Киллиан затягивал шнуровку сам, не обращая внимания на просьбы ослабить. Кэтлин держалась за спинку стула, пока перед глазами не начинали плыть пятна.

— Дыши через рот, птичка, — советовал он ей в затылок, целуя позвонок между лопаток. — Так учат петь канареек. В верхнем регистре.

Когда он наконец ослаблял шнур, она не могла сдержать облегчения. Ненавидела себя за него, будто была виновата в том, что телу нужен воздух.

В июле она уговорила Мёрфи заглянуть в паб и добралась до отца. Шон был пьян. Говорил сбивчиво: «Я нашёл способ, Кэтти. Спрашивал про паром на Холихед. Сначала уедешь ты. Я потом…»

Через день Киллиан сказал ей за завтраком, не поднимая глаз от газеты:

— Твой отец спрашивал о билетах. На двоих, полагаю. — Киллиан отложил газету. — Договоримся заранее: каждый шаг без моего разрешения оплатит он. Соврёшь — потеряет заказ. Сбежишь — мастерскую. А если этого окажется мало, я найду, чем ещё расплатиться. Ты ведь вернёшься, когда узнаешь?

С тех пор Кэтлин улыбалась, когда хотелось кричать, и ела, когда подступала тошнота.

Август пришёл туманом.

В августе на отмели у Таможенного моста нашли Шона О’Ши. Инспектор говорил о несчастном случае: ночь, вода, больное сердце. И покойный, по словам знакомых, любил выпить.

— Он плавал, как выдра, — Кэтлин кричала в лицо молодому констеблю, и её трясло. — Он вырос на баржах! Он трижды вытаскивал утопающих из Лиффи! Даже пьяным он тонуть не умеет — он не умеет!

На похоронах Киллиан держал над ней зонт. Она плакала, отвернувшись от него, потому что другого плеча рядом уже не было. Надгробие он оплатил сам. Надпись выбрал тоже: «Лучший закройщик восточного Дублина». Кэтлин смотрела на эти слова и не могла избавиться от мысли, что отца погубил человек, который теперь изображает благодетеля.

В отцовской жестянке она нашла «ласточку» — его любимую тонкую иглу — и лоскут синей шерсти. Кэтлин сама сшила траурное платье и спрятала оба предмета в подкладке у сердца. Когда-то отец говорил: возьми с собой кусочек дома, и в чужом месте не потеряешься.

Сентябрь снял последнюю маску — вместе со свадьбой.

— Планы изменились, — сказал Киллиан за ужином, на котором впервые сидели гости. — Отложим до… — Он повёл бокалом в воздухе, как взвешивая слово. — До лучших рынков.

Гости ей понравиться не могли. Жирный мистер Мёртлоу из Манчестера с бриллиантовой булавкой в галстуке разглядывал её руки дольше, чем лицо, и спросил в упор:

— Дорогой Киллиан, уверен, что она переживёт дорогу?

— Она пережила меня, Джералд, — Киллиан улыбнулся. — Дорогу переживёт.

За столом засмеялись. Кэтлин сидела прямо, не опуская рук на колени. Слово «дорога» больше не имело отношения ни к свадьбе, ни к Парижу.

— У синдиката есть девушки в Ливерпуле и Глазго, — объяснил Киллиан после ужина. — Ты поедешь в Лондон. Мой племянник Джулиан давно тобой интересуется. Твой отец начал с трёхсот восемнадцати фунтов. Теперь сумму определяю я. Пора возвращать деньги — руками, лицом и всем, за что платят клиенты.

— Я не шлюха, — у неё больше не было голоса, остался хрип.

— Шлюха берёт деньгами и уходит, — он произнёс это терпеливо, как учат таблицу умножения. — Тебя возьмут статусом. Это дороже. И это навсегда, птичка. Клетка из денег не гнётся.

— Ты же говорил, что любишь меня. — Она произнесла это в огонь, не глядя. — На мысе. Ты сказал — навсегда.

Он погасил сигару.

— Я умею владеть, Кэтлин. И не собираюсь терять вложенное. Ты — лучшая сделка моего десятилетия.

В конце сентября она снова попыталась ударить его. Киллиан прижал её к стене за горло и держал, пока она не перестала сопротивляться.

— Запомни расценки, — сказал он, отпуская. — Побег — безымянный на левой. Враньё — мизинец на правой. Не заставляй меня повторять.

Он говорил спокойно. Кэтлин знала: это не блеф.

Три недели она притворялась.

Улыбалась экономке, гладила его рубашки, пила чай, когда он велел сесть рядом. Ночами ждала, пока он уснёт, и считала дни, деньги и шаги до воды.

Она понемногу брала наличные из его карманов. Заметила, где лежит ключ от ящика с её тетрадью, и дождалась, когда кабинет останется открытым.

В ночь побега лил дождь. Киллиан уехал в доки встречать гостей из Манчестера. Кэтлин забрала тетрадь и вышла через боковую калитку в чёрном траурном платье под плащом. Часы с изумрудами остались на запястье: их можно было обменять на дорогу.

До пристани она добралась, почти не замечая мокрых улиц. На чёрной воде покачивался паром на Холихед, в тумане светился трап. Сердце забилось с забытой, почти девичьей надеждой. Оставалось тридцать шагов.

Двадцать шесть.

Из-за штабеля вышел Мёрфи. Ещё двое отрезали дорогу к трапу. Кэтлин закричала, попыталась укусить схватившую её руку. Ей зажали рот и поволокли к машине.

Киллиана там не было. Ему даже не понадобилось приезжать.

Её привезли в пакгауз неподалёку от отцовской мастерской. Она узнала место по глухому гудку переправы — такому знакомому, что стало ещё страшнее. Мёрфи обыскал карманы, забрал деньги, а тетрадь швырнул следом в подвал. Кэтлин успела подхватить её прежде, чем захлопнулась дверь.

Щёлкнул массивный засов.

В темноте капала вода. Кэтлин нащупала стену, села и прижала тетрадь к груди.

Глава 5. Первая проба

Кэтлин сидела на холодном полу пакгауза, прижимая к груди тетрадь с эскизами. Она считала капли, падавшие из трубы, чтобы не думать о запертой двери.

Под утро вошёл Киллиан. Принёс лампу, термос и чашку, словно собирался позавтракать. Кэтлин отодвинулась к стене.

— Спала? — спросил он. — Нет? А я вот почти не сомкнул глаз. Думал, почему мы с тобой так и не научились понимать друг друга.

— Понимать? — Кэтлин хрипло рассмеялась. — Ты запер меня в подвале. Мне кажется, смысл твоего сообщения предельно ясен.

— Ты всегда умела ранить словом, птичка. — Он налил себе кофе. — Я предлагал тебе всё, а ты решила уйти. Это несправедливо.

— Несправедливо — покупать моего отца долгами, а потом называть это любовью. Не подходи ко мне.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть выбор, — произнёс Киллиан и поставил чашку.

— Выбор у меня есть. Я не соглашусь быть твоей собственностью.

Он поднялся и схватил её. Кэтлин упёрлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но за спиной была стена.

— Ты всё ещё не понимаешь, — сказал он. Кэтлин не ответила: она искала возможность освободить руку.

Она ударила его коленом, закричала. Никто не пришёл.

Позже память сохранила только обрывки: фитиль лампы, холод пола, попытку позвать на помощь. Он слышал её отказ и не остановился.

Когда всё закончилось, она лежала на боку, стараясь не двигаться. Киллиан поправлял манжеты. Он выглядел довольным, словно доказал что-то самому себе.

Кэтлин смотрела на полоску света под дверью. Впервые ей было безразлично, что он говорит: ни одно его слово больше не могло вернуть прежнюю веру.

Киллиан присел рядом и убрал мокрую прядь с её лица.

— А глаза-то живые. Не переживай, птичка. Первая проба всегда грубая.

Она смотрела на него, уже не пытаясь найти в его лице человека с набережной.

Он запер дверь. Кэтлин дождалась, пока стихнут шаги, и нащупала шов на подкладке платья. Отец оставил ей хотя бы это: иглу, которую никто не заметил при обыске.

Вечером дверь снова открылась.

Мёрфи принёс воду. Кэтлин лежала неподвижно, пока он не наклонился поставить бутылку, а затем бросилась к двери. Успела сделать несколько шагов по коридору, прежде чем он догнал её. Киллиан ждал у лестницы.

Ему даже не понадобилось бежать следом.

— За побег, — сказал он мирно, — у меня расценки, помнишь? Безымянный на левой.

Её избили и втащили в соседнюю кладовую. Поставили на колени. Киллиан присел перед ней, взял левую кисть и нашёл безымянный палец — тот, на который весной надел кольцо.

— Ты ведь носила моё кольцо именно здесь, — сказал он задумчиво. — Похоже, это место у тебя — для меня.

Кэтлин попыталась выдернуть руку. Он удержал и вывернул палец. Раздался сухой хруст. Она вскрикнула прежде, чем успела стиснуть зубы.

— Это за побег. Завтра — мизинец правой руки. А к вечеру приедут гости из Манчестера. Ты встретишь их тихой и послушной.

Киллиан поднялся, оставив её на полу.

Дверь захлопнулась. Засов. Тьма.

Кэтлин лежала, прижимая руку к груди. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Но сквозь боль пробивалась одна мысль — маленькая и острая, как игла. Она повторяла её про себя, стараясь услышать спокойный отцовский голос:

Он сказал: завтра. Значит, у тебя есть ночь. Одна. Больше их не будет.

Она заставила себя сесть. Из узкой щели под потолком тянуло наружным воздухом. У стены стояли мешки и ящики, пахло растворителем. На табурете осталась лампа. Рядом — спички, которыми Киллиан зажигал фитиль.

Иглой из подкладки она распорола край юбки и кое-как закрепила повреждённую кисть. Правой рукой работать ещё могла.

До угольного лаза пришлось добираться через складированные мешки. Снаружи его закрывала решётка; один край держался плохо. Кэтлин тянула, останавливаясь от боли, пока не образовалась щель. Нужно было ещё немного времени — и отвлечь людей за дверью.

Она посмотрела на лампу. Потом на тетрадь, которую прятала под платьем.

— Прости, па, — прошептала Кэтлин.

Пожар разгорелся быстрее, чем она ожидала. Дым заполнил кладовую, наверху закричали. Кэтлин кашляла, вжимаясь в пол у лаза. Когда открыли дверь, пламя уже перебралось на стеллаж.

Охранник заметил её и рванулся через дым. Кэтлин ударила его осколком разбитой лампы, вывернулась и протиснулась в щель. Металл рвал платье, больная рука цеплялась за край. Она тянула себя вперёд, пока не почувствовала на лице дождь.

На улице Кэтлин упала в грязь. За спиной грохнуло, из окна вырвалось пламя. Она поднялась, прижимая тетрадь к груди.

Горел склад Вэнса. Его товар. Место, откуда он не собирался выпускать её живой.

Она побежала.

Люди бежали к пожару. Кэтлин шла в другую сторону, вдоль воды, стараясь не смотреть на лица. У причала стащила с ящика рабочий бушлат и завернулась в него, пряча порванное платье.

У четвёртого причала стояло грузовое судно «Леди Розалин». На трапе курил пожилой матрос. Кэтлин подошла и спросила, куда они идут.

— Шербур. А тебе чего?

Она сняла с правого запястья подаренные Киллианом часы.

— Мне нужен корабль, — сказала Кэтлин. Голос сел, но не дрогнул. — До Франции. За это — часы. А если мало — у меня руки золотые. Я зашью вам все брезенты, какие найдутся на судне.

Матрос посмотрел на часы, потом на её перепачканное лицо и подвязанную левую кисть. Безымянный палец распух и лежал под неправильным углом.

— Паспорт есть? — спросил он наконец.

— Нет, — сказала она ровно. — Ни паспорта, ни бумаг. Но я умею работать, а возвращаться мне некуда. Возьмёте меня до Шербура?

Он оглянулся на зарево над пакгаузом. Прикрыл часы ладонью и кивнул в сторону сходней.

— До Шербура. Дальше сама. Пока сиди внизу и не попадайся никому на глаза.

Она кивнула и поднялась по трапу, придерживая больную руку. Позади над пакгаузом полыхало зарево. Впереди был трюм угольщика и неизвестность; имени для новой жизни она пока не придумала.

На третий день, перед заходом в Шербур, она заметила на старом ящике полустёртую фамилию: «О’Коннор». Долго смотрела, примеряя к себе.

— Кэтлин О’Ши останется в Дублине, — произнесла она вслух. Слова прозвучали непривычно, но впервые за много дней принадлежали только ей.

— А я буду Кейт О’Коннор. — Она повторила имя ещё раз, проверяя, способна ли произнести его без дрожи.

Впереди была Франция. Кейт ещё не знала, где найдёт работу и как получит документы. Зато теперь сама решала, куда идти.

Глава 6. Дым, шпильки и охота на призрака

Девять лет спустя. Париж

Парижский Марэ просыпался под дождём. В ателье на улице Тюренн пахло кофе, нагретым утюгом и свежераскроенным шёлком. Для посторонних это был дом моды Кейт О’Коннор; для неё — девять лет работы, ошибок и упрямства.

Кейт стояла у раскройного стола на четвёртом этаже и изучала платье на манекене. Линия талии была безупречна. Левое плечо — нет.

— Кто кроил плечо? — спросила она так спокойно, что практикант у двери немедленно спрятал ножницы за спину.

Кейт сняла булавку и одним движением поправила ткань.

— Плечо должно держать форму, а не просить у зрителя прощения. Перекроим.

Клиенты знали её как блестящего модельера. Они не знали, почему она всегда выбирает кресло лицом к двери и вздрагивает от определённого запаха мужского одеколона.

Кейт О’Коннор умела управлять ателье. Со страхом всё было сложнее.

Особенно тяжело было в тесном лифте рядом с человеком, от которого пахло табаком и кожей. Кейт понимала, что это чужой одеколон, но тело уже готовилось к удару. Для себя она заказывала духи в маленькой парфюмерной на острове Сен-Луи: ирис, мокрый камень и чёрную смородину — запахи, которым не было места в доме Вэнса.

В ресторанах она выбирала место у стены, замечала запасные выходы. Утром, прежде чем открыть мастерскую, прислушивалась к лестнице.

Кейт стряхнула пепел левой рукой.

Широкий перстень с чёрным ониксом прикрывал утолщённый сустав безымянного пальца. Журналисты называли украшение талисманом дома O’Connor. Кейт не возражала: пусть объясняют его как угодно, лишь бы не спрашивали её.

— Если ты ещё раз выдохнешь дым на лионский шёлк, — раздался голос Милли от двери, — я напишу научную работу о том, как один дизайнер пытался уничтожить собственную коллекцию.

— Обязательно со сносками, — не оборачиваясь, ответила Кейт. — И с посвящением моей безвременно погибшей нервной системе.

Милли вошла в зал с двумя стаканами кофе.

— Твою нервную систему похоронят последней. Сначала она доведёт до нервного срыва всех остальных.

Кейт забрала свой стакан.

— Вот за это я тебя и люблю: ты умеешь оскорблять человека с дипломом и без единого грамматического нарушения.

— А ты умеешь превратить просьбу о кофе в международный дипломатический кризис, — заметила Милли.

Милли отодвинула ножницы и устроилась у стола.

— Ты спала хотя бы три часа?

— Сон — изобретение слабаков. У меня зимний показ, байеры требуют двадцать эксклюзивных образов, швея испортила парчу. Но сейчас меня волнует не это.

Кейт погасила сигарету.

— Ты звонила Моро?

— Звонила. Четыре раза. Евгения взяла трубку на пятый, сказала, что Ника спит после процедуры, и отключилась.

— Она не спит. Она полтора месяца сидит в этой квартире и смотрит на свою ногу. А Васкес тем временем даёт интервью о тонкой душевной организации.

Кейт ударила ладонью по столу; тонкие иглы в игольнице вздрогнули. Милли не вздрогнула — только отодвинула кофе.

Кейт помнила свою первую парижскую зиму: каморку над мастерской мадам Рош, боль в руке, сырую подушку и потолок в разводах. Лежишь, слушаешь чужие часы — и этот потолок становится всем твоим миром. Восемьсот сорок евро долга и работа, которой едва хватало на еду. Тогда ей тоже советовали отдыхать и не торопиться.

Она выбралась. Теперь хотела вытащить Нику — и боялась опоздать.

— Ты видела вчерашний L’Équipe? Они уже делят её олимпийскую квоту. А она даже на сообщения не отвечает.

— Кейт, она с детства жила льдом. Сейчас ей больно встать с кровати. Нельзя просто приказать ей развеселиться.

— Можно хотя бы не оставлять одну. По этому предмету у меня диплом, профессор. И получен не в Сорбонне.

Милли внимательно посмотрела на неё. О первых месяцах во Франции Кейт почти не рассказывала, но иногда в разговоре прорывалось больше, чем она хотела.

— Поедем к ней, — сказала Кейт. — Дальше разберёмся.

— Какой план?

— Сегодня день рождения Ноа. Она ждёт нас у себя в Нёйи и просит привезти Нику хотя бы на полчаса. — Кейт сняла с рейла чехол с золотистым платьем. — Будет знакомая компания. И возможность говорить не только о лечении.

— Она на костылях. И в ортезе.

— Значит, заранее найдём ей удобное место. Там не обязательно танцевать.

Милли взяла телефон уточнить у Ноа, как подъехать ко входу. Кейт сложила платье, проверила чехол.

Она накинула кашемировое пальто, взяла ключи от машины — и замерла у окна.

Напротив стоял длинный чёрный автомобиль с британскими номерами. За рулём сидел человек в фуражке.

Кейт почувствовала, как похолодел затылок. Она попыталась разглядеть заднее сиденье, но стекло отражало дождь.

Машина стояла ещё несколько секунд.

Потом тронулась и скрылась за углом.

— Что там? — Милли подошла ближе.

— Показалось. Поехали.

Кейт повернула кольцо камнем наружу и отошла от окна.

В лифте вспомнила: позавчера в ателье приходил мужчина с ирландским акцентом. Спросил, когда бывает хозяйка, и ушёл без визитки.

— Сначала к Нике, — сказала она, уже скорее себе.

Но, выйдя на тротуар, всё же посмотрела в сторону исчезнувшей машины.

Глава 7. Национальное достояние

На звонок Ника не открыла. Кейт воспользовалась запасным ключом — когда-то подруга сама настояла, чтобы он у неё был.

Ника сидела на диване в отцовской рубашке. Сначала сказала «нет», потом потребовала оставить её в покое. Кейт села рядом и показала платье.

— Полчаса, Моро. Захочешь домой — уедем.

На сборы ушло два часа. Золотистый шёлк скрыл ортез, но не усталость Ники. Кейт проверила, не мешает ли подол костылям.

Поправляя туфлю на здоровой ноге, она тихо добавила:

— Если кто-то сегодня посмеет посмотреть на тебя с жалостью — этот человек ослепнет от собственной неполноценности.

У Ноа в Нёйи-сюр-Сен уже собрались гости.

В зеркальной воде бассейна отражались огни и лица. На террасе играл квартет, от жасмина тянуло сладостью, смешанной с дорогим парфюмом гостей. Кейт привычно отметила проходы между столиками и свободное кресло у стены.

Она шла рядом с Никой, придерживая чехол с верхней одеждой. Милли замыкала их маленькую процессию с лицом профессора на защите диссертации.

Гости обернулись. Кто-то поспешил навстречу, потянулся обнять:

— Ника, ты невероятная!

— Боец! Мы знали, что ты вернёшься!

— Богиня, просто богиня!

Ника улыбалась и отвечала. Только пальцы слишком крепко сжимали рукояти костылей.

Кейт хотелось разогнать всех, кто ещё месяц назад обсуждал, закончилась ли карьера Моро. Но Ника сама выдерживала эти приветствия, и вмешиваться без просьбы было бы ещё хуже.

Ноа в алом платье обняла её осторожно и что-то сказала на ухо. Ника впервые улыбнулась по-настоящему. Кейт смогла выдохнуть.

Она повернулась к Милли:

— Начинаем. Бухгалтеров и маркетологов — тебе. Мне оставь глупых и красивых. С глупыми я работаю быстрее.

Операция по зачистке кошельков вечера началась безупречно.

Милли поймала директора по маркетингу у устричного стола и за шесть минут не дала ему вставить ни слова. Показала на планшете проект фонда Ники: занятия для детей из пригородов, коньки, оплата тренеров. На возражение о бюджете у неё нашлась ещё одна таблица.

— Это можно сделать совместным проектом, месье. Фонд берёт на себя организацию, клуб — финансирование и публичную поддержку. Ваше имя будет в отчёте. Рядом с результатом, которым приятно гордиться.

Директор согласился обсудить договор на следующей неделе.

Кейт выбрала другой подход.

Она настигла у бассейна молодых нападающих — тех, что помоложе и поглупее, — и в течение десяти минут вынула из них обещания, как вынимают зубы: быстро и без наркоза.

— Малыш, твой трансфер стоил девяносто миллионов? — Она щёлкала ногтем по хронометру юного форварда. — А каток для тридцати детей в Сен-Дени стоит дешевле твоих часов. Не позорь трибуну, купи детям коньки. Будешь фигурировать в отчёте — а это почти как забить в дерби, только никто не отнимет за офсайд.

— А… а это даёт бонус к скорости? — честно спросил форвард.

— Даёт бонус к бессмертию, — отрезала Кейт. — Записывайся, пока я не передумала быть доброй.

Форвард записался и попросил селфи. Кейт велела сначала посмотреть в камеру, а не ей в декольте.

Милли, поймав её взгляд через зал, подняла большой палец. На планшете у нее уже висело триста двадцать тысяч обещаний.

А потом Кейт увидела то, от чего у нее свело пальцы.

В лаунж-зоне стоял Лео Васкес. Вокруг смеялись модели, а он пил минералку и будто не слышал разговора.

Кейт невзлюбила его ещё по рассказам о Нике. Теперь рассматривала настороженно: слишком красив, слишком уверен, слишком легко все вокруг стараются ему понравиться.

Но стоило Нике пройти мимо, как он перестал слушать совсем.

Лео крепче сжал бокал. Их взгляды встретились, и Кейт увидела, как Ника сбилась с шага. На секунду — достаточно, чтобы понять: между ними далеко не всё закончено.

— Профессор, засеки время. Тут сейчас рванёт.

— Ставлю двести, что не сегодня. Упрямство замедляет реакцию.

Пока Милли убирала планшет, Кейт заметила у бассейна широкую спину. Мужчина в чёрном костюме стоял вполоборота к собеседнику. Плечи такой ширины следовало вносить в градостроительный план. Пиджак сидел хорошо, но такие плечи заслуживали другого кроя. У Кейт профессионально зачесались руки.

Внизу, под пиджаком, угадывалась ягодичная архитектура национального масштаба.

Она подошла и сказала в эту спину:

— Ну наконец-то. Я весь вечер искала главную задницу этого города. Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего, красавчик? То, что ты стоишь спиной. Это единственная твоя поза, в которой ты ещё не проиграл.

Молодой форвард рядом поперхнулся.

Мужчина обернулся. Тёмные волосы, щетина, подбородок с ямочкой. Кейт привычно отметила линию плеч — и задержалась на лице дольше, чем собиралась.

Карие глаза смотрели на неё с откровенным изумлением. Потом в них появилась улыбка.

Он открыл рот, закрыл и снова посмотрел на неё. Двухметровый защитник стоял как семиклассник у доски, у которого спросили про интегралы.

Кейт была в чёрном атласном смокинг-платье собственного дизайна, с точно выверенной линией декольте и без лишних украшений. Распущенные рыжие волосы вспыхивали медью под люстрами; на пальце темнел оникс. Она чуть подняла подбородок, давая ему время справиться.

— Так, — наконец выдавил Марко сипло. Сглотнул. Попробовал снова: — Так. Повторите. Пожалуйста. Я не расслышал, у меня кровь отлила… вообще ото всего.

Кейт моргнула. Раз. Два.

Кейт неожиданно захотелось рассмеяться. Это не входило в план: она собиралась добиться пожертвования и уйти.

— О, — она восстановила самообладание за полсекунды, задрав подбородок. — Он ещё и разговаривает. Я думала, у тебя внутри свисток, газон и банковская ячейка.

— Я Марко, — он протянул руку. Рука была размером с её голову. — Центральный защитник. И я, кажется, только что влюбился в женщину, которая оскорбила мою задницу. Это вообще нормально?

— Для твоего уровня интеллекта — да. — Кейт не дала себе права замедлиться. Ни на секунду. — Кстати о заднице: такие активы приличные люди не выпускают на вечеринки без охраны и таблички «не трогать руками». Хорошая новость: я коллекционирую таблички.

Вокруг них начал собираться круг зрителей. Парни из команды уже подвинулись, предвкушая шоу: Дюран — против рыжей королевы кутюра.

Марко расхохотался — громко, запрокинув голову. В этом смехе было столько наглого, солнечного веселья, что Кейт сама улыбнулась и немедленно постаралась придать лицу прежнее выражение.

— Ну вы даёте, мадам дизайнер, — он вытер глаз. — Ладно, я проиграл первый тайм. Кто вы вообще такая?

— Кейт О’Коннор. Модный дом. А центральным защитникам разрешено интересоваться чем-нибудь, кроме мяча? Или размышления мешают вовремя врезаться в соперника?

Он наклонился ближе, понизив голос:

— Вы недооцениваете мой внутренний мир. На прошлой неделе набрал семьдесят девять в тесте на IQ. Тренер назвал меня кандидатом наук. Для нашей линии обороны — почти профессор.

Кейт прикусила щёку, чтобы не засмеяться.

— Завтра закажу передовицу: защитник сборной считает до восьмидесяти без помощи пальцев на ногах. Париж рукоплещет своему герою.

Марко посмотрел ей в глаза.

— Моих баллов хватит, чтобы понять: вам любопытно. Поэтому предлагаю второй тайм провести вместе.

Форвард за спиной Марко уже хрюкал в кулак.

Кейт протянула планшет:

— Раз уж ты защитник — защищай. Фонд Ники Моро. Катки для детей из трущоб. Твои деньги превращаются в детей на коньках. Красивый обмен. Подпись.

Марко посмотрел на планшет. Потом на нее. Потом опять на планшет:

— А что я получу?

— Мою благодарность. Это дороже.

— А если я подпишу прямо сейчас, не глядя?

— Тогда моя благодарность будет сопровождаться оскорблением. Так привычнее.

Он подписал, не читая. Кейт потянулась забрать его и чуть не коснулась руки Марко. От него пахло свежестью и травой после дождя. Она отдёрнула руку слишком резко. Марко заметил, но не стал перехватывать её ладонь.

— Пригласи на показ, — сказал он тихо. Не командным, не развязным тоном. Очень тихо. — Я буду ходить по твоему подиуму. В чем скажешь. Хоть голым.

— Заявка принята. — Кейт отступила на полшага, и голос её снова стал шелково-убийственным. — Но предупреждаю, защитник: я измеряю мужчин сантиметровой лентой, а потом шью их под себя. Тебя я шить не возьмусь. Ты не лекало — ты природная катастрофа. Их не шьют. Их переживают.

Она забрала планшет и развернулась — медно-рыжие волосы взметнулись над плечами. Алые подошвы мелькали в толпе, пока она шла к Милли, стараясь не оглядываться.

Марко смотрел ей вслед.

— Дюран, — форвард тронул его за локоть. — У тебя лицо, будто тебе дали золотой мяч.

— Ло, запомни этот вечер. Я, кажется, понял, зачем люди ходят в церковь.

— Что?

— Благодарить. — Он посмотрел вслед рыжей королеве и добавил, уже совершенно серьёзно, отчего Ло стало не по себе: — Я женюсь.

В машине, уже на выезде из Нёйи, Милли сверилась с планшетом:

— Два миллиона четыреста тысяч обещанных пожертвований, предварительная договорённость с клубом и сорок три подписки на рассылку. Завтра всем напомню. Пока не передумали.

— Пиши ещё. — Кейт смотрела в окно на мокрый Париж, и пальцы её машинально поворачивали оникс на пальце. — Добавь пункт: фонд пополнился одной утерянной выдержкой. Инвентарный номер — центральный защитник, примерно сто кило, опасен.

— Зафиксирую в разделе «форс-мажоры». — Милли надела очки. — Прогноз?

— Никаких прогнозов, — отрезала Кейт и отвернулась к стеклу, где в темноте плыли огни. — Красивые мужчины с большими руками — это стихийное бедствие. А я, профессор, пережила уже одно наводнение. Больше не хочу.

Милли промолчала. Кейт всё ещё крутила оникс на пальце, вспоминая, как близко оказалась его рука.

Ника решила остаться ещё ненадолго. Ноа обещала отвезти её домой. Уже уходя, Кейт увидела, что подруга снова смотрит в сторону Васкеса.

Глава 8. Вечер, когда пахло бедой

Через несколько дней фонд Ники Моро проводил благотворительный ужин в «Крийоне».

Кейт приехала за два часа и занялась рассадкой под тяжёлыми хрустальными люстрами. Между банкиром и его бывшей женой посадила примадонну Оперы — пусть найдут новую тему для спора. Несколько прежних спонсоров в последний момент отказались от столов, и Ника ждала полупустого зала. Кейт ничего не объясняла: поправила ворот её бархатного платья, проверила шов на плече и велела не хоронить вечер раньше времени.

— Ника, дыши, — тихо шепнула стоявшая за спиной Милли, осторожно коснувшись её локтя. — Твоя ценность не измеряется трусостью корпоративных юристов.

Кейт ничего не сказала. Она лишь молча шагнула вперёд и с силой толкнула тяжёлые позолоченные створки.

За дверями шумели голоса, звенели бокалы. Ника остановилась.

Свободных столов не было.

На местах, обычно занятых банкирами и застройщиками, сидели люди, которых Ника знала совсем по другим поводам.

За тремя большими столами собрались футболисты «ПСЖ» и несколько их друзей из сборной. Золотые запонки, ослабленные бабочки, непривычно строгие смокинги — и совершенно непротокольный смех. Марко перешучивался с полузащитниками, а молодые нападающие уже рассматривали аукционные карточки.

Ника медленно повернула голову к Кейт. Глаза фигуристки были круглыми:

— Что… что они здесь делают? Откуда они вообще узнали про этот ужин?!

— Пока ты на дне рождения Ноа изображала айсберг, мы с Милли работали. Она объясняла пользу партнёрства с фондом, я собирала обещания. А когда банкиры отказались, напомнила Марко о его подписи.

— И? — выдохнула Ника.

— Он написал в клубный чат. Парни выкупили свободные столы за сорок минут. Так что расправь плечи, Моро. Эти гости точно понимают, зачем детям коньки.

Ника ещё раз посмотрела на зал. Потом сжала руку Кейт так крепко, что та на секунду забыла следующую шутку.

К сцене Ника подошла уже без прежнего выражения обречённости. По сравнению с вечером у Ноа ей стало легче передвигаться, но трость она пока не выпускала из рук.

Она опиралась на трость, но говорила без бумажки. Об отце. О холодных катках в пригородах. О детях, которые вырастают из коньков раньше, чем родители успевают накопить на новые.

Когда она закончила, футболисты поднялись первыми. Марко и остальные игроки хлопали так, что звенели хрустальные фужеры. Следом встал остальной зал.

Милли подошла к Кейт с планшетом.

— С учётом подтверждённых обещаний с вечера Ноа — три миллиона сто тысяч. И аукцион ещё не начался.

— Понимаю. Поэтому предложи ректору брать пример с футболистов. — Кейт скользнула взглядом по залу. — Кстати, где наш раздел «форс-мажоры»?

— Правый фланг. Третий стол от сцены. Не отрывай от него взгляд дольше шести секунд — по моим наблюдениям, при большем контакте у него падает IQ, а у тебя учащается пульс. Я засекала.

— Профессор, ты уволена.

— Я работаю бесплатно. Уволить меня невозможно. Только игнорировать, а это уже восемь лет безуспешно.

Кейт пошла на правый фланг — демонстративно, с бокалом шампанского и лицом таможенника, обнаружившего контрабанду.

Марко откинулся на спинку стула. Увидел Кейт и улыбнулся ещё до того, как она подошла.

— Господа, спрячьте кошельки. К нам идёт финансовое оздоровление чужих счетов.

Кейт поставила бокал на стол рядом с ним и наклонилась:

— Дюран, от твоего взгляда у меня уже мнётся шёлк. Если хочешь помочь — держи в руках аукционную табличку.

Он перевёл взгляд с её выреза на лицо. Улыбка стала шире.

— Кстати, мальчики, — добавила Кейт, повернувшись к остальным. — Перед вами чудо медицины: мозг центрального защитника до сих пор в заводской упаковке. Ни одной мыслительной травмы за тридцать лет.

Стол взревел. Один из полузащитников поперхнулся шампанским.

— Знаете, что мне нравится в вас, мадам? Вы оскорбляете меня с таким вниманием к деталям, будто давно присматриваетесь.

— Я проверяю только то, чем планирую пользоваться, — парировала Кейт, и сама услышала, как фраза вылетела слишком на грани.

Марко медленно выпрямился.

— Планируете пользоваться?

— Мадам, вы только что признались в этом при свидетелях. Я оборонительный игрок, но такую атаку пропустить не могу.

— Успокойся, гладиатор. Я имела в виду твои связи. Мне нужны твои спонсоры для фонда.

— Связи, — повторил он. — А взгляд был совсем не деловой.

— Марко, — один из молодых полузащитников наклонился через стол с чисто спортивным интересом, — она тебя уничтожает. Может, подсобить?

— Сиди, Тьери. — Марко даже не повернул головы, не отрывая от неё глаз. — Это не уничтожение. Это флирт. Просто она делает это с применением спецсредств.

— С применением чего? — Приподняла бровь Кейт.

— Шпилек. Твоих. Они с алой подошвой — я заметил ещё на вечеринке Ноа. Это что, фирменный знак?

— Это система наведения, — спокойно ответила Кейт. — Куда каблук — туда и смерть.

Полузащитники притихли, ожидая продолжения. Кейт заметила поднятый телефон и выразительно посмотрела на его владельца. Телефон исчез.

— Ладно. — Марко поднялся.

Она отступила, освобождая ему место. Марко оказался так близко, что пришлось поднять голову.

— Спорим? Если моя ставка сегодня окажется самой высокой на аукционе — проведёшь со мной час. Место выберу я. Только разговор и прогулка, без сюрпризов, от которых придётся отбиваться. Слово даю.

— А если я перебью?

— Тогда я пришлю в твой модный дом самые большие цветы, какие продаются во Франции, с запиской, что признаю поражение. Публично. При прессе.

— Принято, гладиатор. Только готовь деньги: я, в отличие от твоей задницы, привыкла ставить рекорды.

Она ушла к своему месту. За спиной Тьери прошептал: «Дюран, она опять сказала про твою…»

— Я слышал. Всё слышал. Следи лучше за торгами.

Аукцион начался с ужина в «Мирабель».

Кейт подняла цену, а потом принялась дразнить двух наследников по соседству: заявила, что шеф наверняка подаст им одни оливки. Один из них немедленно перебил её. Лот ушёл за двести двадцать тысяч.

Когда объявили тренировку с Лео для двенадцати детей фонда, Марко предложил четыреста тысяч. Васкес с места пообещал заставить его лично таскать инвентарь. Зал рассмеялся, а распорядитель повторил сумму.

Затем объявили закрытый показ дома O’Connor для двоих — главный лот вечера.

Банкир предложил сорок тысяч. Кейт подняла до пятидесяти: если выиграет, подарит места студентам школы моды. Инвестор у сцены назвал семьдесят. Ещё одна ставка — девяносто. Банкир поднял до ста десяти.

И тут с правого фланга поднялась рука Марко.

— Триста.

Зал зашумел. Кейт медленно повернула голову. Он смотрел прямо на неё — через весь зал, через люстры, через канделябры, — и глаза его смеялись.

Кейт подняла руку — триста пятьдесят.

— Пятьсот, — объявил Марко, не мигая.

— Шестьсот, — ответила Кейт, уже не глядя на планшет.

— Семьсот пятьдесят, — сказал Марко. — И сто тысяч дополнительно в фонд. Вне торгов.

Распорядитель повторил ставку и оглядел зал. Кейт не подняла табличку. Молоток опустился под аплодисменты.

Она смотрела на Марко, не зная, смеяться или злиться. Он перебил её без тени сомнения — и теперь ждал, когда она признает поражение.

Под аплодисменты он подошёл и наклонился к её уху:

— Час, О’Коннор. Где и когда — сообщу завтра.

— Я не проиграла, защитник, — прошипела Кейт ему в ухо, и от его дыхания на её шее побежали мурашки, которые она ненавидела всей душой. — Ты просто купил право быть рядом со мной на один час дольше, чем я рассчитывала. Это называется «переплата». В моём мире за такое увольняют.

— В моём мире это удачное вложение. Спокойной ночи, рыжая.

Он вернулся к команде. Кейт слышала смех и поздравления, пока Милли не забрала у неё пустой бокал.

Домой она вернулась в час ночи — одна, оставив Милли собирать чеки.

В пентхаусе на бульваре Сен-Жермен она не включила свет. Прошла в спальню, сбросила туфли, села на край кровати — и сидела так, в темноте, пятнадцать минут, слушая тишину.

Потом встала и подошла к зеркалу.

— Один час, Кейт. Ты бываешь на совещаниях дольше.

Сравнение не помогло. На совещаниях она не думала о том, как собеседник дышит у её уха.

Она почти ничего не знала о Марко. Ни что скрывается за шутками, ни каким он бывает, когда ему отказывают. И всё равно ждала обещанного сообщения.

Утром в ателье доставили корзину тёмных орхидей с открыткой, исписанной неровным мужским почерком:

«Мой час — в субботу, 19:00. Форма одежды — та, в которой ты свободнее всего. Марко. P.S. Я загуглил, что такое переплата. Отлично, я согласен».

Кейт прочитала открытку трижды.

Улыбнулась — впервые за день по-настоящему, без яда, просто губами.

А потом взяла телефон и набрала Милли:

— Профессор. Мне нужен анализ. Есть ли в природе мужчина, который одновременно идиот, обаяние и стратегическая угроза?

— Есть. Подписал твой планшет на дне рождения Ноа. Подозреваю, прогноз неблагоприятный: тебе хочется встретиться с ним снова.

Кейт сбросила вызов.

Кейт подошла к отложенному чёрному атласу. Погладила ткань и взяла мел. На бумажной бирке написала: «Для субботы». Потом зачеркнула и вывела: «Для него».

Глава 9. Час, украденный у судьбы

В субботу Кейт проснулась в пять утра — раньше будильника, раньше уборщицы, раньше чаек над Сеной.

Она лежала, глядя в потолок, и думала о платье. Оно было почти готово. Именно это и раздражало: придраться к работе больше не получалось.

За тридцать один год Кейт научилась выбирать одежду для любого случая. Но фраза «та, в которой ты свободнее всего» спутала все расчёты.

Свободнее всего. Он даже не представлял, что спрашивает. Свободнее всего Кейт было в краденом бушлате в трюме угольщика — и туда она его не пустит.

— Ты вторую ночь шьёшь что-то чёрное, — сообщила Милли в полдень, наблюдая, как Кейт колдует в ателье над куском чёрного атласа. — Мой анализ: чёрное — это доспех. Ты собираешься на свидание в доспехах.

— Это не свидание. Это операция по изъятию часа.

— Тогда почему ты трижды переделала молнию?

— Потому что молния кривая, а не потому что…

— Кейт, ты уже трижды перепорола совершенно нормальную молнию. Я наблюдала такое только перед собственной защитой, когда ты боялась, что я опозорю твоё платье. — Милли взяла сумку. — Ладно, уезжаю. И надень подходящие трусики. На случай форс-мажора.

— Уйди.

Милли ушла с довольным видом.

Перед выходом Кейт остановилась у зеркала.

— Один час, — напомнила отражению. — Поговоришь. Поблагодаришь за фонд. Уедешь.

План звучал безупречно. Почему же для него понадобились две ночи за шитьём?

В 18:55 у ателье коротко просигналила машина.

Кейт вышла.

На улице уже стемнело. В свете витрины чёрный атлас мягко блестел. За две бессонные ночи Кейт сама сшила платье-футляр с открытой спиной, высоким разрезом и воротником-стойкой, упрямо прикрывавшим горло. Губы накрасила цветом спелой вишни, волосы оставила распущенными. Накинула пальто, но застёгивать не стала.

Марко стоял у капота. Увидев её, выпрямился.

Он не свистнул, не отпустил шутку. Просто смотрел, забыв поздороваться. Кейт вдруг потеряла заготовленную реплику.

Она подошла и поправила ему бабочку. Задержала пальцы у воротника чуть дольше необходимого.

— Рот закрой, — сказала она вместо приветствия. — Ты не на разминке.

— Не могу. О’Коннор, против такого должны быть конвенции. Тебя нужно перевозить на бронированной платформе.

— Хорошо, что приехал ты. Платформа уже здесь. — Она отступила прежде, чем он успел коснуться её талии. — Поехали. Час начинается, когда закроется дверь.

— Час, — повторил он, открывая ей дверцу, и пробормотал себе под нос: — Этого хватит ровно на то, чтобы влюбиться окончательно. Прекрасно. Я хоть помру счастливым.

Она сделала вид, что не слышала.

Машина у него оказалась неожиданной — старый, ослепительно-жёлтый пикап, отреставрированный до состояния игрушки, пахнущий кожей и травой. Кейт подняла бровь:

— У тебя многомиллионный контракт. Почему я еду в овощной телеге?

— Потому что «овощная телега» — единственная машина, которую я купил сам, до первого контракта. Я её не продам, — он влез на водительское сиденье, и кабина качнулась. — А ещё у неё широченные сиденья, и в них помещаются мои колени. И ещё она жёлтая. Как твоё настроение, когда тебя не кормят.

— Моё настроение сегодня прекрасное. Я спала двенадцать часов.

— Не похоже. — Он вырулил на бульвар. — И сумку ты держишь так, будто я собираюсь её отобрать.

— Я не нервничаю.

— Хорошо. Тогда можешь хотя бы устроиться удобнее. Я тебя не съем.

— Я не боюсь, что ты меня съешь. — Кейт смотрела в окно на проплывающий Париж. — Я боюсь, что тебе понравится.

Марко покосился на неё. Улыбка стала мягче.

— Постараюсь пережить.

Кейт отвернулась к окну и поправила воротник. На светофоре заметила его взгляд, но когда зажёгся зелёный, Марко снова смотрел на дорогу.

Она спрятала дрожащие пальцы под пальто. Никак не могла понять, что тревожит сильнее: его внимание или собственное удовольствие от него.

Когда машина свернула к знакомой огромной чаше, Кейт поняла, куда они приехали.

«Парк де Пренс».

Стадион был пуст — по крайней мере, так казалось сверху. Марко припарковался, вынул из кузова огромную сумку, повесил её на плечо и посмотрел на её шпильки с выражением большой печали:

— Каблуки придётся снять.

— Ни за что.

— Ты ими проткнёшь газон. А я обещал смотрителю вернуть всё в целости, включая тебя.

— Что ты собираешься делать на пустом стадионе, защитник? Играть со мной в футбол? Я не умею.

— Тогда начнём с разговора. А там посмотрим.

Охранник пропустил их через служебный вход. Марко нёс сумку и её пальто. Кейт шла по тоннелю, прислушиваясь к непривычной тишине там, где ожидала гул трибун.

Поле было освещено, трибуны оставались тёмными. Высоко над ними хлопал флаг. Кейт остановилась у выхода из тоннеля: без зрителей стадион казался ещё больше.

— Зачем ты привёл меня в свой храм?

— Здесь я хотя бы знаю, что делать. Обычно. — Марко поставил сумку. — Когда впервые вышел на это поле, так испугался, что забыл, куда бежать. Мне было девятнадцать. Тренер потом сказал: хорошо, что номер на спине, иначе не узнал бы меня по игре.

— Прекрасная история для нашего первого свидания, — сухо сказала Кейт, снимая туфли и держа их за задник. — Ступай, я иду.

Она ступила на газон — и ахнула.

Трава холодила ступни. Кейт осторожно перенесла вес с пятки на носок, потом сделала ещё шаг. Без каблуков всё ощущалось иначе — даже расстояние до Марко.

— Ну как? — Марко стоял рядом, тоже босиком, закатав брюки.

— И ты до сих пор волнуешься, когда выходишь сюда?

— Перед важным матчем — всегда. — Он достал мяч. — Предлагаю обмен: ты пробуешь играть, я отвечаю на любые вопросы. Но если замёрзнешь — уходим. Договорились?

— Опасное предложение. Я задаю вопросы не хуже, чем шью.

— Начнём с простого, — он поставил мяч на точку и отступил на шаг. — Забей пенальти.

— Я модельер, а не форвард.

— Поэтому ворота пока пустые, — ответил Марко.

Она встала перед мячом. Отошла на два шага. Разбежалась — и ударила.

Мяч прошёл далеко от стойки и покатился к рекламному борту.

— Уверенный удар, — оценил Марко. — С направлением ещё поработаем.

— Ты сказал «бей». Про направление в инструкции ничего не было.

Он сбегал за мячом. Кейт поставила туфли на край дорожки.

Вернувшись, Марко задержался напротив неё. Кейт стояла босиком у линии штрафной и стряхивала с подола прилипшую травинку.

— Кейт, — сказал он.

— Что?

— Проверяю, что ты существуешь. А теперь давай поменяемся.

Кейт встала между стойками. Марко отошёл с мячом на несколько шагов.

— Что ты собираешься делать? — насторожилась Кейт.

— Легко качну мяч в твою сторону. Попробуй поймать.

— Марко. Я не вратарь. Я вообще не понимаю, как это работает.

— У нас равные условия. Я тоже не понимаю, что делать рядом с женщиной, которая красивее меня.

— Сейчас? Разве я не красивее тебя всегда?

— Всегда. Но сейчас ты ещё и в моих воротах. — Он положил мяч. — Правее от тебя. Не бросайся, просто шагни.

— А если поймаю?

— Получишь право хвастаться до конца вечера.

Он несильно подбросил мяч ногой.

Кейт шагнула в сторону, прижала мяч к груди и, потеряв равновесие, села на траву. На секунду застыла. Потом подняла голову.

— Я поймала! — крикнула она с земли в небо. — Марко! Я первая женщина, которая поймала твой удар в этих воротах, и я требую официальной записи в истории клуба!

Марко присел рядом.

— Не ушиблась?

— Нет. А вот ты волнуешься. — Она положила ладонь ему на грудь. Сердце под рубашкой билось быстро. — Это всегда так или я особенная?

— Особенная, — выдохнул он.

— Знаю. — Кейт убрала руку и поднялась, придерживая подол. — Вставай, защитник. Люди смотрят.

— Здесь нет людей.

— Есть я. И мне неудобно смотреть на тебя сверху вниз.

Он встал. Кейт видела, как он старается не приблизиться, и ей захотелось проверить, надолго ли хватит этой выдержки.

Она протянула мяч, но не выпустила, когда Марко потянулся за ним. Подошла ближе и спросила вполголоса:

— Скажи мне, капитан. Когда ты сегодня утром завязывал бабочку… ты думал о том, как я расстегну её зубами?

Мяч упал на газон. Он даже не заметил.

— Кейт, — голос у него сел до утробного рыка, того самого, от которого она тогда, в ателье, заныла ниже живота и выгнала его взашей. — Не надо.

— Что — не надо? — Она подняла лицо, невинное, как у херувима с судимостью. — Я спросила про бабочку.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Не говори таких вещей, если… — Он сглотнул, кадык дёрнулся вверх-вниз. — Если не собираешься делать.

— А если собираюсь?

— Кейт.

— Марко, — она обвела руками стадион, и чёрный атлас заскользил по её телу, как вода. — Пустой стадион. Твои ворота. Час, который ты купил. На что, ты думал, я его потрачу?

И он сорвался.

Одно движение — и её спина встретилась со штангой, холодной, шершавой, обтянутой сеткой, а он впечатал ладонь в штангу над её головой, отгородив её от всего мира. Вторая рука нашла её талию — не сжимая, просто лежала, обжигая через атлас. Он навис над ней весь — два метра шума и крови, — и она услышала его дыхание: рваное, хриплое, с перебоями, как у бойца между раундами. Он дрожал. Этот огромный, несокрушимый, ломающий носы миллиардер дрожал всей своей тушею, как натянутая струна, и штанга за её спиной мелко звенела от этой дрожи, переданной через его руку.

— Посмотри на меня, — попросил он хрипло.

Она подняла глаза. Большие карие зрачки плыли в белках, как два опьянённых солнца. Лицо — растерянное, голодное, молодое, беззащитное, — лицо человека, который стоит на краю крыши и не помнит, как его сюда занесло.

— Кейт, — прошептал он, и её имя в его рту прозвучало как молитва, как извинение, как предупреждение. — Скажи нет. Скажи нет — и я отойду. Я обещаю. Скажи нет.

И вот здесь, на краю, в миллиметре от его губ, — а они уже были так близко, что она чувствовала их жар, — внутри Кейт что-то щёлкнуло и встало на предохранитель. Старое, дублинское, с холодными пальцами и запахом подвала. Нельзя. Нельзя позволять. Позволишь один раз — и всё, ты снова в подвале, только теперь подвал называется по-другому.

Она не сказала «нет».

Она сделала лучше.

Когда его губы наконец, потеряв счёт миллиметрам, наклонились к ней — она не отстранилась. Она подалась навстречу, приоткрыла губы, позволила ему поверить, услышала, как он выдохнул дрожащий, счастливый звук, — и в то мгновение, когда их рты соприкоснулись, впилась зубами в его нижнюю губу. Не игра. Не флирт. По-настоящему, со всей ярости девяти лет и одного подвала, — так, что он хрипло рявкнул и отдёрнулся, прижав ладонь ко рту.

Между его пальцами блеснула тёмная бусина.

Кейт осталась у штанги, сжав руки за спиной, чтобы спрятать дрожь. Хотелось извиниться, но вместо этого вырвались совсем другие слова:

— Даже не мечтай. Я никогда не буду твоей. Смотреть — можно. Трогать — нельзя.

Тишина стояла такая, что было слышно, как на дальней трибуне хлопает флаг.

Он посмотрел на кровь на пальцах. Кейт приготовилась к злости и отступила ещё на полшага.

Марко отошёл сам.

— Сказать словами было бы достаточно, — произнёс он. Потом попытался улыбнуться. — Губа мне ещё нужна. Я ею разговариваю.

— Я не… — Кейт остановилась. — Прости.

Он кивнул, достал из сумки салфетку и прижал к губе. Не спрашивал, что с ней случилось, не требовал продолжения.

Она смотрела, как на белом проступает красное.

— Больно?

— Терпимо. Но следующий раунд без зубов. Если он вообще будет.

Марко убрал салфетку и поднял мяч.

— И что теперь? — спросила она.

— Можно просто поиграть. Не на спор.

Он отступил с мячом к середине поля, оставляя ей выбор.

Кейт помедлила, потом пошла за ним.

Марко оглянулся, подбросил мяч и поймал. Когда она попыталась отнять, увернулся и побежал, нарочно замедляясь.

— Ты чёртова гора мяса! — взревела Кейт и понеслась за ним. — Стой на месте!

Они гоняли вдоль штрафной. Марко комментировал собственные финты: «Дюран принимает, Дюран разворачивается, Дюран рискует жизнью». Кейт хватала его за рубашку, промахивалась, ругалась и пробовала снова. На атласе остались зелёные пятна. Она заметила — и впервые за вечер не стала ничего поправлять.

У бровки она поймала его за рукав. Марко поднял руки и сел на траву.

— Сдаюсь, — сказал он. — Ты быстрая. Ты самая быстрая…

И тут Кейт рассмеялась.

Смех вырвался неожиданно. Кейт села рядом, закрыла лицо ладонями и смеялась до слёз. Мокрые медные пряди падали на щёки, она убирала их и снова не могла остановиться. Несколько минут назад ей казалось, что она всё испортила. Теперь Марко лежал на газоне и жаловался, что нападение на защитника останется без карточки.

Когда Кейт наконец отняла ладони от лица, он уже молчал и смотрел на неё.

Кейт выдохнула, справляясь с последними всхлипами смеха, и встретила его взгляд.

— Что? — она смазала со щеки смеховую слезу, и голос её вдруг стал неуверенным. Первый неуверенный голос за вечер. — Что смотришь?

— Ты совсем другая, когда смеёшься.

— Осторожнее. Сейчас договоришься до комплимента.

— Это он и был.

Она отвернулась, всё ещё улыбаясь.

— Милли говорит, я однажды смешно храпела. Это было восемь лет назад. Можешь запросить свидетельские показания.

— Мне и своих впечатлений хватит.

Первые капли упали ему на лицо.

Дождь быстро усиливался. Марко встал, подхватил сумку.

— Пошли под трибуну!

— Подожди. — Кейт запрокинула голову. — Я всё время от него бегу. От машины к двери, от двери к машине. Забыла, как это — просто постоять.

Он остановился рядом, не касаясь её.

Капли стекали по лицу и открытым плечам. Кейт знала, что через минуту замёрзнет, но пока не хотела двигаться.

— Кейт, — сказал он. Голос у него был хриплый.

— Не говори ничего, — она подняла на него мокрые глаза. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. И я не готова это слышать.

— Тогда я не скажу. Я просто буду стоять рядом, — он встал в шаге от неё, лицом к тому же участку неба. — До конца часа. И ещё потом.

Марко подал ей пальто. Кейт набросила его на плечи, не отводя взгляда от тёмных трибун.

— Четыре минуты осталось, — сказала она. — Ты обещал отвечать на вопросы, а я так ничего и не спросила. Ладно. Один вопрос тебе. За щедрость к фонду.

Он задумался. Вода стекала с волос на воротник.

— Когда-нибудь ты захочешь быть со мной, рыжая?

Кейт долго смотрела на него. Ответить честно значило признать, что это желание уже появилось.

— Никогда, — сказала она.

Она послала ему воздушный поцелуй — двумя пальцами от самых губ — и пошла к тоннелю. Мокрый чёрный атлас лип к спине, медные волосы сбились на одно плечо. На этот раз Марко не приблизился.

Он смотрел ей вслед. Хотелось решить, что её «никогда» означает совсем другое. Но Кейт сказала именно это, и додумывать за неё было слишком удобно.

— Рыжая! Если передумаешь — предупреди! Я хочу успеть побриться!

Она не обернулась. Только рука, маленькая, изящная, поднялась над рыжей головой и показала ему средний палец — вежливо, с достоинством, как прощаются королевы.

Марко рассмеялся и пошёл собирать оставленные у поля туфли.

В тоннеле он отдал ей обувь и полотенце из сумки. Предложил отвезти домой, но Кейт уже вызвала такси. Он не стал спорить.

В машине она открыла телефон и некоторое время смотрела на экран. Потом набрала Милли.

— Ну? — спросила Милли. — Что он спросил?

— Спросил, стану ли я его.

— И что ты ответила?

Кейт помолчала. За стеклом проплывали мокрые огни вечернего Парижа.

— Что ты думаешь, я ответила, профессор? — тихо спросила Кейт.

— «Никогда», — сказала Милли. — Ты всегда так отвечаешь, когда не хочешь обсуждать.

— Тогда не обсуждай.

— Ладно. Ты нормально доехала?

— Почти. Позвоню завтра.

Кейт завершила вызов.

В стекле отразилась её улыбка. Она перестала улыбаться — и через минуту поймала себя на том же самом.

Глава 10. Сталь

Понедельник начался с того, что Марко Дюран слишком жёстко пошёл в отбор против молодого нападающего академии. Парень упал на газон, а тренер свистнул так, что обернулись даже вратари.

— Дюран, — прохрипел нападающий, поднимаясь, — вы всегда так знакомитесь с новичками?

— Только с теми, кто оставляет мяч без присмотра, — ответил Марко и протянул руку. — Извини. Переборщил.

— Третий раз за утро! — рявкнул тренер. — Дюран, это тренировка, а не личная вендетта. Что с тобой происходит?

— Недосып, — честно признался Марко. — И, кажется, я впервые в жизни не знаю, что с этим делать.

По полю прошёл смешок. Тренер отправил его пробежать дополнительные круги. Марко побежал, но от собственных мыслей уйти не сумел.

«Когда ты сегодня утром завязывал бабочку… ты думал о том, как я расстегну её зубами?»

Пластинка заикалась именно на слове «зубами».

После тренировки Марко вошёл в раздевалку и увидел Лео. Тот сидел на лавке с бутылкой воды и смотрел на него с выражением врача, которому пациент только что сам принёс диагноз.

— Даже не начинай, — предупредил Марко.

— Я ещё ничего не сказал. — Лео поднял ладони. — Хотя хотел спросить, почему ты сегодня пытался победить футбольный мяч в рукопашном бою.

— Мяч хотя бы не отвечает мне «никогда» с такой интонацией, будто это приглашение.

— Значит, Кейт не звонила? — Лео открутил крышку бутылки. — И ты решил выместить обиду на академии? Очень зрелая стратегия.

— Я не обижен. — Марко сел рядом. — Я раздражён. Это разные дисциплины.

— Конечно. Обида — это когда ты проверяешь телефон каждые пять минут. А раздражение — когда каждые три.

Марко бросил на него взгляд. Лео усмехнулся, но затем стал серьёзнее.

— Ты ей нравишься, — сказал он. — Но если будешь превращать каждую встречу в соревнование, она просто перестанет приходить.

— Ты теперь эксперт по отношениям?

— Нет. Поэтому и говорю как человек, который уже совершил достаточно ошибок, чтобы распознать чужие.

Марко перестал улыбаться. Слова Лео задели точнее, чем он ожидал.

— Селеста вчера звонила три раза, — сказал Марко после паузы. — Первый раз — спросить, как я. Второй — чтобы сказать, как я. Третий — попросить двести тысяч на «важный проект». Важный проект, Лео, — новая сумочка, которую она видела у какой-то герцогини. У неё собственные контракты. Но стоит отказать — я жадный, чужой, бросил семью.

— Она громкая, — нейтрально сказал Лео.

— Избалованная. И я сам к этому приучил. После смерти отца решил, что обязан давать ей всё. Будто деньги могли что-нибудь исправить.

Лео усмехнулся. Потом посерьёзнел.

— Я тоже слишком долго чувствовал себя виноватым перед ней, — сказал Лео. — За то, что не люблю. Глупо, но от этого не легче.

Марко молчал долго. Потом тихо сказал:

— А я хочу поехать в Марэ, — признался он. — Просто посмотреть, чем она занята. Уже придумываю повод.

— Поезжай к ней.

— Нет. Не стану вваливаться без приглашения. — Марко убрал телефон. — Я защитник, Лео. Пора научиться держать позицию и вне поля.

Тем же понедельником, в двадцати километрах от него, в ателье в Марэ, Кейт О’Коннор разорвала эскиз.

Она бросила обрывки в корзину. Асунсьон не подняла головы: за шесть лет работы привыкла к этим расправам над бумагой.

— К зимнему показу будет мужская капсула.

Потолок промолчал. Асунсьон промолчать не смогла:

— Мадам, у нас уже готова женская программа.

— Она остаётся. Добавим двенадцать мужских образов. «Сталь».

— В честь чего, мадам?

— В честь металла, Асунсьон. — Кейт уже чертила, и рука её летела. — В честь металла, из которого делают лезвия, ворота и идиотов.

На листах появлялись пальто с жёстким плечом, китель с потайной застёжкой, костюм цвета мокрого асфальта с алой подкладкой. «Чтобы никто не видел, а оно внутри горит», — пробормотала Кейт. Карандаш шёл стремительно, оставляя на пальцах тёмные следы. Она объясняла Асунсьон, как должен раскрываться ворот, и вдруг заметила её улыбку.

— Что?

— Очень конкретный мужчина, мадам.

— Целевая аудитория.

К вечеру были готовы девять эскизов. У всех — слишком широкие плечи.

Она резко отложила карандаш.

Стоило закрыть глаза, появлялся Марко у ворот. Не его шутки — пауза после укуса, салфетка у губ, шаг назад. Он мог рассердиться. Она всё ещё не понимала, почему не рассердился.

Кейт открыла окно. Ноябрьский воздух ударил по щекам, как ледяная вода, и быстро привёл её в чувство.

— Мадам, вы закроете окно? — робко спросила Асунсьон. — Мы простудим фурнитуру.

— Фурнитура не простужается. Простужаюсь я. — Кейт захлопнула раму и вернулась к столу. — Работаем.

Она работала до полуночи. Дважды пыталась изменить линию плеча на последнем эскизе и оба раза возвращалась к прежней: слишком широкое, слишком знакомое. Выбирая фурнитуру, снова потянулась к металлу цвета той штанги. В конце концов перестала обманывать хотя бы бумагу.

В четверг ночью Кейт смотрела выездной матч.

Объяснила себе, что изучает посадку формы на движущемся теле. Эта версия выдержала до первого крупного плана Дюрана, только что выбившего мяч у нападающего. Кейт прибавила звук.

— Это профессиональный интерес, — сказала она пустой мастерской поздним вечером, с ногами на столе и пультом в руке. — Я изучаю целевую аудиторию. Целевая аудитория — два метра и сто килограммов. Я изучаю её очень внимательно. В качестве 4K.

«Дюран сегодня словно кому-то что-то доказывает», — заметил комментатор.

Кейт выключила звук. На экран смотреть не перестала.

Ей хотелось думать, что дело в субботе. Но она не знала. От этого злилась ещё сильнее.

В следующие две недели над капсулой работала вся мастерская. Кейт использовала часть готовых лекал, переделывала образцы, спорила на примерках. Воспоминания о свидании понемногу становились деталями одежды.

У ветровки «Штанга» появилась небольшая металлическая нашивка внутри, у сердца: «Стоять. Не пускать». На подкладке кителя «Одиннадцать метров» — строчки на дублинском говоре. Финальным стал костюм цвета грозового неба, с белым швом на лацкане, похожим на шрам, и алой подкладкой. По ней Кейт вышила алым же шёлком одно слово — заметное только вблизи, если распахнуть пиджак.

«Никогда».

— Мадам… — Асунсьон смотрела на вышивку через лупу, и голос у неё дрожал. — Это… послание?

— Это подпись. — Кейт обрезала нитку зубами. — Художники подписывают холсты.

— А кому оно адресовано?

— Мирозданию, — соврала Кейт так ровно, что сама почти поверила. — Мироздание должно знать, что я ему не подчиняюсь.

В пятницу поздно вечером Милли пришла с круассанами и лицом патологоанатома на интересном вскрытии. Обошла манекены и остановилась у финального костюма.

— Двенадцать образов, и все про него. Ты не коллекцию сшила, Кейт. Ты сшила его. В двенадцати экземплярах. — Она наклонилась к подкладке. — «Никогда» алым по алому. Это же можно прочитать только вблизи. Ты даже расстояние предусмотрела, Кейт.

— Чтобы он смотрел, — сказала Кейт тихо.

Милли ничего не ответила. От этого признание прозвучало ещё отчётливее.

— И не мог трогать, — добавила Кейт. — Официальный дресс-код коллекции. А теперь дай круассан, пока я не съела сантиметровую ленту.

Милли протянула ей круассан и сказала — без всякой насмешки, очень мягко:

— В глазах огонь. Я такое видела восемь лет назад, когда ты кроила свои первые парижские платья. Хорошо, что он вернул тебе этот огонь.

— Он не возвращал. Он его поджёг. — Кейт откусила половину круассана. — Я подам на него в суд за поджог имущества.

В ту же ночь Марко вернулся с очередного выезда. На полке в прихожей лежал мяч со стадиона. Он выпросил его у смотрителя и подписал: «Кейт поймала. Официально. История клуба».

Он разделся, лёг, закрыл глаза.

Голова сказала: спать.

Тело сказало: помнишь миллиметр?

Голова сказала: ей-богу, спать.

Тело сказало: а помнишь, как она наклонилась к самым губам, и от неё пахло вишней и грозой, и она спросила про бабочку…

Марко встал и пошёл в душ. Сон снова откладывался.

Он представлял, как Кейт спокойно спит — или шьёт и вовсе не вспоминает о нём. В том, что она смотрела матч, он усомнился бы в первую очередь.

А Кейт вернулась к подкладке. Закрепляла последние стежки и вспоминала, как Дюран подал ей пальто под дождём. Без шутки, без попытки задержать.

— Я тебя не жду, — сообщила она игле. — Я вообще думаю о тебе реже, чем о налогах. Налоги, между прочим, страшнее тебя.

Игла промолчала. Шов лёг идеально.

Она поднесла подкладку к свету. Слово почти исчезало, стоило немного повернуть ткань.

Кейт зевнула, свернула работу и впервые за несколько вечеров не достала её снова.

В субботу Асунсьон проверила двенадцать готовых образов. Оставались финальные примерки и мелкая отделка, но коллекцию уже можно было увидеть целиком.

На раскройном столе под ножницами лежала записка:

«Показ „Сталь“. Через месяц. Приглашения не будет. Но если кто-то приедет за полчаса до начала, возможно, ему разрешат посмотреть подкладку. На расстоянии тридцати сантиметров. Смотреть — можно. Трогать — нельзя. Подпись: Н.»

Она не выбросила записку. И не отправила.

Кейт переложила её под ножницы. До показа был месяц — достаточно, чтобы решить. Или ещё месяц делать вид, что решать нечего.

Глава 11. Три часа ночи. Сделка на крови

Прошла неделя после того, как Кейт закончила двенадцать образов коллекции «Сталь». Она работала допоздна, а Марко пытался сосредоточиться на тренировках. Ни один не позвонил другому.

Кейт успела провести переговоры с поставщиками, проверить три примерки и дважды переделать один и тот же рукав. Сотрудники делали вид, что не замечают её раздражения.

Неотправленная записка лежала под портновскими ножницами. Кейт могла выбросить её за секунду. Вместо этого каждый вечер перекладывала с места на место.

Марко дважды проезжал по улице Тюренн и оба раза заставлял себя ехать дальше. Он мог позвонить. Но хотел услышать от неё приглашение, а не получить ещё один спор о том, кто устанавливает правила.

Вечер победы Марко проводил в закрытом клубе на Елисейских Полях. Музыка гремела, официанты уносили пустые бокалы, но веселье его не захватывало.

Лео Васкес сидел в дальнем углу, почти не притронувшись к напитку. Обычно он поддерживал компанию; сегодня словно ждал дурных новостей.

— Ты выглядишь так, будто нам отменили финал, — сказал Марко, садясь рядом. — Или, что хуже, запретили десерт.

В 02:51 телефон Лео завибрировал. Он прочёл сообщение от Ники — и побледнел.

— Что случилось? — спросил Марко. Лео уже набирал номер.

Ответа не было. После третьего гудка включилась голосовая почта.

— Чёрт, — выдохнул Лео и вскочил. Марко поднялся следом.

— Скажи, что произошло. Сейчас, — потребовал он, когда они вышли из шумного зала в коридор.

Лео попытался пройти мимо, но Марко преградил дорогу.

— Если нужна помощь, я помогу. Но сначала объясни.

Они вышли в служебный двор. Морось оседала на куртках, из вентиляционной решётки доносилась приглушённая музыка.

— Ника? — спросил Марко. Лео кивнул, не поднимая глаз.

— Тогда говори, — сказал Марко уже мягче. — Я не собираюсь вытягивать из тебя каждое слово клещами.

— Я не знаю, как это исправить, — признался Лео.

И наконец рассказал: о Нике, о страхе снова потерять близкого человека, о старой клятве, которая мешала ему сделать шаг навстречу.

Марко выслушал, не перебивая. Впервые за вечер он забыл о собственной обиде на Кейт.

— Сначала выясним, где она, — сказал Марко. — Кому можно позвонить?

— Ей. Рыжей. О’Коннор, — сипло ответил Лео, нашаривая в треснувшем экране контакт. — Если Ника кому-то открылась — то ей. Она обязана знать.

Лео нашёл номер и нажал вызов.

Гудок. Второй. На третьем динамик телефона буквально взорвался.

Кейт ответила так, что Марко невольно отступил от телефона.

— Какого чёрта тебе надо в три часа ночи, Васкес?! У меня в руках ножницы, а терпения не хватит даже на один ровный шов!

Лео открыл рот, но Кейт не дала ему вставить слово.

— Я всю неделю собирала Нику по кускам. Она только начала приходить в себя, а ты снова влез в её жизнь! Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Если она опять будет плакать из-за тебя, я лично раскрою тебя по швам. Слышишь? Лично!

Кейт сбросила вызов. Лео смотрел на погасший экран. В переулке слышались только дождь, хлещущий по кирпичу, и его неровное дыхание.

Марко покачал головой, вытащил из кармана свой телефон и в два касания набрал номер, который уже неделю стоял у него в быстром наборе.

Один гудок. Второй срезало на взлёте.

— Я же сказала, Васкес, ещё одно нажатие на вызов — и я...

— Кейт, это Марко Дюран. Не отключайся, пожалуйста.

В трубке щёлкнула зажигалка.

— А, подкрепление. Васкес прислал тяжёлую артиллерию?

— Дело серьёзное.

— У вас какое?

— Ника.

Кейт перестала шутить.

— Что с ней?

— Прислала ему прощальное сообщение и выключила телефон. Мы не можем дозвониться. Ты знаешь, где она может быть?

Кейт знала Нику почти девять лет. Когда всё рушилось, подруга возвращалась на один и тот же каток.

— Булонь-Бийанкур. Тот каток, где она тренировалась. Проверьте там. И перезвони, как только найдёте её.

— Едем. Спасибо, Кейт.

— За эту наводку ты теперь у меня в пожизненном рабстве, защитник. Начнёшь с рулонов на четвёртый этаж.

— А завтрак в рабство включён?

— На завтрак у нас дедлайны. В шесть жду в ателье на Тюренн. Сегодня, Дюран, не завтра. И побрейся.

— Откуда ты знаешь, что я не брился?

— Слышу щетину через телефон. Твой голос сейчас как нечёсаный вельвет.

— Напрашивается под ладонь?

— Под утюг. Всё, езжайте. Я жду звонка про Нику.

Уже в машине Марко получил сообщение: «И не вздумай пропасть. Ты мне пожизненно должен. Брейся».

Марко отвёз Лео к катку. Дождался, пока тот войдёт, и поехал домой: разговор им предстоял без свидетелей.

До шести оставалось меньше трёх часов. Он успеет принять душ и переодеться.

Под горячей водой Марко вспоминал её голос. «Под утюг». Она нашла что ответить — и всё-таки позвала его к себе. Уже что-то.

— Ауч, — сказал он кафелю и выкрутил кран до холодного.

Он побрился, впервые за долгое время улыбаясь собственному отражению.

Ровно в 04:05 телефон взорвался вибрацией. Лео.

Он ответил, уже зная.

— Есть? — сказал он вместо «алло».

Лео говорил тихо, срываясь на каждом втором слове:

— Она здесь. Мы разговариваем. Марко, она меня слушает.

— И?

— И… кажется… кажется, я её не потерял.

Марко зажмурился и привалился лбом к прохладной дверце шкафа.

— Ревёшь?

— Оба ревём, — оглушительно, счастливо честно ответил Лео. — Стоим на льду и ревём, как два идиота.

Марко посмотрел на часы: 04:06.

— Ладно, это ваш разговор. Я на линии лишний.

— Марко… — Лео помолчал, и когда заговорил снова, голос был глухой и простой, без капитанских. — Спасибо. За переулок. За трубку. За всё.

— Если бы не я, ты бы женился на кирпичной стене, — сказал Марко. — И, Васкес… она у тебя одна. Такой второй не будет. Береги, как финал.

Он выдохнул и сразу набрал Кейт.

Гудок. Один.

— Говори. — Кейт сняла трубку до второго. В голосе — сталь, сжатая в кулак.

— Ника на катке. Они с Лео разговаривают. Он только что звонил.

Кейт долго выдыхала в трубку.

— Ты уехал?

— Довёз его и уехал. Дальше они сами.

— Правильно, защитничек, — сказала Кейт, и голос её опустился на полтона, потерял сталь, налился чем-то другим, тёмным и тёплым. — Ты быстро учишься. Опасно быстро. За таких учеников у меня была бы своя расценка.

— Ты сейчас же в ателье? — сказал он. Не спросил.

— Откуда ты знаешь?

— Ты дышишь иначе, сейчас — тихо. Как человек, который один в большой мастерской среди ночи и боится поднять голову от машинки, потому что тогда придётся чувствовать.

Тишина. Он слышал — физически слышал, как далеко-далеко в трубке капает вода. Кап. Кап. Он вдруг с ужасом и восторгом понял, что представляет себе её мастерскую до последней детали: лампочка, стол, рыжие волосы, рассыпанные по дереву…

— Ты опасен, Дюран, — сказала Кейт очень тихо.

— Я в этом не виноват. Это ты позвала меня в своё воображение. Я там твой.

— В моём воображении, — промурлыкала она, и он услышал, как скрипнул стол, как она перетекла, устроилась — он был уверен, что она легла на раскройный стол, среди лекал, босыми ногами к лампе, — много мебели. Мало места. Там для тебя слишком тесно.

— Я поместился. Я влез в одно твоё «сантиметр за сантиметром» и живу там уже час.

— Мм. И как жизнь в моих полях?

— Тесно. Горячо. Красным карандашом, — он услышал собственный голос и не узнал его: низкий, хриплый, чужой. — Кейт. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты уложила меня в постель час назад — одним голосом. Я мылся и брился под твою диктовку. Ты не потратила ни одного прикосновения — а я уже весь твой, по расписанию, с бритьём. Ты хоть понимаешь, какая ты опасная женщина?

Тишина была длинной. Потом — звук затушенной сигареты. Потом её голос — совсем близко к микрофону, бархатный, тёплый, такой, что у него свело челюсть:

— Понимаю, защитничек. Я опасная. Мне за это платят. Но раз уж мы откровенничаем в четыре утра, я напомню тебе одно правило. Ты его знаешь.

— Смотреть — можно, — прошептал он.

— Трогать нельзя, — согласилась она, и в голосе у неё было столько мёда, что это правило звучало как самое сладостное запрещение на свете. — Умница. Вот за это и люблю… то есть работаю. Итак. Представь. Я встала с этого стола. Иду к тебе. Свет один, рыжий, он за моей спиной, так что ты меня не видишь — только слышишь. Босые шаги по линолеуму. Шаг… ещё шаг… Я беру ленту. Шёлковую, ту, что для поясов. Холодную. И начинаю, Дюран. Вот здесь, — её голос упал до дыхания, — с горла. Прижимаю ленту к твоей шее. Ты замер, потому что мои пальцы холодные. Сто двадцать восемь… — Она посчитала выдуманные сантиметры в его воображении так медленно, что он физически почувствовал, как лента ползёт по его ключицам. — Плечи не врут. Записываю. Ниже. По груди… по рёбрам… считаю вслух, а ты слышишь мой голос прямо у себя над ухом… Сто двенадцать… сто восемь… сто четыре… а лента уже на бёдрах, капитан, а мои пальцы под ней, и я смотрю на тебя сверху — рыжая, голодная, в очках, которые сползают на кончик носа, — и спрашиваю тихо: «Ну что, защитничек. Готов узнать, сколько в тебе на самом деле?..»

— Кейт, — он сел на кровать, потому что ноги кончились. Рука сама, без разрешения, легла на ремень. — Кейт, говори.

— А дальше, — прошептала она, и в голосе её стало столько мёда и порока, что потолок поплыл, — дальше, красавчик, я бы сняла с тебя всё. До последнего сантиметра. И ты бы видел, что я улыбаюсь. И ты бы не знал — от голода или от плана. Потому что мне, дурочке, всегда интересно… что будет, если потянуть за ленту…

— Кейт…

— И тогда я наклонилась бы к самому твоему уху, — выдохнула она ему в динамик, медленно, раздельно, наслаждаясь каждым словом, как горьким шоколадом, — и сказала бы тебе то, что говорю всем таким, как ты — большим, красивым, дышащим в трубку в четыре утра…

Всё его тело превратилось в натянутую струну. Он ждал. Воздух стоял в горле столбом.

— Мечтай, защитничек, — промурлыкала она. — Этого никогда не будет.

Щелчок.

Гудки.

Она всегда, всегда вешала первой.

Секунд десять Марко сидел неподвижно на краю кровати с телефоном в опущенной руке.

Потом очень медленно положил телефон на тумбочку — лицом вниз, будто тот был виноват, — и уронил руки на колени.

Горело. Всё горело: кожа, где должна была быть лента, шея, где должны были быть её холодные пальцы, ухо, в которое дышали. Час назад она уложила его одним голосом, он ещё посмеялся над этим в душе. Теперь же — двумя голосами, тремя фразами и одним «мечтай» — она довела его до состояния, которого он не испытывал с шестнадцати лет: тяжёлого, гудящего, гневного голода всего тела разом, с единственным адресом доставки.

Он лёг на спину. Посмотрел в потолок.

— Не смей, — сказал он себе вслух. — Ты взрослый мужик. У тебя кубок в шкафу. Подумай о защите при стандартах. О налогах. О Селесте…

Селеста на две секунды отрезала поток. Потом сработало обратно, и сработало сильнее: Селеста, Вэнс, налоги — всё это было погодой. А это было климатом.

— Ах так, — сказал Марко потолку.

И сдался.

Ремень он расстегнул одним движением — глухо, нетерпеливо. Джинсы — вниз. Бельё смял в кулаке и отбросил в тёмный угол, как противника, проигравшего первый тайм. Ладонь легла — горячая, широкая, чужая от собственной жары, — и он выдохнул сквозь зубы от того, как это было нужно, как всё его тело рванулось в эту ладонь, как в неё, в единственную, стекала вся ночь: переулок, кирпич, дождь, мокрая рубашка, «мне важно знать, с какой посадкой работать»…

Движение вышло медленным, глубоким — и он задохнулся, потому что вместе с ритмом из тьмы спальни материализовалась она. Не лицо — она не разрешала себе быть лицом. Она была голосом и руками. Голос — низкий, тёплый, дышащий ему в ухо: я бы встала… подошла… Руки — маленькие, холодные, точные, портновские: они легли ему на грудь, воображаемые, с лентой, и повели вниз, считая вслух, и каждый выдуманный сантиметр был реальнее реального. Сто восемь… сто четыре… Его ладонь пошла по себе в такт движению воображаемой ленты — медленно, медленно, сводя его с ума собственным терпением, потому что терпение было её оружием, и даже в фантазии, даже в одиночестве он хотел, чтобы это было по её правилам: неторопливо, по расценкам, с прейскурантом.

Он повернул голову и прижался щекой к подушке, туда, где вечером лежала его рубашка, — запах дождя и ветивера, — и представил, что это её волосы, тяжёлые, медные, рассыпались по его груди, что она наклонилась, что рыжая прядь щекочет его живот, что сейчас она поднимет на него глаза — зелёные, кошачьи, страшные и голодные, — и скажет своим голосом, своим проклятым, дьявольским, идеальным голосом: ну что, защитничек. готов узнать, сколько в тебе на самом деле?..

— Готов, — прошептал он в темноту, срываясь, ускоряясь, уже не управляя ничем, кроме ритма, а ритм тоже был её — «глубоко и неохотно, как перед решающим стандартом»…

Фантазия дошла до того места, где её пальцы под лентой, где её улыбка над ним, где она наклоняется к самому его уху — и там, на самой вершине, он услышал не «мечтай». Он услышал своё имя в её рту. «Марко». Просто имя. Так, как она один единственный раз сказала его в четыре утра: «Марко. Всё…» — и осеклась, потому что слова у неё кончились.

Этого хватило.

Волна пошла от поясницы — тугая, слепящая, — накрыла с головой, вышибла из него стон, длинный, утробный, чужой, — и он выгнулся, и ритм взбесился, и он кончал долго, тяжело, в свою ладонь, с её именем на губах — хрипло, взахлёб, как кричат не имя, а всю накопленную за месяц жизнь: «Кейт…»

Потом было долго тихо.

Только дождь по окну и его собственное дыхание, рваное, как после двенадцатого круга с утяжелителями. Он лежал, глядя в потолок, тяжёлый и абсолютно опустошённый, с влажной ладонью и колотящимся сердцем — и чувствовал себя одновременно глупо, свободно и смертельно, безнадёжно влюблённо.

— Переговорная позиция, — сказал он потолку севшим голосом. — Сорок лет переговоров. Я так, кажется, договорюсь до инфаркта.

Он дотянулся до салфеток с тумбочки, привёл себя в порядок, натянул бельё и джинсы — и тут его накрыло второй волной, уже не телесной, а той, от которой люди меняют жизнь: он лежал в темноте, отмытый, выбритый, удовлетворённый на четыре минуты и голодный на следующие сорок лет — и понимал с ясностью, от которой хотелось ржать или биться головой о стену, что в шесть утра идёт на явку к женщине, которая только что довела его до оргазма через телефон и не потратила на это ни единого прикосновения.

Такого противника у него не было никогда.

— Никогда, значит, — сказал он темноте, и улыбка расползлась по его лицу сама, глупая, счастливая, непобедимая. — Спорим, рыжая, твоё «никогда» продержится меньше, чем мой контракт?

Темнота не ответила. Темнота, как и она, всегда вешала первой.

А в ателье на улице Тюренн Кейт О’Коннор лежала на раскройном столе, глядя в тёмный потолок, и сердце её — тридцатиоднолетнее, девять лет железное, девять лет непробиваемое — стучало так, будто она бежала стометровку.

Она сделала это сознательно. Она всегда всё делала сознательно: соблазнила — чтобы забрать контроль, оборвала — чтобы вернуть его. Классика. Переговоры один-ноль в её пользу. Три-ноль, если считать SMS.

Так почему же тогда у неё дрожали пальцы, когда она попыталась взять иглу?

Сердце — о рёбра. Горячо — под свитером. А в ушах, против всякой дисциплины, стоял его голос: низкий, хриплый, «я влез в одно твоё „сантиметр за сантиметром“ и живу там уже час». Она взяла сигарету. Не смогла прикурить — руки. Положила обратно.

— Идиот, — сказала она тёмному потолку голосом, каким говорили только с зеркалами. — Ты только что два часа проклинала одного капитана и раздела другого. Профессиональная деформация. Адреналин. Недосып.

Она села. Встала. Подошла к машинке и в 04:32, посреди самой тёмной ночи года, прострочила первый сантиметр — и сорвала строчку, потому что впервые за девять лет шов дрогнул. Ровно на полмиллиметра.

Кейт О’Коннор размотала нитку, отрезала заново и села шить как проклятая — спиной к стене, лицом к двери, до рассвета. Старые привычки не отпускают даже тех, кто два часа назад дышал в трубку чужому мужчине.

В 5:45 внизу остановился жёлтый пикап. Марко позвонил от входа — на пятнадцать минут раньше.

В тёмном стекле отразились свитер, карандаш в волосах, очки и круги под глазами. Ни капли макияжа. Кейт пошла открывать.

Он стоял на пороге, выбритый, в чёрной водолазке. В одной руке — пакет с круассанами, в другой — свёрнутая сантиметровая лента.

— Нашёл дома в коробке для шитья, — объяснил он, протягивая ленту. — На всякий случай.

— Ты сказала: «Смотреть можно». А вдруг сегодня понадобятся измерения?

Кейт взяла ленту. Улыбку пришлось спрятать, наклонившись к пакету.

— До шести четырнадцать минут. Поставь круассаны, Дюран. И не торопись: у меня к тебе рабочая претензия.

— Какая?

— Сто двенадцать. Кажется, ты соврал на два. Проверим.

Глава 12. Рабство начинается с подъёма тяжестей

— А пока подожди. Хозяйке нужны десять минут, чтобы умыться.

Кейт прикрыла дверь.

Через стекло она увидела, как Марко несколько секунд смотрит на дверь, а потом возвращается к пикапу. Сама поднялась наверх, положила ленту на стол и свернула её в круг. Улыбка всё ещё не проходила.

— Это профессиональный инструмент, — сказала она ленте строго. — Ничего больше.

Ровно в шесть ноль-ноль раздался стук — громкий, уверенный, солнечный.

— Опоздал на минуту, — объявила Кейт, едва открыв дверь. — Это уже нарушение трудовой дисциплины, Дюран.

— На моих часах ровно шесть. — Марко продемонстрировал запястье. — Может, устроим международный арбитраж?

— Твои часы куплены на деньги футболиста. Мои — на деньги человека, который умеет считать. Решение арбитража очевидно.

Теперь он держал огромную охапку подсолнухов. Из-за жёлтых головок виднелись только глаза.

— Доброе утро, командир, — сказал он, протягивая это солнечное безобразие. — Раб явился на повинную голову. И на цветочную.

Кейт посмотрела на подсолнухи. Потом на него. Потом опять на подсолнухи.

— Откуда это? — Кейт уставилась на подсолнухи, заслонившие Марко половину лица. — Ты ограбил цветочный рынок?

— Цветы. Заказал ещё вчера, забрал из доставки перед клубом. После ночного разговора решил: самое время капитулировать.

— Все? — Она прищурилась. — Дюран, когда я говорила о капитуляции, я не требовала экологической катастрофы.

— Сто пятьдесят. Продавец сам пересчитал.

— Ты скупил подсолнухи ради признания поражения? — Кейт попыталась говорить сурово, но улыбка уже предательски тронула губы.

— Ты великолепна, я проиграл. Признание сделано. Куда ставить?

Кейт придержала букет снизу, пока он проносил его в дверь.

— Подсолнухи в ателье — вопиющее нарушение эстетической дисциплины, — постановила Кейт. — Но сегодня сделаю исключение. Проходи. И вытирай ноги: твоя хозяйка ещё не наняла уборщицу для твоего самолюбия.

— Уже вытираю, госпожа.

— И не называй меня «госпожа» до девяти утра. До девяти я ещё не проснулась быть чьей-то госпожой.

Они распределили подсолнухи по трём высоким вазам на серванте. Марко оглянулся на дальний зал — и замер.

Потому что в дальнем зале, выстроенные в ряд у стены, стояли они. Двенадцать луков. Сталь.

Он медленно прошёл вдоль манекенов: пальто, китель, ветровка. У последней приподнял край подкладки, заметив тяжесть нашивки.

— Здесь что-то спрятано?

— Утеплитель, — сказала Кейт ровно.

— Угу, — сказал он так, как говорят «конечно, командир».

Перед грозовым костюмом с белым швом на лацкане он остановился надолго. Кейт смотрела на его неподвижную спину и ждала привычной шутки. Но Марко молчал, внимательно разглядывая её работу, — и от этого она волновалась сильнее.

— Признайся, — сказал Марко, поворачиваясь. Глаза у него горели, а на губах уже ползла наглая улыбка. — Ты это сделала для меня.

— Даже не мечтай, защитничек, — сказала она. — Я сделала это для искусства, для кассы и для мести налоговой. Но есть новость повеселее: теперь надо твою огромную задницу в это поместить. Ты же теперь модель. Официальная. Моего модного дома. Поздравляю, кстати, зарплата — дедлайны и моральный ущерб.

— Задница у меня премиальная, — согласился он, разглядывая костюм. — Контракт подпишу. Но предупреждаю: я требую лосины. Ты обещала лосины.

— Лосины на Неделе моды будут, раб. Терпи.

— Я в рабстве ем хоть?

— Жуй, пока дают.

Рабство, как выяснилось, начиналось с подъёма тяжестей.

— Эти рулоны из приёмной — на четвёртый этаж, — сказала Кейт, спускаясь с ним к доставке. — По два за раз, не геройствуй.

— Даже среди рабов не геройствовать? — Марко подхватил два самых толстых рулона на плечо так легко, что те качнулись, как плюшевые игрушки.

— Среди рабов — особенно. Ступай. И скажи Асунсьон, что это к драпировкам четвёртого зала, а не куда попало.

Сверху донеслись грохот, вскрик Асунсьон и довольное: «Всё в порядке! Я поймал!» Кейт зажмурилась и сосчитала до десяти.

— Асунсьон говорит, что я красивый, — доложил Марко, появляясь в дверях.

— Асунсьон пятьдесят девять лет, и у неё четверо внуков.

— Красивый, но бестолковый. Вторую часть я счёл несущественной.

— Напрасно. Асунсьон слова на ветер не бросает.

К девяти рулоны были разобраны. Марко съел последний круассан и напомнил, что через два часа ему нужно на тренировку.

— Вот. — Кейт вытащила из шкафа чёрный костюм-тройку и швырнула ему. — Примерка. Переодевайся.

— Здесь? А где же ширма? Укрывное покрывало? Шёлковый полог?

— Я профессионал, Дюран. Видела столько мужских фигур, что твоя самоуверенность даже не входит в первую десятку. За ширмой. Пять минут.

— Готов, — сказал он наконец.

Она обернулась.

Профессионально. По-портновски. Только портновски.

Костюм сидел на нём так, будто был сшит лично на нём — хотя это был пробный образец с большими припусками, который на обычных людях висел бы мешком. Но на Марко… Ох, на Марко. Плечи костюм держал, как держат небосвод — атланты отдыхают. Талию ещё предстояло подогнать, и лацканы расходились над грудью с дерзостью, с которой лацканы вообще не должны себя вести без разрешения. Двухметровая гряда мышц была упакована в английскую шерсть, как шторм — в бутылку.

— Плечи придётся расширять, — сказала Кейт, проверяя шов. — И нет, прежде чем ты спросишь, комплиментом это не считается.

— В этом костюме я едва дышу, а ты называешь это проблемой плеч? — Марко развёл руки. — У тебя, кажется, личная война с анатомией.

— С анатомией я в прекрасных отношениях. С твоим тщеславием — в состоянии вооружённого конфликта. Стой спокойно.

— Сто двенадцать.

Она обмерила. Подняла глаза.

— Сто четырнадцать. Ты соврал на два сантиметра, капитан.

— Я не соврал. Я проявил скромность. Редкое качество, между прочим.

— Запишу в карту клиента: «Скромность — два сантиметра, самолюбие — без ограничений».

Она работала. Пальцы бегали по его плечам, спине, груди, оставляя меловые метки, и каждый раз, когда её ладонь — холодная, профессиональная, приказа не спрашивающая — прижималась к нему сквозь шерсть, он переставал дышать. Она это слышала. Его дыхание стояло, как дом с выключенным счётчиком, и это была самая сладкая месть, доступная женщине, которая ночью не могла прикурить от дрожи в пальцах.

— Руки, — скомандовала она.

— Зачем?

— Длина рукава. Дай руки.

Он вытянул руки по швам, как солдат. Она обмеряла один, второй, и на втором запястье задержалась на полсекунды дольше, чем требовала наука. Полсекунды. Потом отняла ленту, как отнимают руку от горячей плиты.

— Теперь брюки. Длина по внутреннему шву.

— Может, я сам?

— Сиди. Рабы не задают вопросов о методологии.

Он сел на банкетку. Она опустилась перед ним на колено — жест, от которого у него в горле мгновенно пересохло, — приложила ленту к его бедру. Вверх. Внутренний шов. Её макушка была в тридцати сантиметрах от его лица, её дыхание — на его запястье, её волосы касались его колена медной волной.

— Семьдесят шесть, — прошептала она цифру.

— Что? — сипло спросил он.

— Внутренний шов. Семьдесят шесть сантиметров. Цифра. Цифра, я сказала!

— Я и говорю про цифру, — прошелестел Марко. — Просто вблизи она звучит по-другому.

Она подняла голову. Ошибка. Их лица оказались на дистанции, где не бывают ни клиенты, ни портные — только люди, у которых ночь назад был телефонный разговор, закончившийся словом «мечтай». Зелёные глаза — в упор. Карие — в упор. Воздух в ателье встал плотно, как тесто под полотенцем.

— Не двигайся, — сказала она хрипло.

— Я и не двигаюсь. Это ты дышишь мне на подбородок.

— Это вентиляция.

— У тебя нет вентиляции. Я переносил рулоны, там один утюг.

И тут — пауза повисла, набухла, готовая лопнуть — Кейт сделала единственное, на что был способен человек, держащий в руках ленту и свою жизнь: отшатнулась, вскочила и громко, деловито объявила:

— Стоишь ровно, я проверяю шаговый! Не шелохнись!

— Я не шелохнусь, — пообещал он сипло. — Но между нами, командир: этот костюм на мне уже дважды за утро вспотел.

— Костюмы не потеют. Это рабочая гипотеза, а не факт.

В девять двадцать зазвонил телефон. Кейт глянула на экран, и брови её поползли вверх — тонкой, сытой парой.

— Мадам, — сказала она в трубку голосом, от которого таял воск, — какими судьбами. Только не говори мне, что ты живая. Я уже почти дошила тебе памятник.

— Кейт… — голос Ники был помятый, счастливый, виноватый. — Я хотела…

— Хотела! ОНА ХОТЕЛА! — Кейт взлетела со стула, и манекен в чёрном костюме за её спиной инстинктивно сделал полшага назад. — Ты знаешь, что я делала с трёх ночи, мадемуазель?! Я сидела на раскройном столе и считала гудки! СОРОК РАЗ Я НАБИРАЛА ТВОЙ НОМЕР, МОРО! Сорок! Телефон раскалился, как утюг! «Абонент заблокировал входящие»! АБОНЕНТ, БЛЯДЬ, ЗАБЛОКИРОВАЛ! Ты знаешь, кто тут абонент?! Я тут абонент! Десятый год подписка на твою задницу, и ни одного платёжного подтверждения, что ты жива!

— Кейт, я могу объяснить…

— Объясняй! У тебя минута, пока я не приехала в Булонь-Бийанкур и не отобрала у тебя коньки!

— Я была на катке. С Лео.

— Я знаю, что с Лео! Я тебе его сама прислала, курьером, в три часа ночи, экспресс-доставкой! А теперь один вопрос, Моро, и отвечай честно, как на допинг-контроле: ты долго собиралась сообщить, что жива?! Ещё неделю?! К Рождеству?! К моему показу, когда я буду держать микрофон над твоей памятной доской?!

— Кейт, прости… мы разговаривали. На льду. Потом…я выключила телефон, чтобы…

— ЧТОБЫ?! — Кейт стиснула телефон так, что корпус хрустнул. — Объясни потомственной дуре, зачем выключают телефон, когда подруга с трёх ночи дежурит у аппарата с ножницами! Я подумала… — Голос её сорвался, и она его тут же поймала и свернула в бешенство. — Я подумала, что ты сдохла, болванка! Что сначала испанский жених тебя доконал, а теперь и этот! Что я приеду и найду… — Она сглотнула. — Я четыре часа не спала, Моро. Я тебе похоронный образ за ночь сострочила! У меня иглы в крови!

— Ты сшила мне похоронный наряд? — тихо спросила Ника.

— ТИХО! Я ГОВОРЮ! — рявкнула Кейт, и одна-единственная злая слеза всё-таки скатилась по её носу, и она её незаметно, свирепо стёрла плечом. — Я… в общем. Так. Ты жива. Он жив. Всё хорошо. Поэтому вопрос один, и от него зависит, приеду ли я к тебе через двадцать минут с чемоданом и ножницами: ты счастлива?

Пауза. В трубке — дыхание. Потом — тихое, надтреснутое, настоящее:

— Да, Кейт. Впервые за много лет — да.

Кейт прикрыла глаза. Из груди вышел длинный выдох — тот самый, который она держала с трёх часов ночи, — и она сказала уже совершенно другим голосом, усталым, мягким, почти нежным:

— Ну и ладно. Ну и хорошо. Ешь нормально? Нога не болит?

— Не болит. Кейт… спасибо. За то, что в три часа ночи…

— Заткнись. И вот ещё… — Кейт шмыгнула носом. — Между нами: если ты ещё раз исчезнешь без звонка на сутки, я куплю тебе фортепиано, чтобы продать его цыганам и поселить их вместо твоих соседей. Поняла?

— У меня нет фортепиано.

— Куплю. Специально для продажи. Всё, целую. Вечером приеду, покажешь мне своего спасённого — на предмет годности. Не отключайся, умоляю. И, Моро… — она на секунду замолчала и добавила тихо, почти шёпотом: — Я рада. По-настоящему. Ты моя девочка.

Она сбросила — первая, всегда первая, — повернулась к Марко и обнаружила его смотрящим на неё с выражением, от которого у неё внутри всё просело и поехало куда-то вниз.

— Что? — огрызнулась она.

— Ничего, — сказал он тихо. — Просто я понял, почему она тебя не боится.

— Что?!

— Почему она тебя не боится, — поправился он, подбирая слова. — Ты грозная. Ты страшная. Ты орёшь матом так, что у меня в раздевалке новички крестились бы. А она с тобой вот так разговаривает. И ты слезу пустила. И наряд за ночь сшила. И сорок раз дозванивалась. — Он покачал головой. — Я думал, что ты ледяная. А ты просто…

— Заканчивай фразу и умрёшь, — предупредила Кейт, и он засмеялся — громко, счастливо, — и Кейт пришлось в срочном порядке вспоминать таблицу умножения, чтобы не улыбнуться в ответ.

К обеду Марко вернулся с тренировки, и они спустились в первый зал — для финальной примерки того самого чёрного костюма, который Кейт за два часа сузила в талии на шесть сантиметров, беззвучно похоронив все стандарты швейного дела.

Костюм сидел теперь идеально.

Идеально — это когда женщина, пришивающая внутренний борт пиджака, забывает дышать. Марко стоял перед тройным зеркалом, и три его отражения одновременно смотрели на Кейт, которая возилась у него за спиной, стоя на примерочной ступеньке и пришпиливая подкладку к плечевому шву.

— Не ёрзай, — процедила она, вкалывая булавку.

— Я не ёрзаю. Это моя спина дышит.

— Спины не дышат.

— Моя дышит. Она у меня впечатлительная.

— Твоя спина у меня в руках, и если она ещё раз дёрнется…

— Готово? — спросил он, садясь на банкетку перед зеркалом и начиная поворачиваться к ней.

— Стой!!! — взвыла Кейт.

Он не успел. Он уже повернулся — резко, всем корпусом, — и Кейт, не выпуская булавок, дёрнулась следом, теряя равновесие, — и упала вперёд, прямо на него, вцепившись в лацканы. Он инстинктивно подхватил её под спину. Они замерли — она на нём, он на банкетке, её волосы метнулись вперёд и рассыпались по его груди медным пожаром.

И в ту же секунду Кейт почувствовала, что волосы не двигаются.

Она дёрнула головой. Волосы не поддались. Она дёрнула сильнее — и услышала короткий, металлический «дзынь», раздавшийся из области его брюк.

Оба опустили глаза.

Её прядь — толстая, медная, упрямая, как сама хозяйка, — была намотана на выступающий кончик его молнии. Той самой, которую она час назад сама же и расстегнула на два зубчика для удобства подгонки пояса — и которую никто не застегнул обратно по причинам, о которых оба предпочли бы молчать до гроба.

— Ты… — начала Кейт.

— Я ничего, — сказал он быстро.

— Твоя ширинка зацепила мои волосы.

— Она случайно! Она просто висела! Я её вообще не…

— ЗАТКНИСЬ. — Кейт упёрлась ладонями ему в грудь и попыталась отстраниться. Волосы натянулись. Молния сердито звякнула. — Так. Так-так-так. Без паники. Аккуратно отстёгиваем. Медленно.

— Я боюсь дёрнуть, я оторву…

— Ты оторвёшь мне полголовы, если дёрнешь. Расстёгивай!

— Я расстёгиваю! Вижу… так… дзынь…

— Это не «так», это «ай»! Аккуратнее с зубчиками!

— Да я их не трогаю! Они сами!..

И вот тут, в пяти сантиметрах от своего лица, Кейт почувствовала это. Через тонкую дорогую шерсть, через подкладку, сквозь всё — упругое, горячее, тяжёлое, до отказа налившееся движение под тканью, которое невозможно с чем-то перепутать, потому что она, слава Дублину, в жизни потрогала меньше, но поняла больше, чем вся её клиентура.

Кейт замерла. Медленно подняла глаза. Лицо её расплылось в улыбке длиной в девять лет и шириной во весь Марэ.

— О-о, — промурлыкала она. — А вот и незадекларированный объём.

— Кейт, — простонал он.

— Что «Кейт»? Это же профессиональный интерес. Так-так. Костюм жмёт в бёдрах. А я-то думаю — где же мои два сантиметра, которые ты наврал? А вот же они, капитан. Прикатили. Встали, так сказать, в полный рост.

— Кейт, ради всего святого…

— Молния, значит, сама расстегнулась, — продолжала она, ведя ногтем вдоль зубчиков с хирургической медлительностью. — А это, я смотрю, у нас прилив рабочей мотивации. Ты вот так с этим всем рулонам помогаешь наверх подниматься? Или я особенная?

— Ты знаешь, что особенная, — выдохнул он с ненавистью и обожанием разом.

— Знаю. — Она поёрзала на его коленях ровно на миллиметр, и он глухо зарычал. — О. Вот и рык. Слышала такой в воротах, помню. Тогда тебя тоже, значит, вот это всё мотивировало? — Она ткнула пальчиком вниз, в район бедствия. — Надо же. А по лицу было не понять. Столько самообладания. Капитанское.

— Кейт. Умоляю.

— А что ты, собственно, умоляешь, Дюран? — Она склонила голову набок, и медная прядь в замке дёрнулась, заставив его охнуть. — Освободить? Так я освобождаю. Работаю. Вот волосы тяну, вот зубчики… Кстати, по производственной необходимости сообщаю: сантиметровая лента на такое безбожие не рассчитана. На это у меня рулетка строительная. Пять метров. С фиксатором.

— Кейт!!!

— Что «Кейт»? Пять метров — это с запасом, но запас, я смотрю, не помешает. А, всё, вижу, что не помешает. — Она снова поёрзала, и его руки на её талии сжались так, что атлас захрустел. — Ай-ай. Раб сжимает владельца. За такое в моём рабстве полагается поднятие тяжестей. Двухсот килограммовых рулонов. Без лифта.

— Кейт, если ты сейчас не перестанешь, я…

— Что ты? — Она заглянула ему в глаза снизу вверх — зелёное пламя, лихорадочно-весёлое, голодное. — Что ты сделаешь, защитничек? На мне костюм от кутюр. У тебя — стояк и запятнанная репутация. Кто из нас в более выигрышной позиции? Подсказать?

— Замолчи, — прохрипел он. — Пожалуйста, замолчи, или я…

— Или ты? — выдохнула она ему в губы.

— …или я перестану думать о правилах футбола, — закончил он отчаянно, — и начну думать о тебе. Всей этой тушей. Прямо здесь. На твоём раскройном столе.

Секунду висела тишина — густая, звенящая, с дымом.

— …Молния расстёгивайся, — сказала Кейт чуть слышно, и голос у неё впервые за утро был … не победный, а тонкий, как нить.

— Я расстёгиваю, — прошептал он. — Так… щёлк… щёлк…

Щёлк. Щёлк. Щёлк — молния послушно, зубчик за зубчиком, поддавалась вниз, освобождая прядь, — и как раз в эту секунду дверь ателье открылась, впустив холодный ветер, скрип половиц и Милли.

Милли — доктора наук, профессора, человека, за столько лет знакомства не заржавевшего ни на одну эмоцию, — стояла в дверях с папкой документов по зданию, в идеально сидящем тренче, с идеально поднятыми бровями.

Она смотрела.

Кейт — на коленях, на нём, с распущенными волосами, разметавшимися по груди Марко. Марко — на банкетке, в идеально сидящем чёрном костюме, с ширинкой, расстёгнутой до последнего зубчика, с медной прядью, застрявшей в собачке замка, и с выражением лица существа, застигнутого прожектором на полуслове. Оба — красные, застывшие, с вытаращенными глазами, как два студента, не выучившие билет.

Тишина длилась три полных секунды.

Потом они заговорили — одновременно, хором, как близнецы:

— ЭТО НЕ ТО, ЧТО ТЫ ПОДУМАЛА.

Милли неспешно сняла очки. Протёрла линзы круговыми движениями — методично, как протирает линзы человек, выигрывающий время, чтобы формулировка созрела. Надела. Посмотрела ещё раз.

— Интересно, — сказала она ровным голосом доцента, открывшего редкую рукопись. — За столько лет я видела тебя, Кейт, в семнадцати некомфортабельных позах. Включая «бегу по подвалу с зажигалкой» и «сплю в углу между манекенами». Но поза «русская коса в ширинке капитана сборной» дебютирует. Описания нет даже в Камасутре. Там ограничились банальными узлами.

— Милли! — взвыла Кейт, отлепляясь и вытряхивая волосы.

— Я не перебиваю. Момент исторический. — Милли достала телефон. — Можно сфотографировать? Это войдёт в монографию. Глава о слиянии ремесленного труда и телесного притяжения.

— Никаких фотографий! — взвыли оба хором и снова посмотрели друг на друга.

— Вот даже хором, — сказала Милли с удовольствием. — Синхронность речи — достоверный маркер долго прожившего общего подсознания. Попросту: вы уже думаете одной головой, господа. Поздравляю. Обоих.

— Милли, я всё объясню, — начал Марко, поправляя костюм и наконец застёгивая ширинку. — Тут… короче… я стоял на примерке, Кейт подшивала борт, я повернулся, она упала, её волосы…

— Попали в молнию, — закончила Кейт свирепо. — Чисто техническая накладка производственного процесса. Больше никогда не повторится. Я лично сожгу все молнии в этом доме.

— Я не против, — сказал Марко тихо, глядя на неё.

— Что?

— Я не против, чтобы ты сожгла все молнии. Тогда придётся ходить вот так, — он демонстративно расстегнул ворот водолазки под горлом, — весь день. До самого вечера. К твоему удовольствию.

— К МОЕМУ?!! — Кейт издала звук, который обычно издают чайники при выключении.

— Твоя прядь. У меня в замке. Три минуты боялась расстегнуть. Я, может, раб, но даже рабы отличают, когда их владельцы дрожат.

— Я НЕ ДРОЖАЛА!

— Дрожала, — мягко сказали Милли и Марко хором и переглянулись.

— ВСЕ ВОН ИЗ МОЕГО АТЕЛЬЕ! — Кейт схватила со стола первую попавшуюся вещь — манекенную голову с париком — и погрозила ею обоим. — Милли, документы на стол! Марко… МОЛНИЮ РАССТЁГИВАЙ НЕМЕДЛЕННО, А ТО Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ЧТО-НИБУДЬ ПРОТЫКНУ!

— Слушаюсь. — Марко ретировался к лестнице, но на первой ступени обернулся и добавил, глядя на неё сверху вниз с этой своей дурацкой, солнечной, непобедимой улыбкой: — Кстати, командир. Я столько сегодня перетаскал, что скоро всё закончится. Я пока в очередь за тканями встану — там такие рулоны бывают. Длиной в жизнь.

Кейт метнула в него манекенную голову.

Он поймал её на лету, даже не глядя, подмигнул и скрылся наверху, оставив за собой запах травы, дождя и наглого мальчишеского здоровья.

Милли молча прошла к столу, положила папку, села и посмотрела на Кейт долгим, спокойным, экспертным взглядом.

— Ну? — Кейт села напротив, обмахиваясь как веером чёрной пачкой сигарет, так и не вынув ни одной сигареты.

— Документы по зданию. — Милли открыла папку. — Появились новые посредники. Связь с Лондоном подтверждается. Остальное ещё сверю.

— Оставь на столе, посмотрю. — Кейт открыла папку, не глядя. — И не смотри на меня так.

— Я не смотрю.

— Ты смотришь. Ты смотришь взглядом учёного, обнаружившего палимпсест. Прекрати.

— Ты сегодня покраснела дважды, — заметила Милли. — Оба раза рядом с ним.

— Рабочая накладка. Он модель, я подгоняю костюм. Всё.

— Милли. — Кейт наклонилась вперёд, и голос её стал бархатным и ласковым, как лезвие в шёлке. — Дорогая. Ты специалист по древним текстам. Скажи мне как учёный: что написано у меня на лице?

— «Отрицание».

— Кейт О’Коннор. Показ, контракты и возможные неприятности с арендодателем. Вот что там написано. Всё остальное — фон.

— Фон принёс тебе сто пятьдесят подсолнухов. Ты велела найти для них лучшие вазы.

— Дорогие цветы нельзя портить плохой посудой.

— Конечно, — сказала Милли и закрыла папку.

Кейт подошла к окну. Марко вышел из дома, поднял голову и помахал ей, прежде чем сесть в пикап.

— Он опасный, — сказала она наконец тихо.

— Все они опасные.

— Он смеётся, как отец. Ловит всё, что падает. Мне рядом с ним хорошо, Милли. Вот это и пугает.

Милли подошла и обняла её за плечи.

— Не обязательно сразу знать, чем это кончится.

Пикап скрылся за углом. Кейт ещё немного постояла у окна.

О сигарете она так и не вспомнила.