Read the book: «Отвага, слава и любовь», page 2

5. Обоз

Третий день ехали подводы на Корсунь. Вечерело. Решили остановиться на ночлег.

– Вон место хорошее, – сказала Василина, козацкая вдова.

Василина была крепкого телосложения, сама грузила раненых козаков на подводы, собирая их после кровавых боев. Муж ее, козак Назар Писарчук погиб, когда ей было неполных двадцать пять. Детей завести не успели. Уже восемнадцать лет вдовствовала она. Сватались к ней козаки, да не могла она своего Назара забыть.

– Зараз, бабы, кулеш сварим, – сказала баба Одарка.

Бабушке было уже шестьдесят три. Много горя она хлебнула на своем веку, похоронила сначала мужа, а потом старшего сына. Вот и младший поехал с козаками под Корсунь. Дома Одарка оставила на хозяйстве двух невесток и четверых детишек. Ничего не могло удержать бабушку на месте, когда ее единственный сын где-то в походе.

А Явдоха была девка молодая, высокая, шумная и веселая. Кости вправляла, лечила растяжения. Никак не могла Явдоха жениха выбрать, а уже двадцать шесть стукнуло. Любила она одного гармониста, да он женат был, а другие ей не глянулись.

Сопровождали обоз двое козаков. Один из них, Никола, заглядывался на Явдоху, а она все его намеренья сводила на шутку.

Сели бабы у костра. Василина, нарезая хлеб, спросила:

– А что, Лукерья, твоей Марички не видно?

– Спит на подводе, степной воздух сморил, – ответила Лукерья.

– Может, разбудишь, пусть поест?

– Пусть спит, утром поест.

– Хлопцы, идите кулеш есть, – позвала баба Одарка.

– Ой, пахнет как, – сказал Иван, присаживаясь, – спасибо, бабоньки за угощенье.

– Спасибо, дядька Иван, будете говорить, когда поедите, – сказала Явдоха. – Николай, а ты чего, присаживайся, не стесняйся, не укушу, – засмеялась она.

– Ты бы, Явдоха, не насмешничала, а подала хлопцу хлеба, вот сало, ешь, Николаша, – угощала Лукерья.

– И я говорю, все шутишь, Явдоха, так и в девках засидишься, – сказал Иван.

– А вы меня, что, сватаете, дядька Иван?

– И сватаю, смотри, какой козак! А как лозу на скаку рубит!

– Знаю, знаю я. Вот вернемся с Корсуня, свадьбу справим, – пообещала Явдоха и прыснула.

– Опять смеешься, – не поверил Николай, – комедию ломаешь?

– Не, я сурьезно, засылай сватов, – улыбалась Явдоха.

– Смотри, девка, обещалась, договор дороже денег. Как вернемси – приду сватать за Николая, – обрадовался дядька Иван.

Николай сидел, как именинник. Шутка ли – Явдоха на людях обещала выйти за него. Года три он уже ходил за ней и теперь он не верил своим ушам.

А Маричка, крепко задремав на подводе, видела сон. Дорогу, вдоль нее деревья, украшенные разноцветными лентами, развивающимися на ветру. Она – панночка на коне, на голове у нее богатая сорока – головной убор, украшенный шитьем и драгоценными камнями, нитками бисера на челе, на висках длинные жемчужные нити, а сверху над сорокой – белый тонкого шелка платок. Она в платье с длинными рукавами и манжетами. Рядом с ней на коне статный паныч. Скачет, улыбается ей.

Неожиданно поднялся сильный ветер, головной убор сорвался с головы, разметались волосы. Лошадь понеслась. Ветки бьют по лицу, по белой коже. Маричка очнулась ото сна. Открыла глаза, сначала не поняла, где она. Над головой – синее небо с россыпями звезд. Полынью пахнет. Сверчки поют свои трели. Невдалеке у костра бабы снедают¹⁴ с козаками.

Маричка потянула кожух, укутав ноги, и задремала. Перед глазами стоял статный паныч на коне.

6. Шляхтич

Корсунская операция Хмельницкого завершилась очень быстро. Николай Потоцкий, напуганный слухами о превосходящей численности противника, после совета решил отступать из Корсуня на Богуслав под защитой лагеря из телег. Но на пути отступления козаки во главе с Максимом Кривоносом перекопали путь глубокими рвами и завалили деревьями. Войско Потоцкого в широкой балке, зажатой с одной стороны болотом, а с другой кручами, наткнулось на перекопы и завалы, и вынуждено было остановиться. На обрывистом склоне телеги переворачивались, лагерь потерял порядок, не мог развернуть артиллерию. Внезапный огонь пушек, спрятанных в чаще Кривоносом, вызвал панику во вражеском войске. С тыла противника атаковали казаки Хмельницкого и татары Тугай-Бея. За четыре часа армия Речи Посполитой была разгромлена¹⁵.

После боя сотник Тихон Лобода подъехал к обозу, организованному Лукерьей.

– Ну, что, бабы, празднуйте победу славных сынов земли нашей, – сказал в запале Тихон, стирая следы пороха со своего лица. – Эх, переживал Хмельницкий, что поляки не могут подойти для рукопашного боя, что его козаки используют слишком много пороха.

– То вам праздник, а нам работа – раненых искать, – сказала баба Одарка.

– Наши потери должны быть невелики, – отозвался Тихон, – хорошую засаду придумал Хмельницкий, славный гетман!

– Ты Павла не видел? – спросила Лукерья мужа.

– Он ворвался в середину польского стана, когда один из польских полковников со своим отрядом в две тысячи кое-как пробился и ушел. У польского войска произошло страшное расстройство, бежали врассыпную. А отовсюду из засады выскакивали наши козаки, стреляли, кололи, рубили. Я там и Павла видел.

– Та де ж он? – переживала Лукерья. – Марийка, бабы, гайда, искать раненых.

Маричка взяла лошадь за поводья и повела по балке к месту битвы. Балка была усеяна трупами. Мимо проехали козаки, сопровождая кареты Потоцкого и других панов, захваченных в плен. Рядом застонал козак. Девушка осмотрела рану, смочила чистую ткань настойкой листьев черники, приложила к ране и наложила повязку.

– Сейчас, козак, помогу тебе, вставай, садись на подводу, – сказала Маричка и стала тянуть козака.

Посадив его на подводу, она пошла дальше. Столько трупов Маричка не видела раньше. Солнце грело голову, хотя она надела платок. С непривычки немного подташнивало. Маричка посадила на телегу еще раненого жовнира¹⁶, совсем молодого. У рощи она нашла еще одного раненого козака с их хутора. Маричка постоянно всматривалась в лица убитых и раненых, боясь найти своего брата Павла. Пройдя еще метров десять, девушка увидела обезглавленного польского офицера. В голове ее помутнело, и она потеряла сознание. Лежа на траве, придя в себя и открыв глаза, Маричка увидела перед собой лицо польского шляхтича, прям точь-в-точь, как у того, который ей приходил во сне. Маричка встала и подошла к нему. Он еле дышал. На спине у него была глубокая рана от сабли, не считая множества ран на груди. Девушка остановила кровь из раны на спине и увидела, что удар саблей пришелся еще и на шею. Голова шляхтича уцелела благодаря металлическому шлему. Смазав раны, она потянула бесчувственного драгуна к повозке.

– Ух, тяжелый, – Маричка никак не могла затащить его на повозку.

– Позвол ми помоч, пани, – обратился к ней раненый поляк.

– Помоги, – сказала Маричка, – и сам садись на подводу.

Немолодой жовнир помог поднять драгуна и сел рядом с ним.

7. Знахарки

Вечерело, Марийка пришла с подводой раненых к месту, где бабы условились собраться, чтоб двинуться в обратный путь. Все уже были в сборе, Никола вывел лошадей на выпас в низину, где была густая трава. Дядька Иван хлопотал около костра, а баба Одарка уже бросала пшено в походный кулеш.

– Сколько у тебя раненых, Марийка? – спросила бабушка.

– Восьмеро, один сильно тяжелый, – ответила Маричка.

– Зараз раны почистим, отдохнем, лошади попасутся, а завтра рано-раненько двинемся домой. Раненых всех разобрали, я видела тут бабы с подводами ходили с Яблунивки, Каменки, Березняков, – сказала Лукерья.

– А Пашка нашелся? – спросила Маричка у матери.

– Он сам меня нашел, – ответила Лукерья, – целый, невредимый, слава Богу. Пошли, посмотрим твоих раненых.

Лукерья, Явдоха и Маричка пошли к подводе. Кто-то из раненых стонал. Дремавший раненый козак, которого Маричка нашла первым, открыл глаза.

– От девка, одних поляков понаходила, – засмеялась Явдоха. – Двое козаков, шестеро поляков.

– Зараз всех лечить будем, потерпите милые, – сказала Лукерья, – кто может встать, идите к костру зараз и накормим вас, а что ж ты, соколик, бледный такой, еле жив.

– Он, мама, много крови потерял, рана на спине глубокая, я кровь остановила, – Маричка подложила сена под голову драгуна.

– Красавчик, да не выдюжить¹⁷, лишний труд, надо его оставить, не доедет, – заметила Явдоха.

– Не каркай, будем выхаживать, – оборвала ее Лукерья, – не таких на ноги поднимали.

– Ну, ну, лечите, – Явдоха обняла раненого в ногу козака и помогла ему дойти к костру.

– Никола только на выпас коней повел, а она уже козака обнимает, непостоянная ты, Явдоха, девка, – пошутил дядька Иван.

– А что мне, я молодая, а хлопцев – пруд пруди, хочешь козака выбирай, хочешь жовнира. Он Маричка себе драгуна присмотрела, лежит на подводе весь белый, чуть жив.

– Зараз он не враг, Явдоха, он зараз поверженный враг, значит, будем его лечить по законам военного времени, как военнопленного, – заключил дядька Иван. – Садись, хлопец, усаживайся на тулуп, зараз тебе бабы раны намажут. Лечить. Разумеш?

– Джьэнкуэ¹⁸, – ответил на приглашение жовнир, присаживаясь, – ай! – закричал он от неожиданности.

К нему подошла Василина:

– А ну, покажи рану, – она разорвала штанину, – да, осколок в ноге, операцию тебе будем делать, терпи пока. Как зовут тебя? – спросила она молоденького жовнира. – Твое имя?

– Мам на имьэ Радзимиш, – ответил жовнир.

– Сколько ж тебе годков? Лет сколько? – спросил дядька Иван.

– Мам дваджьэшьчя лят¹⁹, – поляк показал дважды обе ладони.

– Двадцать, какой молодой, – сказала Одарка, – а моему Олесю будет тридцать, а сердце матери болит.

– Что ж с тобой делать? – спросила Василина парня. – Зараз самый раз операцию делать, солнце садится, муха спать улетает.

– Вот те раз, и поели кулеша, – сожалел дядька Иван.

– На утро оставлять – потеря времени, – продолжала Василина, – и воспаление может пойти, а там беды не оберешься. Будем доставать, терпи, хлопец. Иван, неси доски, давай, лягай на доски. Явдоха, подержишь его. Лукерья, дай ему питье, баба Одарка, дайте ему что-то в рот, чтоб стиснул зубы.

Лукерья налила жовниру макового отвара, а баба Одарка поднесла стакан горилки.

– На, выпей, легче будет, пей залпом, не задумывайся, – сказала она.

Он послушно глотнул и обжег горло:

– Горжки²⁰.

– Пей, пей, до дна, – подбодрила баба Одарка.

Парень выпил и откинулся на досках.

Василина кипятила инструмент на костре в соленой воде, а потом пронесла нож над пламенем. Лукерья в это время перетягивала ногу жовнира жгутом.

– Ну, с Богом, Лукерья, держи его, чтоб не убёг, – сказала Василина, вымыв руки горилкой и разрезая рану.

Маричка в это время обрабатывала раны на груди драгуна. Ей очень хотелось посмотреть, как мать и Василина делают операцию, но драгун был в забытьи, перетащить его к костру было проблемно, потому она обследовала его раны, пока садилось солнце.

– Ты ба! Командир, видать, – сказал подошедший дядька Иван, – вишь, какое убранство, наверняка оберст²¹ драгунского полка, видел я таких. Плащ дорогой, перчатки и штаны кожаные, бандолет²² утерял, видно, в сражении.

– Дядька Иван, а чего их драгунами называют?

– У них флажки с драконом, отсель и название. Драгуны приближаются к противнику верхом, потом спешиваются и воюют, как пехота.

– Рана у него на спине глубокая, – сказала девушка.

– Что ж он кирасу²³ не надел? Уберегся бы.

– Видать, не успел, больно быстро наши наступали, – ответила Маричка, протирая раны и смазывая их мазями на лекарственных травах.

– Да, наши соколы молодцы! А Богдан Хмельницкий – славный гетман, так я скажу. Смелую операцию затеял, умную, козаков полегло мало, а враг повергнут. Еще и всю лядськую²⁴ верхушку в плен взяли. Ихние жовниры отбивались, а Потоцкий с панами сидели в своих каретах, так их всех тепленьких и привезли в козацкий стан. Перевязала? Ну, пускай спит, накрой его тулупом. Пошли к костру, – позвал дядька Иван.

Лукерья и Василина уже заканчивали операцию.

– Глянь, выкатили пули, – показала Лукерья, – зашивай, Василина, конский волос вставь.

– А к чему волос? – спросил Иван.

– То дренаж, чтоб из раны сукровица вышла, – ответила Лукерья.

Жовнир лежал бледный на досках, на лбу выступили капли пота.

– Ну, все, Радзимиш, жить будешь, теперь ему до утра спать не давать, – сказала Василина, вытирая пот со лба жовнира, – дядька Иван, будете его байками развлекать.

– Сперва накорми, Василина, а потом и байки пойдут, – отозвался Иван.

– Зараз всех перевяжем и будем есть, – сказала баба Одарка, – тяжелых больше нет, кроме Маричкиного драгуна, зараз всех полечим, накормим, он уже в котелке кулеш стомился.

Когда все были перевязаны и накормлены, дядька Иван поддерживал костер. Кто-то из раненых пошел спать на подводы, кто-то прилег рядом с костром и приспал под потрескивание поленьев, аромат степных трав и свежий ночной ветерок.

– Не спи, хлопец, тебе не велено, – сказал дядька Иван, толкая жовнира. – Явдоха, ты куда собралась?

– Отнесу Николе поесть, небось, проголодался, – ответила она.

– Отнеси, отнеси. Можешь согреть его там, замерз, небось.

– А ну вас, дядька Иван, шутите тут, с Радзимишом, может он что-то и поймёт.

Маричка встала, подошла к подводе и прислушалась к дыханию драгуна. Подошла Лукерья.

– Покормить бы его, – сказала дочь.

– Пуская спит, сон для него зараз и лекарство, и еда. Лягай рядом, поспи чуток, утром рано тронемся домой.

– А вы, мама?

– Я у костра посижу, за Радзимишем понаблюдаю и лалы²⁵ Ивана послушаю, – ответила Лукерья. – Накрывайся, ночью свежо.

8. Воспоминания козака

Лукерья села около прооперированного жовнира, укрыла его телогрейкой. Иван набил люльку табаком и закурил.

– Осман второй почуял силу, когда разбил ляхов под Цецорой. Тем временем он составил карту завоевания и Украины и Польши, так-то, – Иван подбросил полено в огонь. – Собрал Осман к сентябрю следующего года войско огромное – семьдесят тысяч турецкой и двадцать тысяч татарской армии супротив тридцати пяти тысяч войска Речи Посполитой. Не могли ляхи в одиночку выстоять против тьмы-тьмущей и обратились они за помощью к козакам, привлекая их заверениями и обетами. Согласились козаки, – продолжал Иван, – поверили. Беху²⁶ доверливые. Выслали в черное море чайки, утопили они двадцать турецких судов с пушками и напали на Стамбул. И выдвинули ультиматум сдать крепость в руки православных. А сорок тысяч козацкого войска двинулось к крепости Хотин для соединения с войском Речи Посполитой. Мне тогда как раз двадцать годков стукнуло.

– Ты тоже там воевал, Иван? Ты ходил под Хотин? – спросила Лукерья.

– Воевал, было дело, – сделал затяжку Иван. – Молодой султан Осман привел под Хотин армию, собранную ото всех краёв своей безграничной империи. Были там и молдованы, и боснийцы, и сирийцы, кого там только не было. Обложили они нас под Хотиным. Строил против нас Осман боевые эшелоны в форме полумесяца. Мы с несколькими орудиями стояли в поле и палили по врагу. Да, жарко было. Пять часов штурмовали они нас, а взять не могли. Потом опять, а в третью атаку мы их отбили, ворвались в их лагерь и забрали ихнюю артиллерию. Как ни штурмовали козаков и поляков турки, ничего сделать не могли.

– А ты там получил свое ранение, Иван? – спросила Лукерья.

– Там, после мощного обстрела козацкого лагеря во время третьего великого штурма, одиннадцатого сентября. Меня так же в поле козаки-знахари оперировали.

– А я и не знала, чего ты хромаешь. И что дальше было?

– А потом Осман выехал встречать легендарного среди татар Каракаш-пашу, который обещал одним штурмом снести поляков и козаков. Да через час он уже был мертв. Шесть великих штурмов предпринял Осман, тща²⁷ боле тридцати тысяч воинов положил, а потом погодилси²⁸ на мирные переговоры, а после и мир подписал. Еще через годок восставшие янычары убили самого Османа второго.

– А что Стамбул? – спросил один из раненых козаков, слушавших рассказ Ивана.

– Шестнадцать лодок с козаками достигли ворот Помпея у входа в пролив в Черное море. Страх местных был таким огромным, что в городе началась паника. Два дня запорожцы опустошали окрестности Стамбула, но турецкая эскадра, которую они собрали для погони, не решилась вступить в бой с козаками. Так и уплыли они со скарбами. У победы богатый обоз.

Светало.

– Хлопцы, поспите часок, скоро трогаться в путь, – сказала Лукерья. – И ты поспи, Радзимиш.

– Дженкуйе пани, добжэ²⁹, – сказал жовнир.

Он прикрылся телогрейкой и стал дремать. Мысли лезли в голову. Он далеко не все понял с того, что рассказывал козак, которого называли Иваном. Но он видел, как горели его глаза, как переживал он душой, вспоминая былые времена. «Огромная сила в этом народе и широкая душа, – думал молодой жовнир, – я вроде враг им, а как они пекутся обо мне, заботятся. Вряд ли кто-то сможет победить этот народ, потому неудачи сопровождают нас».