Read the book: «Грехи высшего общества. Книга 1. Расплата»
Глава 1. Судебный аудитор.
Ноябрьский дождь в Петербурге обладал неприятным свойством просачиваться сквозь шерсть пальто прямо к костям.
Агния стояла под ржавым козырьком ангара на десятой линии Васильевского острова, слушая, как с металлических перекрытий срываются тяжелые, маслянистые капли. Вокруг пахло сырой известью, застойной морской водой и бензином. Стрелки наручных часов замерли на отметке 23:48. До срока, назначенного в сообщении, оставалось двенадцать минут.
Она сжала пальцы в карманах. Правая рука сжимала телефон с набранным номером экстренной службы, левая — кожаную папку с поддельной выпиской об открытии аккредитива в банке «Санкт-Петербург» на сумму сорок два миллиона рублей. Документ был безупречной липой, состряпанной ею за два часа на коленке в пустом офисе отца, но в темноте и при дефиците времени он должен был сработать. Должен был выиграть для Марка хотя бы ночь.
Из темноты промзоны вынырнул глухой рокот мощного двенадцатицилиндрового двигателя.
Тяжелый черный представительский седан двигался без включенных фар, разрезая лужи мягким шелестом широких покрышек. Автомобиль остановился в пяти метрах от нее. Стекла были наглухо затонированы бронированной пленкой, отражавшей тусклый свет единственного уличного фонаря.
Дверь со стороны пассажира плавно распахнулась. Из салона пахнуло сухим климатическим теплом, дорогим натуральным табаком и нотами горького ветивера.
— Садись, Агния Андреевна. Не простужайся раньше времени.
Голос был ровным, низким, лишенным даже намека на угрозу или криминальную развязность. Так разговаривают хирурги перед тем, как сказать родственникам, что операция не имеет смысла.
Агния не шелохнулась, удерживая подбородок высоко поднятым.
— Где мой брат?
Мужчина вышел из машины не торопясь. Высокий, в безупречно скроенном графитовом пальто поверх темного костюма без галстука. Никаких кожаных курток или золотых цепей. Человек, стоявший перед ней, выглядел так, будто только что покинул закрытое заседание совета директоров в Смольном. Лишь жесткая линия челюсти и ледяные, серые, как балтийский лед глаза выдавали породу, для которой человеческая жизнь — лишь строка в балансовой ведомости.
Кирилл Северский. Человек, чью фамилию ее отец в последние месяцы перед инсультом произносил исключительно шепотом.
— Марк спит на заднем сиденье второй машины, — спокойно произнес Северский, сократив дистанцию до двух шагов. От него исходила волна подавляющей, тяжелой уверенности. — Трезвеет. Ему повезло, что мои безопасники перехватили его раньше, чем кредиторы из подпольного зала на Лиговском добрались до его пальцев.
— Он несовершеннолетний... — начала Агния, но осеклась под его прямым взглядом.
— Ему девятнадцать, Агния, — сухо отрезал Кирилл. — По законам Российской Федерации он полностью дееспособен, чтобы подписывать долговые расписки на чужие паспорта. И достаточно глуп, чтобы проиграть то, чего у вашей семьи нет уже полгода.
Она сделала шаг вперед, протягивая кожаную папку: — Здесь безотзывный аккредитив. Полная сумма долга с учетом штрафных процентов. Завтра в девять утра банк подтвердит транзакцию. Отпустите его.
Северский даже не взглянул на бумаги. Тонкие губы тронула едва заметная, холодная усмешка.
— «Балтийский инвестиционный альянс», счет покрытия в филиале на Малой Морской. Печать с легким смазом в левом нижнем углу и факсимиле управляющего Потапова, который третий день находится в отпуске в Дубае. Я ничего не упустил?
Холодная волна прокатилась от затылка вниз по позвоночнику. Агния не отвела взгляда, хотя сердце ударило в ребра с такой силой, что перехватило дыхание.
— Вы проверяли меня.
— Я проверял твоего отца двадцать лет, Соколовская, — тихо произнес он, сделав еще шаг. Теперь он стоял вплотную. Агния чувствовала тепло его дыхания на своей щеке. — Ты умная девочка. Красивая, расчетливая, преданная семье. Статья 159, часть четвертая. Мошенничество в особо крупном размере в составе организованной группы. До десяти лет колонии общего режима. Для тебя. И СИЗО номер один — для твоего брата, где он не проживет и недели с его карточными долгами.
— Чего вы хотите? — ее голос дрогнул лишь на долю секунды, но она моментально взяла связки под контроль. — Если бы вы хотели сдать нас в полицию, вы бы не приехали лично в полночь на портовые верфи.
Северский медленно наклонил голову, и в глубине его серых глаз впервые блеснул хищный, почти одобрительный интерес.
— Верно. Мне не нужны сорок миллионов, которых у вас нет. И мне не нужна твоя фальшивая бумажка. Мне нужна ты.
— Я не продаюсь, Северский.
— Ты уже продана, Агния. Твоим братом, твоим отцом и твоей собственной подписью на этом фальшивом аккредитиве, — он поднял руку в черной кожаной перчатке и кончиком пальца, не касаясь кожи, очертил линию ее напряженной челюсти. — Завтра в полдень в центральном загсе на Английской набережной. Ты подписываешь брачный контракт и переезжаешь ко мне на Крестовский на триста шестьдесят пять дней. Ровно на один год.
— А если я откажусь?
Северский чуть отступил назад и открыл перед ней заднюю дверь автомобиля, жестом приглашая внутрь.
— Тогда через сорок минут на Лиговском узнают, что долг твоего брата выкуплен частным лицом, которое не станет ждать утра. Выбирай, Соколовская. Гордость или жизнь твоей семьи. У тебя есть ровно три секунды.
Глава 2. По дороге на Крестовский
Тяжелая дверь «Майбаха» захлопнулась с глухим, герметичным звуком, отрезав свист балтийского ветра и шум дождя, хлеставшего по ржавому железу ангаров.
В салоне царила стерильная, почти осязаемая тишина. Пахло нагретой кожей тонкой выделки, табаком с оттенком сушеной вишни и дорогим одеколоном Северского — холодным, древесным, с отчетливой нотой черного перца.
Агния села на заднее сиденье справа, намеренно выбрав максимальную дистанцию от Кирилла. Она положила кожаную папку с фальшивым аккредитивом себе на колени, сцепив на ней пальцы так, чтобы побелели суставы. Ни одного лишнего движения. Никаких судорожных взглядов по сторонам. Человек, сидевший рядом с ней, считывал слабость быстрее, чем банковский сканер — фальшивые купюры.
Северский сел слева, бросив мокрое пальто на свободное сиденье между ними. Он остался в одном графитовом пиджаке; тонкая ткань рубашки обтягивала широкие плечи, манжеты были расстегнуты, открывая полосу старого белесого ожога на левом запястье.
Автомобиль плавно тронулся с места. Водитель за глухой перегородкой из затемненного стекла вел машину мягко, почти невесомо, словно черный седан не касался разбитого асфальта промзоны.
— Тебе холодно, — произнес Северский. Это не был вопрос или проявление заботы. Он просто констатировал физический факт, не глядя на нее и глядя в экран своего смартфона, где бесконечной лентой бежали биржевые графики.
— Мне нормально, — голос Агнии прозвучал сухо и ровно. — Где вторая машина?
— Идет сзади с интервалом в двести метров. Твой брат под присмотром двух фельдшеров из частной наркологии. Ему поставили капельницу с детоксом. К утру он будет в состоянии осознать, какую яму вырыл себе и тебе.
Северский заблокировал экран телефона и медленно повернул голову. В полумраке салона, разрезаемом редкими вспышками уличных фонарей ЗСД, его серые глаза казались совершенно стеклянными, лишенными радужки.
— Знаешь, что меня удивляет в тебе больше всего, Соколовская? — негромко спросил он.
— У вас есть повод удивляться? — парировала она, глядя прямо на него.
— Твоя самоуверенность. Ты знала, куда едешь. Ты понимала, что на Лиговском Марка держат люди, которые за сорок миллионов оторвали бы ему кисти рук и отправили твоему отцу в посылке. И тем не менее, ты явилась одна. С куском крашеной бумаги, отпечатанной на струйном принтере, и выражением лица наследной принцессы на эшафоте. Это либо феноменальная глупость, либо редкая степень отчаяния.
— Это расчет, — отрезала Агния. — Уличные бандиты не умеют проверять реквизиты корреспондентских счетов через межбанковский клиринг в полночь. Мне нужно было выиграть шесть часов до открытия отделений.
Северский усмехнулся — коротко, без тепла, одним уголком губ.
— Но там оказались не бандиты. Там оказался я.
— И это меняет уравнение. Бандитам нужны были деньги. Вам нужно что-то другое. Мой отец парализован уже четыре месяца. Компания «Соколовский Девелопмент» в предбанкротном состоянии, кредиторы подали семнадцать исков в арбитраж. Зачем вам этот брак, Северский? Если вы хотите забрать активы отца — забирайте через процедуру банкротства. Вы и так выкупили контрольный пул облигаций. Зачем вам спектакль с загсом?
Машина вылетела на вантовый мост через Корабельный фарватер. Внизу, в черной бездне залива, дрожали золотые и багровые огни грузовых сухогрузов. Дождь барабанил по панорамной крыше, создавая иллюзию, будто они несутся сквозь водяной туннель.
Кирилл подался вперед, сократив расстояние между ними до десятка сантиметров. Агния почувствовала тепло его тела и тяжелый, парализующий взгляд.
— Банкротство — это долго, публично и грязно, — произнес он почти вкрадчиво. — Арбитражные управляющие, суды, проверки прокуратуры… Мне это не нужно. Мне нужен прямой, неоспоримый контроль над закрытым архивом генерального проектирования в Сестрорецке. Твой отец спрятал документы по землеотводу под северный намыв в личных трастах. Единственный способ получить к ним доступ без трех лет судебных разбирательств — стать прямым членом семьи. Законным супругом единственной дееспособной наследницы.
— Вы могли просто выкупить архив у конкурсного управляющего.
— Ты недооцениваешь паранойю своего отца. Доступ к ячейкам закодирован на биометрию и личную подпись: твою или его. Андрей Соколовский лежит в коме, пуская слюни в подушку. Остаешься только ты.
Агния почувствовала, как внутри закипает глухая, ледяная ярость. Упоминание беспомощного отца из уст человека, уничтожившего их жизнь, ударило больнее, чем любая угроза.
— Не смейте говорить о нем в таком тоне.
— Я говорю о фактах, Агния, — Кирилл откинулся на спинку сиденья, и дистанция снова увеличилась, вернув ощущение холодного вакуума. — Через пятнадцать минут мы будем на Крестовском. Мой юрист уже подготовил брачный контракт и генеральную доверенность на управление активами. Ты подписываешь их сегодня ночью. Завтра в одиннадцать утра нас распишут в закрытом зале на Английской набережной без свидетелей и прессы. После этого Марк получает чистый паспорт, билет в реабилитационный центр в Казани и закрытие всех уголовных претензий.
— А если я скажу «нет» прямо сейчас? — Агния сжала пальцы на папке так, что картон хрустнул. — Если я выйду из машины на первом же светофоре?
Северский посмотрел на нее с ледяным безразличием гроссмейстера, просчитавшего партию на двадцать ходов вперед.
— Ты не выйдешь, Агния. Потому что ты любишь свою семью гораздо больше, чем ненавидишь меня. А вот сможешь ли ты ненавидеть себя, когда завтра утром опознаешь тело Марка в морге на Екатерининском — это большой вопрос.
Машина свернула с набережной, углубляясь в тихие, затененные вековыми дубами аллеи Крестовского острова, где за высокими коваными заборами прятались закрытые особняки петербургской элиты.
Глава 3. Контракт на крови
Пентхаус Северского занимал два верхних этажа клубного дома из темного гранита на Морском проспекте. Внутри не было золота, лепнины или показной роскоши — только безупречно выверенный минимализм: полированный черный сланец, панорамные стекла от пола до пятиметрового потолка, за которыми внизу шумели кроны деревьев Приморского парка Победы, и рассеянный теплый свет скрытых диодных линий.
В просторной гостиной за длинным столом из массива мореного дуба их ждал мужчина лет сорока пяти в безупречной тройке стального цвета. Перед ним лежали три стопки документов и открытая перьевая ручка в футляре из полированного палисандра.
— Кирилл Андреевич, доброй ночи. Документы готовы к заверению, — юрист поднялся, слегка склонив голову, но избегая прямого зрительного контакта с Агнией.
— Оставь нас, Вадим. Подожди в приемной, — бросил Северский, снимая пиджак и бросая его на спинку дивана. Он подошел к встроенному бару, налил в тяжелый низкий стакан минеральной воды со льдом и повернулся к девушке. — Садись, Агния. Читай. Там сорок страниц, но суть сводится к трем пунктам: ты не претендуешь на мое имущество, передаешь мне право голоса по акциям фонда и живешь под моей крышей ровно двенадцать месяцев.
Агния медленно подошла к столу. Пальто она не сняла, чувствуя, как мокрая ткань на плечах неприятно холодит кожу, создавая необходимую для концентрации дистанцию. Она выдвинула тяжелое кожаное кресло, села и придвинула к себе верхний экземпляр договора.
Ее глаза пробегали строки с профессиональной скоростью судебного аудитора: «...стороны договариваются о режиме раздельной собственности... Супруга безотзывно уполномочивает Супруга представлять ее интересы во всех кредитных организациях... Супруга обязуется соблюдать режим конфиденциальности в отношении любых деловых контактов Супруга...»
Это была безупречная, юридически выверенная капитуляция. Кабальная сделка, которая превращала ее в бесправную марионетку, лишенную права голоса и перемещения.
Северский стоял у панорамного окна со стаканом в руке, наблюдая за ее отражением в черном стекле.
— Ну что? Где твои слезы, Соколовская? Или судебным аудиторам не положено плакать над собственной судьбой?
Агния перевернула страницу, затем еще одну. На тридцатой странице она остановилась, взяла со стола тяжелую ручку, но вместо подписи положила ее поперек листа.
— Ручка не нужна, — спокойно сказала она, поднимая глаза.
Кирилл медленно повернулся: — Ты решила испытать мое терпение?
— Я решила вести переговоры, Северский. Вы хотели аудитора? Вы его получили. Этот контракт составлен в одни ворота. В нем учтены все риски фонда «Север Ассетс» и ни одного риска семьи Соколовских. В таком виде я его не подпишу.
В комнате повисла тяжелая, звенящая пауза. Кирилл поставил стакан на мралешницу бара с отчетливым стуком. Его брови едва заметно сдвинулись.
— Кажется, ты забыла, в каком положении находишься. Ты здесь не для переговоров. Ты здесь, чтобы исполнить условия ультиматума.
— Нет, — Агния поднялась на ноги, опершись ладонями о край стола. Она была на голову ниже его, без макияжа, в промокшей под дождем одежде, но в этот момент в ее глазах горело такое холодное, стальное бешенство, что Северский не сделал ни шага вперед. — Это вы забыли, с кем разговариваете. Без моей добровольной подписи и личного присутствия в банковском депозитарии этот контракт — просто макулатура. Если я сейчас скажу юристу и регистратору в загсе, что на меня оказывается психологическое давление, вы не получите архивы отца ни завтра, ни через год. А время у вас поджимает: тендер Смольного по северному намыву закрывается через три недели. Я видела публикации в «Деловом Петербурге». Если у вас не будет прав на землю к пятнадцатому числу, ваш консорциум потеряет обеспечение в два миллиарда рублей.
Кирилл замер. На его лице впервые промелькнула тень неподдельного, жесткого интереса. Он медленно подошел к столу, глядя на нее в упор: — Продолжай.
— Мои условия. Первое: перевод отца в филиал клиники имени Алмазова. Персональная палата, круглосуточный пост реаниматологов и контракт на закупку немецких ноотропов на год вперед. Оплата со счетов вашей личной компании, а не девелопмента. Прямым безотзывным платежом завтра до девяти утра.
— Разумно. Дальше.
— Второе: Марк. Никакой Казани. Он отправляется в закрытый реабилитационный центр под Выборгом с жестким контролем посещений. Никаких телефонов, карт и наличных денег. Вы лично ставите своего начальника безопасности контролировать периметр, чтобы ни одна тварь с Лиговского не подошла к нему на пушечный выстрел. Долги брата вы гасите с полным юридическим уничтожением оригиналов расписок в моем присутствии.
— Принято, — голос Кирилла стал тише, глубже. — Что третье? Твои личные запросы? Лимит по платиновой карте? Гардеробная на Миллионной?
— Третье: моя автономия, — Агния шагнула вперед, сокращая дистанцию. — Я не буду запертой комнатной собачкой. Я сохраняю свою должность в аудиторском бюро. Я получаю рабочий кабинет здесь, в этом пентхаусе, и прямой доступ к финансовым ведомостям проекта «Северный намыв». Если я рискую своей свободой и репутацией, прикрывая ваш бизнес фиктивным браком, я хочу лично видеть, куда уходят активы, созданные моим отцом. И последнее…
Она замолчала, задержав дыхание на секунду.
— Договаривай, Соколовская.
— Этот брак — сугубо деловая сделка. Никаких супружеских прав, никаких попыток сократить физическую дистанцию. У каждого своя спальня, свои замки и своя жизнь за закрытыми дверями. Вы получаете подпись на документах и представительскую жену для светских раутов. Больше вы от меня не получите ничего.
Северский смотрел на нее долгие десять секунд. Тишину нарушал лишь мерный гул вентиляции. Затем на его губах появилась хищная, опасная улыбка человека, встретившего добычу, которая вместо бегства оскалила клыки.
— Ты думаешь, что можешь диктовать правила человеку, который держит твою жизнь в кулаке? — спросил он шепотом, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось ее губ.
— Я не диктую правила, Северский. Я устанавливаю цену своей подписи. Либо так, либо зовите полицию и оформляйте явку с повинной. Посмотрим, как ваши инвесторы отреагируют на срыв правительственного тендера.
Кирилл усмехнулся. В его глазах не было злости — там горел холодный азарт хищника, оценившего силу сопротивления.
Он протянул руку, взял со стола перьевую ручку и резко, размашисто вписал три пункта в раздел особых условий прямо поверх типографского бланка. Затем поставил свою широкую, угловатую подпись внизу страницы и протянул ручку Агнии.
— Первые два пункта — без вопросов. Твой отец получит лучших врачей страны, а брат — пожизненный запрет на приближение к игорным столам. Третий пункт принимается: ты будешь работать со мной на намыве. Мне нужны твои мозги, Соколовская. Что касается четвертого пункта… — он сделал паузу, и его пальцы на секунду коснулись ее холодной ладони, передавая перо. — Я принимаю твои условия. Пока ты сама не попросишь их отменить.
— Этого не случится никогда, — отрезала Агния.
— Посмотрим, — тихо ответил он. — Подписывай, жена. До открытия загса осталось семь часов.
Глава 4. Золотая клетка Крестовского
В свидетельстве о заключении брака гербовая печать высохла ровно за сорок секунд.
Вся процедура в закрытом кабинете Дворца бракосочетания на Английской набережной заняла менее шести минут: ни марша Мендельсона, ни дежурных поздравлений регистратора, ни цветов. Женщина в строгом темно-синем костюме лишь бегло сверила паспорта, указала кончиком шариковой ручки на графы для подписей и протянула Агнии сложенную пополам темно-бордовую корочку.
Кирилл даже не взял свой экземпляр — его забрал юрист Вадим, бесшумно убрав документ в кожаный портфель.
К трем часам пополудни дождь над Петербургом сменился колючей ледяной крупой. Бронированный седан высадил Агнию у подземного паркинга клубного дома на Морском проспекте. Северский уехал сразу из загса, бросив водителю короткое: «В порт».
Единственный чемодан Агнии нес начальник его личной службы безопасности — немногословный мужчина лет сорока с коротко стриженными седеющими висками и сломанным носом, представившийся Глебом.
Лифт с бесшумным плавным ходом поднял их прямо в холл пентхауса. Металлические двери разъехались, и Агния шагнула на полированный гранит пола.
Воздух в квартире был безупречно чистым, пропущенным через многоуровневую систему климатической фильтрации, но абсолютно мертвым. Ни одного случайного запаха: ни следа свежесваренного кофе, ни привычной домашней пыли, ни духов. Только холодный камень, стекло, металл и едва уловимый аромат дорогого диффузора с нотами кожи и горького ветивера.
Глеб поставил чемодан у консоли из темного сланца и вынул из нагрудного кармана куртки матовую черную пластиковую карту без каких-либо опознавательных знаков.
— Ваша мастер-карта, Агния Андреевна, — его голос звучал подчеркнуто нейтрально, как у дежурного диспетчера. — Лифт, входная дверь, доступ на закрытую террасу второго уровня.
— Спасибо, Глеб. Я могу выходить в парк?
Охранник даже не моргнул. Его глаза цвета болотной жижи скользнули по ее лицу с профессиональной цепкостью.
— Вы можете перемещаться в пределах жилого комплекса и внутреннего двора. Если вам потребуется выехать в город — в аудиторское бюро, к отцу в клинику или по личным делам, — вы обязаны предупредить дежурного за сорок минут. Машина с водителем и сопровождением будет ждать на нулевом уровне.
Агния медленно сняла пальто, оставшись в простом черном кашемировом свитере под горло.
— А если я решу пройтись пешком до метро? Одна.
— Вы этого не сделаете, — спокойно ответил Глеб. — Это прямое распоряжение Кирилла Андреевича. Периметр дома контролируется внешней охраной. За пределами территории вам находиться без протокола безопасности запрещено. В городе сейчас слишком много людей, которым не понравилась вчерашняя новость о смене контроля над проектным институтом вашего отца.
— То есть это домашний арест. Только с панорамными окнами на Малую Невку.
— Это обеспечение безопасности актива первостепенной важности, — отчеканил он без тени иронии. — Распорядок простой. В десять утра приходит клининговая служба. Шеф-повар оставляет готовые рационы в холодильнике в контейнерах с маркировкой на три дня вперед. Готовить вы можете сами, если есть желание: кухня полностью укомплектована. В правое крыло второго этажа — личные апартаменты Кирилла Андреевича и его кабинет — вход закрыт. Там стоит биометрический замок. Все остальное пространство — в вашем распоряжении.
Глеб коротко кивнул, развернулся на пятках и шагнул обратно в кабину лифта. Створки сошлись, отрезав ее от внешнего мира.
Агния осталась одна.
Она медленно прошла по периметру гигантской гостиной. Минимализм Северского граничил с клинической паранойей. Никаких картин на стенах, никаких памятных безделушек, ни единой книги на открытых полках. Все личные вещи спрятаны за встроенными панелями из темного дуба. Огромный диван цвета мокрого асфальта, низкий журнальный столик из черного монолитного стекла и бесконечная стена из прозрачного триплекса, за которой в серых сумерках тонули облетевшие верхушки вековых вязов и темная, маслянистая гладь залива.
Золотая клетка. Просторная, стерильная и герметичная.
Ей выделили гостевую спальню в левом крыле: широкая кровать с жестким матрасом, застеленная графитовым льняным бельем, гардеробная размером с однокомнатную квартиру ее студенческих лет и мраморная ванная комната с панорамным видом на северо-западную дугу ЗСД.
Агния методично разобрала чемодан. Несколько строгих брючных костюмов, три шелковые рубашки, ноутбук, зарядные устройства, папка с медицинскими выписками отца и флакон старых духов, пахнущих инжиром и сухой травой. Этот запах показался здесь диким, неуместным, почти вызывающим.
В половине шестого вечера завибрировал телефон. Звонил главврач отделения интенсивной терапии Алмазовского центра.
— Агния Андреевна, добрый вечер. Докладываю по ситуации. Андрей Павлович переведен в индивидуальный реанимационный бокс номер четыре. Полный мониторинг функций, бригада профессора Левина приступила к коррекции медикаментозной терапии. Финансирование годового контракта подтверждено траншем из «Север Ассетс» в полном объеме.
Горло перехватило спазмом. Агния прижала пальцы к виску, чувствуя, как отпускает тугая стальная пружина, сжимавшая затылок последние четверо суток.
— Спасибо, Борис Ильич. Как его состояние?
— Стабильно тяжелое, но гемодинамика выровнялась. Препараты начали работать. Теперь все зависит от резервов его сосудистой системы. Мы делаем все возможное.
— Я могу приехать завтра?
— Лучше послезавтра, когда закончим вводный протокол стабилизации. Отдыхайте, Агния Андреевна. За вашего отца заплатили так, будто он действующий член правительства.
Она сбросила вызов и опустилась на край кровати. Первый пункт сделки закрыт. Северский выполнил слово с педантичностью швейцарского часового механизма. Значит, и с нее он спросит каждый пункт подписанного договора до последней буквы.
Он вернулся в начале десятого вечера.
Агния сидела на кухне у высокого острова из серого кварцита с открытым ноутбуком, сводя воедино разрозненные балансовые отчеты фонда «Север Ассетс», которые успела выгрузить из открытых реестров за последние четыре часа.
Лифт мягко звякнул. В тишине коридора послышались тяжелые, размеренные шаги.
Северский вошел в кухню, на ходу ослабляя узел темного шелкового галстука. Пальто он оставил в гардеробной, пиджак держал перекинутым через плечо. Рубашка на груди промокла от мелкой мороси — видимо, на парковке в порту ветер гулял не на шутку. Лицо казалось осунувшимся, тени под скулами залегли глубже, но взгляд оставался тем же: сканирующим, тяжелым, оценивающим обстановку за долю секунды.
— Работаешь? — он бросил пиджак на спинку барного стула.
— Пытаюсь понять, во что ввязалась, — Агния не закрыла крышку ноутбука, намеренно демонстрируя открытую таблицу кредиторской задолженности его портовых дочерних предприятий. — Вы берете в лизинг два крана грузоподъемностью сто двадцать тонн через кипрскую прокладку с наценкой в тридцать процентов. Зачем? Вы же теряете налоговый вычет на прибыль по ставке резидентов.
Кирилл замер на полпути к холодильнику. Медленно повернул голову. В полумраке кухни его глаза блеснули холодным серым блеском.
— Ты копаешься в структуре моих лизинговых схем в первый же день после загса?
— Вы сами сказали вчера: «Мне нужны твои мозги, Соколовская». Или это была просто фигура речи для протокола?
Северский открыл дверцу холодильника, достал бутылку негазированной воды и откупорил ее с сухим щелчком. Сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка, глядя на нее поверх стекла. Капля воды сорвалась с его нижней губы, скользнула по выбритому подбородку и впиталась в воротник рубашки.
— Лизинг идет через офшор, потому что реальный конечный бенефициар кранов — финская компания под санкционным давлением. Если провести платеж в открытую через российский банк, оборудование арестуют в нейтральных водах раньше, чем сухогруз войдет в Финский залив. Еще вопросы по аудиту есть?
— Пока нет, — спокойно отозвалась она. — Отец переведен в Алмазова. Деньги дошли.
— Я знаю. Моя бухгалтерия закрывает платежи быстрее, чем ты успеваешь проверить выписки.
Он подошел к кухонному острову и опёрся ладонями о каменную столешницу прямо напротив нее. Расстояние между ними сократилось до полуметра. От него пахло морозной сыростью, машинной кожей и тем же въедливым, терпким ветивером.
— Как прошел день в изоляции, Агния? Обои не давят?
— Я видела камеры на потолке в гостиной и прихожей, — парировала она, не отводя глаз. — Глеб выполняет свою работу добросовестно. Единственное, чего я не поняла: зачем этот цирк с запретом на одиночные прогулки? Вы боитесь, что я сбегу? Куда? С парализованным отцом и братом на реабилитации?
Северский чуть наклонил голову, разглядывая ее лицо, словно редкую гравюру, на которой искал скрытые дефекты.
— Я не боюсь, что ты сбежишь. От меня еще никто не сбегал, у кого остались хоть какие-то инстинкты самосохранения. Я перекрываю кислород тем, кто захочет использовать тебя против меня.
— Против вас? Я для этого города — дочь банкрота с сомнительной репутацией.
— Со вчерашнего полудня ты — Северская, — его голос стал тише, приобретая ту опасную, бархатную глухоту, от которой у нее внутри все невольно подбиралось в боевую готовность. — И для моих оппонентов ты теперь — самая уязвимая точка в моей броне. По крайней мере, они так думают.
— А на самом деле?
— На самом деле у меня нет уязвимых точек. Потому что фиктивная жена с тремя условиями в брачном контракте не может стать рычагом давления на человека, у которого атрофированы нервные окончания.
Агния медленно закрыла крышку ноутбука. Тихий щелчок магнита прозвучал как выстрел в глухой комнате.
— Если у вас атрофированы нервные окончания, Северский, зачем вы сжимаете кулаки каждый раз, когда я упоминаю архивы отца?
Его зрачки на долю миллисекунды расширились, поглотив стальную радужку. Он не шелохнулся, но напряжение в воздухе стало почти физическим — тяжелым, плотным, грозовым.
— Ты слишком много наблюдаешь, Соколовская. В аудите это полезно. В личной жизни — сокращает ее продолжительность.
— Мы договорились, что личной жизни у нас нет, — напомнила она, поднимаясь со стула. Она нарочно выпрямила спину, чтобы не смотреть на него снизу вверх. — Завтра мне нужны оригиналы генерального плана сестрорецкого намыва. Если я должна подготовить экспертное заключение к торгам Смольного, мне нужен доступ к документам до полудня.
Кирилл медленно выпрямился. Он был значительно выше, шире в плечах, и тень от его фигуры полностью накрыла ее.
— Завтра в семь вечера мы идем на благотворительный вечер в особняк Мясникова на Восстания. Закрытый аукцион антиквариата. Там будут все: правительство города, совет директоров «Балтстроя» и твой старый знакомый — вице-губернатор Каримов.
Услышав фамилию Каримова, Агния непроизвольно напряглась. Именно Каримов курировал отзыв градостроительных лицензий у ее отца за месяц до инсульта.
— Зачем мне там быть?
— Затем, что Каримов должен увидеть кольцо на твоем пальце своими глазами. Платье доставят завтра к двум часам. Не опаздывай. Я терпеть не могу ждать.
