Read the book: «Первое Солнце Шестой Воды. Книга 3. Альма-Матер»
О серии «Женьшеневая Женщина»
"Женьшеневая Женщина" – метафизическая художественная серия романов Александры Барвицкой о Женьшеневой Женщине. Проходя трудный путь испытаний, она ищет формулу безконечной1 живой жизни для всех, и находит.
Серия "Женьшеневая Женщина" – это квест в форме солнца с семью радужными лепестками, цветка семицветика, отвечающего на главные вопросы души, и открывающего путь к исполнению триединого желания: любви, жизни и счастья.
Серия начинается с романа-трилогии "Первое Солнце Шестой Воды", той сердцевины, из которой и распускаются семь радужных лепестков - семь книг, открывающих дорогу семи состояниям Женьшеневой Женщины.
В сердцевине серии читатель вместе с героями проникнет в запутанный клубок сплетения миров и мерностей, ребусов и головоломок, загадок и тайн, времени и безвременья; а в лепестках расплетёт все ниточки сюжетной линии в цельное полотно.
Книги серии «Женьшеневая Женщина» наполнены информацией о мироздании и роли человека во вселенной, облачённой в доступную форму художественного повествования.
Самыми простыми словами о самых сложных вещах – такой фразой можно охарактеризовать все книги серии «Женьшеневая Женщина».
----
1. В этом слове здесь, и далее по тексту, автор сознательно делает «ошибку в системе» ради сохранения безошибочности внесистемного смысла.
Женьшеневая Женщина. Кто она?
Она живет во всех мирах. Она – сила, которая есть в каждой женщине. Она – женская энергия вселенской Матери-Природы. Она пришла вылечить вселенную от эгоизма, соединить мозг и сердце, и разбудить человечество.
Но вначале ей нужно: уснуть самой, чтобы вспомнить всё и разбудить его; открыть глаза, чтобы увидеть.
Начало XXI века Anno Domini.
Человечество много тысячелетий живёт в тюрьме – под крышкой изоляции.
Жизнь разрублена надвое и заперта в круговороте сансары, а люди спят в иллюзиях, принимая сон за живую жизнь…
Добро и зло.
Жизнь и смерть.
Бог и дьявол.
У каждого есть тень. У всего есть тень.
Вселенная больна смертельным вирусом эгоизма.
Живая энергетическая связь вселенной разорвана и заменена искусственной.
Вселенские энергии Он и Она воюют друг с другом.
Любовь поможет вспомнить всё. Он и Она проснутся, чтобы вывести всех из сна иллюзий.
О книге «Альма-Матер»
«Альма-Матер» — третья книга метафизического романа-проекции «Первое Солнце Шестой Воды» (сердцевины серии «Женьшеневая Женщина»).
В предыдущей книге героиня серии проявила в себе 7 сутей. И теперь каждой из них предстоит раскрыться, дав Женьшеневой Женщине дойти до вершины самообразования - собраться в единое целое, чтобы выполнить главную задачу: разбудить истинную суть героя, и вывести всех из сна иллюзий.
В "Альма-Матер" хранятся ключи от дверей всего квеста и ребусов первых двух книг серии. В этой книге хранится тайна тайн, вскрыв которую мир уже никогда не останется прежним.
Глава 0. Без Конечность
ВХОЖДЕНИЕ
Бывает так.
Ты блуждаешь повсюду в поисках входа. И перед тобой тысячи дверей. И ты хочешь войти хоть в одни. В любые!
Но все двери для тебя закрыты.
И за каждой — жизнь, настоящая жизнь, полная силы желания жизни. Жизнь, в которой ты никому не нужен.
Бывает так.
Ты сидишь внутри — за дверью. И тебе хочется выйти. Невыносимо хочется наружу! За дверь! За пределы скорлупы! Туда, где так жарко бьётся сердечный ритм жизни!
Но твои двери наглухо захлопнуты. И нет никого, кто смог бы открыть. Но ты ждёшь, что однажды у двери появится тот, кто сумеет освободить тебя.
И ты сидишь внутри уже целую вечность, и бесполезно ждёшь. Потому что — на самом деле — ты просто никому не нужен.
Бывает так, что ты: или снаружи двери, или внутри. Но ты ждёшь, что для тебя откроется дверь! И ты ворвёшься туда, где двери открыли только для тебя, потому что ты там нужен!
И… О, чудо! Двери открываются! Для тебя! И ты со всего размаха стремишься в двери!
Но как только переступаешь одной ногой за проём, дверь резко захлопывается! Прямо на твоём животе.
И ты остаёшься: ни внутри, ни снаружи — а в рамках дверной рамы.
Потому что на самом деле ты не нужен: ни снаружи, ни внутри! Ты не нужен. Нигде. И этому нигде нужно только твоё душевное мясо, которое, срастаясь с дверной рамой, кормит того, кто никогда эту дверь не откроет, потому что ему никто не нужен. Ему нужно только мясо.
И ты понимаешь, что из тебя сделали: что теперь ты просто мясо для сторожа двери.
А еще бывает так…
Ты блуждаешь повсюду, и сидишь внутри, и застреваешь — между. И ищешь, и ждёшь, и кормишь… До тех пор, пока можешь себе это позволить.
А потом происходит взрыв!
И твоя самость высвобождается!
И пробка из бутылки, в которой ты прячешь этого джина, вылетает!
И вселенная раскрывается!
И твой мир перестаёт быть трёхмерным.
И твоя самость, открываясь сама, открывает все двери, распахивает все окна.
И теперь весь мир — для тебя. И он тебе нужен. И ты ему нужен.
Очень редко, но всё же бывает….
Со всеми.
Глава 1. Зеркальный куб
ПРИЁМНАЯ КОМИССИЯ. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ
Ольга шагнула в зеркало и попала в замкнутое пространство куба.
Все стены, пол и потолок лифта оказались зеркальными квадратами в три на три метра.
При любой попытке приближения, стороны куба приходили в движение, перемещаясь так, что левая стена становилась низом, потом передвигалась на место правой, и ускользала в потолок. В это время задняя стена проделывала своё путешествие вниз, затем становилась перед Ольгой, и отправлялась на место потолка, который тут же перемещался на левую стену. И всё повторялось вновь.
Аккуратно трогая зеркала, Ольга искала выход.
Но, к чему бы она ни прикоснулась, куда бы ни глянула, вместо двери видела только очередную себя, размноженную на шесть отражений.
В кубе оказалось семь её «я»: семь сторон её сути, все семь её свойств. Одно важное и шесть важных других. И каждому предстояло увидеть дверь, и пройдя нелёгкий путь, обнаружить выход: найти себя.
— Если есть вход, значит — есть и выход!
Там, в кофейне, которая осталась где-то позади, Ольга поняла, что в зеркало нужно смотреть именно так, как нельзя смотреть на время.
Чтобы действительно увидеть себя, в зеркало нужно смотреть близко-близко! Глаза в глаза!
Иначе можно потерять настоящее, которое рискует раствориться в пространстве за границами зазеркалья. И тогда вместо настоящего увидишь не только прошлое или будущее, но и все остальные уровни и пласты…
Она сконцентрировала взгляд так, чтобы не видеть в зеркале ничего, кроме своих зрачков, протянула руку, нащупала пальцами дверную ручку, и открыла дверь в себя.
Переступая дверной проём, Ольга не могла видеть, что одновременно с ней и все шесть её отражений открыли дверь, и уже переступали: каждая через свой.
Глава 2. Дар
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ. НУЛЕВОЙ ГЕКЗАМЕТР. РЕКТОРАТ
— У всего есть своя цена. И дороже всего нам обходится именно то, что мы получаем с даром.
— Вы хотели сказать: даром? — переспросил он, глядя в Небис.
— Да. Именно дар нам дороже всего и обходится, — ответила она, глядя в Живот. — Что лучше: всю жизнь платить за дар, или отказаться от дара — взамен на мнимую свободу? Что бы предпочли вы?
— Дар, — незамедлительно ответил он.
— Вы правы. Свобода — это слово, несущее мнимую истину. Свободы не существует.
— Но ведь у каждого есть свобода выбора. Хотя бы даже в этом выборе: между даром и свободой!
— Ложь, поданная под соусом правды, двойная ложь, — ответила она.
— Вы — фаталистка?
— Да. Зимой, в морозы, я кормлю птиц. Они прилетают к моему окну каждый день, и клюют хлебные крошки, которые я кладу за раму. Если я начала их кормить, и они знают, что здесь место, которое спасёт от зимнего голода, разве у меня теперь есть свобода выбора: кормить птиц или прекратить?
Посмотрите на эту птицу. Посмотрите, как беспечна и вольна она будет летом! Она никому ничего не должна. Ни солнцу, ни ветру, ни мне, ни другим птицам. Она не несёт на себе груз долга.
Что птица должна природе? Снести яйцо? И только.
А если это птица, которой вручили дар — нести золотые яйца. Что теперь она должна природе? Снести яйцо! И только.
И та, и другая — равны перед природой. Но их яйца имеют разный вес.
И если птица, способная нести обычные яйца, окажется больной и немощной, природа заберёт птицу обратно.
Но что сделает природа с птицей, которой дан дар нести золотые яйца, но она не понимает и несёт лишь обычные? Позволит ли природа этой птице распоряжаться так с данным ей даром? Или заставит её платить до тех пор, пока птица не взвоет от цены и не научится понимать своё предназначение?
Глава 3. Хочу
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ. НУЛЕВОЙ ГЕКЗАМЕТР. ФАКУЛЬТЕТ "НИКА"
«Теперь я его жена, и теперь мне всё можно» — думала Женщина-Девочка, заходя в свою квартиру и закрывая за собой дверь.
Если бы она знала чуть раньше, что ей всё можно, она бы захотела того, что хотят все женщины.
В мире материи женские желания бесконечны так же, как конечны силы мужчин.
Ещё совсем недавно она хотела столь многого, что не успевала собрать желания в единый букет, как едва раскрывающиеся цветы желаний уже начинали сохнуть и поникать от ощущения своей никчёмности; а на их место выстраивались в очередь новые соцветия желаний.
Мир её прошлого, оставшийся по ту сторону их последней встречи в кафе аэропорта, был завален исполненными никчёмными желаниями, вставшими препятствием для исполнения главного завета.
Но что она хотела сейчас, когда ей открылись двери «тебе всё можно»? Какими желаниями она заполнит свой новый мир? И останется ли в ней место для желания желаний?
«Теперь мне всё можно, — думала Женщина-Девочка. — Но, чего я хочу?»
Ответы лежали на поверхности поверхностного, которая была выше любой материи.
«Хочу ли я выходить из дома — без него? — задавала себе вопрос Женщина-Девочка. — Нет. Значит, мне можно.»
И она замкнула дверь, и положила ключ в карман красного платья.
«Хочу ли я мягко спать и вкусно есть — без него? Нет. Значит, мне можно.»
И она вынесла всю мебель, и выбросила содержимое холодильника.
«Хочу ли я видеть кого-нибудь, кроме него? Нет. Значит, мне можно.»
И она выключила телевизор, и сломала пульт.
«Хочу ли я общаться с кем-то, кроме него? Нет. Значит, мне можно.»
И она выбросила телефон, и закрыла почтовый ящик.
«Хочу ли я говорить — без него? Нет. Значит, мне можно.»
И она выключила звук на языке.
«Хочу ли я думать о чём-то, кроме него? Нет. Значит, мне можно.»
И она выключила ум.
«Нужно ли мне солнце — без него? Нужна ли мне я — без него? Нет. Значит, мне можно.»
И она заперлась в самой маленькой комнатке своего жилища, в кубе в три на три метра, и задёрнула шторы, и выключила электричество, и перестала умываться и стричь волосы…
«Хочу ли я запомнить всё, что чувствую? Хочу ли я понять всё, что происходит? Да. Значит, мне можно.»
И она положила рядом с собой увесистую пачку чистой бумаги формата А4.
«Как это сладко, когда всё можно! Быть всегда с ним и в нём! Каждую минуту, каждую секунду, каждый миг: быть только с ним и в нём, сохраняя его внутри.»
И она заполнила комнату его глазами на фотографиях, расставила везде зеркала, чтобы преумножить его в несколько раз, и полетела…
Она ещё не знала, что много лет будет жить на воде и чёрством хлебе, спать на голом полу, пытаться отогреть холод, мыть зеркала, смотреть в его глаза, проваливаться внутрь и летать в небе.
Она ещё не знала, что вошла в аскезу своего главного обета.
Глава 4. Голая
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ. НУЛЕВОЙ ГЕКЗАМЕТР. ФАКУЛЬТЕТ "ЕВА"
Ева лежала на траве.
Ещё вчера она была изгнана из Эдема.
Как она попала сюда?
Вначале она летела. Летела на самолёте.
Но как она попала в самолёт?
В памяти не обнаруживалось ответа.
Возможно, кто-то уже побывал в архиве её воспоминаний, забрав основной файл, потому что сейчас там было только облако. Прямо перед глазами… Мужской торс… Белая льняная рубашка с цветным пятном… Ребро? Часть Духа, расписанная цветочным орнаментом…
Ева точно знала: когда она увидела это облако с цветочным ребром, ей нестерпимо захотелось в свой Сад!
И сейчас Ева лежала на траве: в самом многолюдном саду, в самом центре самого огромного города, самой огромной страны мира, в нулевой точке.
И на месте этого сада раньше текла вода. И была эта вода чистой и прозрачной настолько, что, посмотрев в её гладь, можно было увидеть себя без искажений, как в прямом и чистейшем зеркале. И была эта вода столь чистой и прозрачной от того, что никогда не водилось в этой воде глины.
И Ева не имела никакого отношения к глине. И ребро, из которого была сотворена Ева, не имело отношения к глине. И тот, из чьего ребра была сотворена Ева, не имел отношения к глине.
И было раньше перекинуто через эту чистую воду четыре моста.
И лежала Ева как раз на русле этой воды. Но лежала на траве, потому что люди не захотели видеть своего истинного лица в той воде.
Испугались люди истины. Страшна и безобразна оказалась их истина! И запрятали люди ту воду глубоко под землю, и снесли почти все мосты. Хотели снести все, но сохранили отчего-то лишь Троицкий да скудные остатки Воскресенского.
И с тех пор, как упрятали люди чистую воду под землю, не смогла вода видеть небо, и начала портиться от людской грязи. Да так, что уже ничего не было видно в той воде, кроме испражнений и огромных белых тараканов.
И лежала сейчас Ева между двумя мостами: Троицким и остатками Воскресенского.
Лежала на пожухлой осенней траве.
Голая. Но совершенно невинная.
Длинные волосы, струящиеся волнами каштановых рек, прикрывали: лицо, грудь и бёдра.
Толпа созданных из глины рассматривала Еву через большую лупу, уже запотевшую от их дыхания.
Зачем им понадобилась лупа? Ева была огромная, а люди — маленькими, но жадно-любопытными.
Люди передавали лупу: из липких рук — в грязные руки, от завистливых глаз — к похотливым глазам. Они пытались рассмотреть тело Евы до самых мельчайших подробностей; и взахлёб обсуждали и смаковали все её впадинки и выпуклости, каждый изгиб и каждую родинку.
— Сумасшедшая! — восклицали те, что стояли со стороны темени, и потому были вынуждены изучать глазами только её голову.
— Бесстыжая! — тут же возмущённо подхватывали толкавшиеся около груди и бёдер.
Без толики смущения они норовили заглянуть в потаённые уголки, и очень досадовали, что длинные волосы изучаемого объекта умудряются закрывать самые интересные места.
— Ни стыда, ни совести! — безапелляционно резюмировали они.
— Бесстыжая сумасшедшая, — укоризненно покачивали головами те, что стояли подальше, не в силах дотянуться к объекту: ни глазами, ни лупой.
Еве захотелось стать маленькой и совсем незаметной, чтобы не тревожить людей своим присутствием. Но чем сильнее она пыталась стать маленькой, тем быстрее разрасталась людская толпа вокруг: всем не терпелось посмотреть на странную невидаль. И вскоре в сад набилось столько людей, что уже негде было яблоку упасть.
— А где её лицо?! — послышался одиночный выкрик над ухом Евы. — Почему она прячет лицо?
Крикуна поддержали другие наблюдатели:
— И действительно. Как она посмела не показать нам своё лицо?!
Волна возмущения пробежала по головам, обогнув Еву со всех сторон, и толпа забушевала:
— Покажи своё лицо! Открой нам лицо! Мы требуем! Требуем! Требуем!
Ева не хотела открывать лицо. С закрытым лицом ей было проще видеть истину. Вместо лица она показала душу.
— Я люблю, — сказала Ева.
Это слово взорвалось в саду праздничным фейерверком.
— Она любит меня! — засветился радостью стоявший неподалёку у рта Евы. — Вы слышали? Она сказала, что любит меня! Она сказала мне это в самое ухо! — И он закружился от счастья: — Она меня любит! Любит меня!
— Нет! — возразил другой. — Она сказала это мне! Она любит меня!
— Неправда! — перебил третий. — Она сказала, что любит меня!
— Нет! Она любит меня! — наперебой закричали остальные.
Фейерверк, не успев озарить сад, потух в руках толпы и превратился в уголёк раздора. Около Евы развернулся театр боевых действий. В толпе началась отчаянная потасовка за право быть её любимыми. Во все стороны полетели пинки, оплеухи и сбитые в драке шапки…
— Меня! Она любит меня! — доносились крики из эпицентра побоища.
— Нет, меня!
— Меня!
— Я её любимый!
— Нет! Я!
— Я!
Когда воинственная толпа начала превращаться в месиво, Ева произнесла:
— Я люблю всех.
Едва услышав эти слова, толпа прекратила междоусобицу, и вновь взяла голую невидаль в жёсткое окружение.
— Что она сказала? Она сказала, что любит всех? — возмутились только что бившиеся за право быть любимыми Евой. — Разве можно любить всех? Всех любят только шлюхи!
И толпа зашлась в истерике:
— Блудница! Позорная девка!
Кто-то опять вспомнил про лицо Евы:
— Она говорит, что любит, но не показывает нам своё лицо! Значит, она врёт! Значит, ей есть что скрывать!
— Покажи своё лицо! Открой нам лицо! Мы требуем! Требуем! Требуем! — вновь взбунтовалась толпа.
Крики постепенно переходили в рёв, а затем в надрывный плач:
— Нам плохо! Нам больно! Нам нужно видеть твоё лицо! Покажи нам лицо!
Еве стало жалко плачущих, и она отбросила с лица покрывало волос.
Плач прекратился, и толпа закричала остервенело:
— Вы это видели?! Неслыханная наглость! Что она о себе возомнила?! Как она посмела показать нам своё лицо?!
— Она хочет славы! Мы её ославим!
— Она хочет власти! Мы здесь власть!
— Мы ей не позволим!
Людская масса вокруг Евы сформировалась в сплочённую группу сопротивления. Одни активисты норовили плюнуть ей в лицо, другие снимали портки и испражнялись поносом на тело. Их плевки и понос стекали с Евы, разливались вокруг, и увеличивали зловонную лужу под толпой.
— Грязная шлюха! — кричали плюющие в Еву. — Блудница, которая любит всех!
— Тварь! Мразь! Падлюка! — повизгивали испражняющиеся на Еву.
— Сдохни! — заливали все хором. — Сдохни!!!
Чем больше росла лужа поноса, тем агрессивнее становилась толпа.
— Мы выведем тебя на чистую воду! — вопили плюющие. — Ты у нас ещё попляшешь!
— Покайся! Чистосердечное признание смягчает наказание! — рычали испражняющиеся. — Покайся и сдохни, бесстыжая блудница!!!
Ева лежала в центре поносной лужи, и не знала, в чём она провинилась.
Еве нечего было стыдиться.
Она не понимала, что она — голая. Она не ела плодов с Дерева Познания Добра и Зла. Она пила сок Древа Истины и поила соком Древо Истины. А у истины нет: ни добра, ни зла; ни чистых, ни грязных; ни голых, ни одетых…
Ева лежала на спине, раскинув руки в стороны. Её глаза, устремлённые в небо, в самую-самую глубину купола, пытались в отражении рассмотреть начало. То начало, которое было до самолёта.
В отражении оказалась Река Времени, с перекинутыми через неё четырьмя мостами. И воды этой реки были столь прозрачными и чистыми, что увидела в них Ева всю нынешнюю людскую истину.
И Ева набросила на себя оранжевую накидку осенних листьев, и нырнула в Реку Времени, чтобы понять: почему она здесь, и отчего людская истина так грязна и безобразна.
Глава 5. Холод
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ. НУЛЕВОЙ ГЕКЗАМЕТР. ФАКУЛЬТЕТ "ЖЕНЯ"
Женька лежала на скамейке.
Осень зализывала мокрым языком последние отголоски солнечных пятен на залатанном асфальте дорог и рифлёной тротуарной плитке. Тело города густо покрывалось широкими импрессионистскими мазками рыжих слоёв лиственной шали.
Уткнувшись щекой в давно некрашеную деревянную планку, свернувшись клубком и обнимая поджатые колени, Женька лежала на одинокой скамейке, затерянной в обезлюдевшем в этот вечерний час осеннем сквере. На ней было тоненькое жёлтое платье и такого же цвета кашемировый палантин.
Ещё несколько минут назад Женька сидела за столиком в кофейне аэропорта, и ей было почти тепло. А сейчас, плечи дрожали от холода, который продвигался от шейных позвонков вверх и вниз, вымораживая голову, спину и ноги. Сжавшись в комок, Женька тщетно пыталась сохранить внутри хоть капельку отслаивающегося тепла, уходящего прочь и растворявшегося в вибрациях промозглого дыхания за плечами.
«Нужно привыкнуть к холоду, — думала Женька, понимая, что сохранить тепло вряд ли удастся. — Нужно принять холод, и тогда он совсем перестанет ощущаться. Нужно, чтобы тело стало бесчувственным, отдав всю чувствительность сердцу… Разогреть сердце, как жаркую доменную печь… Нужно, чтобы тело стало бесчувственным… Но что, если тогда и сердце станет таким же бесчувственным, как тело?.. Нужно, чтобы тело стало бесчувственным, а вся чувствительность перешла в сердце.»
Как у скамейки появился мужчина в сером плаще с коричневым кожаным кейсом в руках, Женька не заметила. Закрыв глаза, она прислушивалась к сонате Ми-бемоль осеннего города, а внутренний До-минор, перебивающий все идущие извне звуки, солировал на арфе всё тоньше и зыбуче.
— Вы дрожите, — переминаясь с ноги на ногу, неловко пытаясь привлечь к себе внимание Женьки, заговорил мужчина.
— Температура падает, — не открывая глаз, ответила она. — Это от Солнца…
— Вы дрожите от солнца? — обеспокоился собеседник.
— Да, — открыла глаза Женька. — Мне холодно.
Она приподнялась, чтобы освободить мужчине место для соседства на скамейке, закуталась в палантин, и обняла скрещенными руками плечи:
— У меня на плечах…
И тут Женька замолчала, не договорив.
— Что? — присаживаясь рядом, уточнил сосед по скамейке. — Что у вас на плечах?
Она не хотела отвечать, но, помедлив, все же ответила:
— Солнце.
— В каком смысле — солнце?
— В самом прямом, — ответила Женька. — Вы никогда не видели Солнца?
— Видел, — улыбнулся сосед. — Но что оно делает у вас на плечах?
Когда твой любимый — Небо, а его дыхание — Ветер, то не удивительно, что рано или поздно на тебя упадёт Солнце, и ты сама станешь частью Солнца. Маленькой ли, большой ли, — но частью!
Это было так очевидно, что Женька удивилась вопросу гораздо сильнее, чем сосед по скамейке удивился её ответу.
— Греется, — ответила Женька.
— Что? — не смог скрыть раздражения сосед. — Зачем солнцу греться?
— Оно остыло. Его обязательно нужно отогреть, — и Женька поправила на плечах сползающий палантин. — Если Солнце не отогреть, оно может подхватить воспаление лёгких и умереть. Я знаю! В самый разгар этого лета у меня было воспаление лёгких, и мне вкололи сотни уколов, чтобы я не умерла. Но ведь Солнцу некуда колоть уколы! — голос Женьки стал тоньше и задрожал от волнения: — Нельзя же колоть уколы от воспаления лёгких — в голову! А без уколов — от воспаления лёгких практически невозможно вылечиться. Ведь так?
Женька посмотрела на соседа по скамейке в надежде обрести в нём поддержку. Однако тот никогда не болел воспалением лёгких. Он не мог: ни подтвердить слова Женьки, ни опровергнуть их; — и потому молча пожал плечами.
— Солнцу нельзя умирать! — продолжала Женька. — Это же — Солнце! Что будет со всеми нами, если Солнце умрёт? Вы только на минуту представьте! Представьте, что Солнца нет, а вы — есть. Или наоборот?
Сосед, попытался скрыть недоумение, сдерживая губы, но всё же хмыкнул себе под нос самое стандартное в таких самых нестандартных случаях:
— Ну-ну…
Женька хотела рассказать!
Она хотела рассказать, как одиноко было этому Солнцу. Как студёно ему было в холодном тюремном мешке горизонта. Как боялось оно скрежета ржавых ключей, когда небесные стражники, охранявшие деление суток, запирали его на ночь. Как оно отчаянно выло от одиночества на едва уловимые подталины млечного пути, плывущего по скованному в чёрных льдах ночи, запачканному небесному морю. Как это Солнце, перехитрив сонмище ночных стражников, выпало на плечи Женьки студнем, приготовленным из такого огромного количества замороженных дней, что нечаянно оцарапало лучами и её сон, и небо, и даже лапы когтевидных облаков.
Она хотела так много рассказать!..
И рассказала бы всё случайному соседу по скамейке — незнакомцу, которого, как полагала, уже никогда не увидит, — рассказала бы ему все тайны, что открыло ей это замерзающее Солнце. Рассказала бы самое сокровенное! И о том, как в родовых муках кричит Вселенная. И о том, что малыш Ра уже почти не держится за пуповину, готовясь отправиться в своё плавание в чистом океане нового мира.
Она рассказала бы!
Если бы не страх быть принятой за сумасшедшую. Ведь люди считают сумасшедшими всех, кто видит мир иначе. Женька знала, что сумасшествия не существует. Но как объяснить это другим? Как объяснить, что те, кого люди принимают за сумасшедших, и есть настоящие — видящие мир не глазами. А буйные, завёрнутые в смирительные рубахи, — это несчастные, которые опередили сами себя. И видение у них открылось раньше, чем было можно — в неподготовленном сознанием духа человеческом теле.
Она задумалась на мгновение, а потом всё же сказала:
— В тот момент, когда Солнце падало, я увидела его лицо. Светящееся лицо, в котором была такая невыносимая мёрзлая грусть! И страх…
— Кто вам сказал, что именно вы можете его отогреть? — подозрительно спросил сосед по скамейке.
— Солнце.
— Само солнце? — и сосед поджал рот, чтобы не расхохотаться.
— Да. Оно сказало мне это своими глазами. Вам когда-нибудь, кто-нибудь доверялся полностью? До самого конца! Вам знакомо это чувство? Когда тебе доверяют всё, даже жизнь, и только от тебя зависит. Впрочем, именно тогда от тебя уже ничего не зависит. У тебя уже нет права выбора. Солнце доверилось мне. Значит, мне и носить его на себе, отогревая. И у меня уже нет права выбора.
Стайки ворон, обитавших в привокзальном скверике, где находилась скамейка, на которой сидели двое, настороженно прислушивались к разговору. Сейчас их меньше всего волновали остатки человеческого пира, выброшенные на заднем дворе дешёвой закусочной для странствующих поездами. Вороны слетались поближе к скамейке.
Женька поёжилась, сглотнула холод, укуталась в палантин ещё плотнее, и спросила соседа:
— Почему они врут?
— Кто? — удивился мужчина в сером плаще.
— Вороны.
Сосед оглянулся по сторонам, и лишь теперь увидел ворон, окруживших скамейку. Их внимание было неотступно приковано к тому, что находилось на плечах соседки.
Проводники междумирия готовились к проводам замерзающего…
— Они знают, что Солнце стынет, — сказала Женька. — Они всегда рядом с тем, кто окоченел. Но почему они врут, что Солнце остынет навсегда, что оно окоченеет, и больше не будет Солнца? Они забрасывали в море неба сонар. Они сказали, что Солнце — это жёлтый карлик. Вы когда-нибудь видели карликов такой величины?
— Нет. Но…
— Я видела карликов, — не давая соседу договорить, продолжала Женька. — Они совсем не такие. И они не жёлтые. И Солнце — не жёлтое.
— Тогда какое, если не жёлтое? — спросил мужчина, продолжая краешком глаза следить за воронами, и действительно ведущими себя довольно подозрительно.
— Солнце? Любое! Огненное, золотое, лучезарное! Какое угодно, но только не жёлтое! Жёлтое — совершенно скучное слово. Неужели вам оно нравится?
Соседу по скамейке явно не нравились: жёлтое слово, поведение ворон и только что обнаруженный в солнечном сплетении комок льда. Он потёр озябшие пальцы, и запахнул плащ плотнее.
— Вы тоже почувствовали его холод? — спросила Женька. — С тех пор, как Он лишил меня всего, я постоянно чувствую этот ледяной холод Солнца.
— Кто? — поёжился внутри плаща сосед. Мороз, проявившийся в солнечном сплетении, начал расползаться ледяными колючками по всему телу.
— Он, — ответила Женька. — Он отбирал у меня всё так стремительно, что я даже не успевала схватиться за то, что было для меня ценным. Вначале мне хотелось, чтобы он каждый день держал меня за руку. И он отнял у меня свое тело. Я научилась жить без его тела, мне уже стало достаточно лишь его голоса. Он понял, что я не могу жить без его голоса, и отнял у меня свой голос. Тогда я научилась жить без его тела и без его голоса, с одним лишь его дыханием. И тогда он лишил меня своего дыхания. Я задыхалась, а он смотрел на меня и ждал, когда я научусь жить без его тела, без его голоса, и без его дыхания.
— И вы окончательно задохнулись?
— Нет. Я научилась жить без его дыхания.
— А он?
Мороз лизнул Женькину спину обжигающим потом. Стекая с нижнего шейного позвонка, он задержался между лопатками, несколько раз кольнул льдинкой в левой стороне, и соскользнул вниз — к пояснице.
— Не знаю, — ответила Женька. — Я ничего о нём не знаю. Он так и не позволил мне узнать себя.
Ветер нарастал. Резкие порывы уже заламывали оголённые верхушки деревьев, поднимали вверх совсем недавно сброшенную листву, ерошили оперение ворон, подталкивая к взлёту.
— Вы чувствуете приближение вихря? — спросила Женька. — Это за Солнцем. Я должна его отнести. Мне пора. Мы итак засиделись тут на целый год. — И обернувшись к воронам добавила: — Поезд на небо уже близко. Но в этот раз проводниками будете не вы.
Она встала, поправила на плечах палантин, развивающийся за спиной жёлтыми крылами, и пошла навстречу ветру — в сторону вокзала.
Мужчина чуть помедлил, взял со скамейки кейс из дорогой коричневой кожи с бронзовой инкрустацией на ремешке и кодовом замочке, и отправился следом.
Глава 6. Барион
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ. НУЛЕВОЙ ГЕКЗАМЕТР. ФАКУЛЬТЕТ "ЖЕНОЛЬ"
Женоль закрыла за собой дверь, и очутилась в темноте барионной материи.
Здесь не было скорости света, потому что сюда не проникал свет.
Здесь не было скорости звука, потому что сюда не проникала вибрация.
Немая темнота заполняла пустоту так плотно, что пустота переходила в иное качество, становясь веществом.
Вещество обволакивало Женоль со всех сторон, набивалось в рот, затягивало горло. От непривычности ощущений она автоматически сомкнула веки и замерла.
Сколько времени провела Женоль в притаившемся состоянии? Возможно, даже успела: и уснуть, и проснуться, — когда заметила, что на сомкнутых веках сверху вниз потекли светящиеся зелёным неоном буквы, которые сложились в единую цепь фразы:
«У каждого есть своя тень. Твоя — ********* *».
Последнее слово* было разборчиво и указывало определённо. Вот только на что?
Женоль принялась искать тень внутри себя. Она обошла все улицы и закоулки, прощупала все места и предместья.
Тени нигде не было.
Вместо тени Женоль наткнулась на кресло у письменного стола с компьютером. Устав от поисков, она присела в кресло и, не поднимая веки, посмотрела закрытыми глазами в зеркало отключённого монитора.
Там, во тьме (внутри темноты пустоты, внутри темноты вещества: в тёмном кубе комнаты — внутри тёмного квадрата монитора — внутри тёмного куба комнаты), Женоль разглядела мутные очертания своего отражения.
Это оказался мужчина с напомаженными волосами и ухоженной бородкой, обильно сбрызнутой приторными дорогими духами. На нём был чёрный шёлковый халат, расшитый пёстрыми птицами с распушенными хвостами, а в кармане лежало плоское электронное говорящее и пишущее зеркало с нематериальным выходом в мир материи. Доставая зеркало, мужчина рассматривал себя влюблёнными глазами, подбирал выгодный ракурс, делал селфи и пополнял свою материальную коллекцию тщеславия.
И хоть был он слишком женоподобен и слащав, всё же это был мужчина.
И он настолько желал быть первым, и быть с первым, и быть в числе первых, что маскировался под слово «последний», дабы не оказаться первым, побитым последними.
И считал он себя спасителем касты интеллектуалов, последним шансом для элитарного мира — редких остатков высшего сословия так называемой «интеллигенции», задыхающейся внутри легионов бесконечно размножающегося безмозглого дурнопахнущего «быдла». И настолько уверовал он в свою миссию, что сменил достаточно новенькую фамилию на более содержательную — Chance. Последний Chance.
И было имя его Барион.
И был он первым препятствием, из череды препятствий, разделяющих мужчину и женщину по голове: от горла — до макушки.
И был он — первый Последний Chance для сохранения мира дуальности.
Вещество Бариона крепко держало Женоль за горло.
Он ел её жизнь. Переваривал жизнь на испражнения, которыми питалась его жизнь.
Он сжигал её слово. Ссыпал пепел, оставшийся от слова, в мусорный источник своего словоблудия.
Он затирал её регалии. Растаптывал славность в пыль, из которой лепил свою копилку тщеславия.
В то время, когда Женоль спряталась от жизни, Последний Chance, активно набивая брюхо, проедал всё то, что должна была прожить она; прожигал её дар, забивая тленом своих пустышек ту пустоту, которую должна была заполнить своей нетленной полнотой она; карабкался на четвереньках по гнилому кадыку своего тщеславия, расшатывая славную лестницу её восхождения от горла до макушки.
Последний Chance Барион находился внутри Женоль — в персональном ресторанчике премиум-класса.
В заведении было уютно и разносольно. Аутентичная кухня всех народов мира умещалась в толстом фолианте меню, которое скорее походило на энциклопедию.
Барион вальяжно восседал в мягком кресле белой кожи за круглым столом с резными ножками, накрытым белой скатертью-самобранкой. На столе сами собой появлялись изысканные яства и лакомства, сохраняя в череде подачи блюд небольшие перерывы для переваривания.
В промежутках между потреблением пищи, Барион смаковал виски, коньяк и дорогие вина, курил ароматные сигары, поглаживал живот и сосал очередную пустышку.
Натянув на лоб вид достопочтенного учёного мужа, Барион наспех пролистывал книги, сочинённые заумными глупцами, и напыщенно именовал «чтением» пересчитывание количества страниц.
Всё пролистанное скрупулёзно фиксировалось в презентабельном табеле, куда попадали: название книги, сочинитель и постраничный объём. Табель разбухал списком «прочитанного», а Последний Chance Барион — собственной значимостью.
Процесс «чтения» был не важен. Важность имело пополнение табеля.
Раз в год, в преддверии праздника, Chance делал себе подарок: представлял на суд «просвещённой культурной публики», в качестве подтверждения собственной уникальности в элите просвещённости и культуры, годовой отчёт с табелем.
Публика верила и аплодировала, натирая мозоли на ладонях.
Каждый новый отчёт был увесистее прошлогоднего. Покорить Барионову вершину чтения не осиливал никто. И во время предновогодней презентации табеля-отчёта, экстраполяция включалась в работу: элитарные знакомцы снова охали по поводу своей нечитанной мелкости и непросвещённости, ахая по поводу начитанной высоты и просвещённости владельца табеля.
Очередное очко в пользу Бариона увеличивало коллекцию его тщеславия и силу, давившую на горло Женоль.
Чтобы хоть чуть ослабить давление, скатерть-самобранка заполнялась новыми яствами.
Барион откушивал, поглаживая живот, и приступал к сакральному процессу словоблудия.
Если перелистывание чужого словоблудия он возвышенно величал «чтением», то собственное словоблудие ничтоже сумняшеся именовал «мыслемусором».
Продукт мыслемусорства никто не читал. Переработку словесного шлака, выходящего из-под пера Бариона, не выдерживали даже самые зашлакованные мусором головы. Однако раскрученный маховик уникальности Бариона приносил весомые результаты.
— Наш единственный и неповторимый Последний Сhance! Негасимая звезда литературы и надежда культуры! — восклицали нечитатели.
— Ну, что вы, — кокетливо отвечал Барион, притворно смущаясь и поглаживая грудь. — Это просто мыслемусор.
Очередная звёздочка на груди Бариона запрыгивала в толстеющую коллекцию его тщеславия, а горло Женоль сжималось ещё сильнее.
В те редкие часы, когда дурманный дух мыслемусорства нисходил на Бариона, он открывал электронный блокнот и записывал самыми замысловатыми словами самые незамысловатые ошмётки мыслей, которые рождались в голове.
В его голове рождались мысли о еде, шопинге, путешествиях, еде в путешествиях, шопинге в путешествиях, себе любимом, желаниях себя любимого и чуточку обо всём остальном.
Дневниковые записи Барион бережно собирал в мусороварку.
Там он хорошенько заваривал тексты, тщательно перемешивая, чтобы предложения и словосочетания, нарушив конструкцию, приняли неряшливую, оборванную и застревающую в горле форму — неповторимый авторский слог и стиль мыслемусора.
Затем он вываливал содержимое мусороварки на единую канву, для дальнейшей переварки, и штамповал книжку-пустышку.
Вид материально ощутимых плодов мыслемусорства доставлял Бариону наслаждение сродни наслаждения от еды:
— Ишь ты, книжица! Моя! Вкусная etc.
Пахнущие типографской краской книжки-пустышки приятно щекотали самолюбие. Но щекотка проходила быстро, а мыслемусор для новой книжки накапливался медленно.
Гораздо большее удовольствие и дольшее послевкусие приносила пенка реакции от переварки мыслемусора: отзывы, рецензии и премии.
Для получения пенки, Барион лизоблюдствовал перед всеми полезными и влиятельными, в чём поднаторел так, что результаты получал ошеломительные.
Барион быстро приспосабливался к веяниям моды, требованиям времени и условиям окружающей среды. Он прекрасно усвоил действующие алгоритмы элитарной культурной мусорки.
Условия восхождения мусорной звезды и поддержания её горения:
1. содержание, смысл и качество производимого мусора — не имеют значения;
2. упаковка — имеет значение;
3. наличие пенки — необходимое условие;
4. чем больше производимой мусором пенки, тем гениальнее производитель мусора;
5. максимальное количество пенки достижимо путём добавления дрожжей в начале переварки мусора.
Подкидывать дрожжи, и добывать их, вся культурная элита умела хорошо, иначе бы она не являлась элитой. Но Барион, для подтверждения собственной уникальности в элите, нашёл усилитель вкуса, при котором невероятное количество пены можно было получать практически на пустом месте.
И в его варианте алгоритма добавился шестой пункт:
6. усиление эффекта вспенивания для получения пенки в количестве, стремящемся к бесконечности, достижимо путём добавления в переварку мусора дрожжей, подкормленных помётом.
Задолго до выхода книжки-пустышки Барион предусмотрительно добывал дрожжи для создания будущей пенки.
Он любезно подлизывал распределителям премий и редакторам престижных журналов, статусным сочинителям, литературоведам и критикам; ежедневно писал хвалебные отзывы и рецензии на каждый чих и пук всех полезных знакомцев и незнакомцев.
Собрать помёт было куда проще: выделить среди обласканных самых полезных, переписать их ФИО, и скопировать первую попавшуюся фразу из их словоблудия.
Когда количество захваленных и облизанных достигало кульминации, Барион выпускал книжку, изрядно приправленную помётом.
Выгодные фамилии современников, с приведёнными цитатами, были точечно вписаны в полотно мыслемусора и методично рассредоточены по всем страницам книжки. Туда же добавлялась небольшая горстка цитат великих классиков, дабы владельцы помёта чувствовали гордость от присутствия в элитной компании.
И теперь, когда дрожжи и помёт готовы были вступить в реакцию, Последний Сhance Барион начинал переварку книжки-пустышки.
Всем «дрожжам с помётом» отправлялось невинное письмецо-напоминание:
"Удовольствия несказанного ради, без экивоков спешу сообщить, что после прочтения и лицезрения трудов Ваших гениальных, пребываю в трансцендентном блаженстве, что и описал before (ссылку на публикацию моей скромной рецензии привожу тут).
I’m waiting книг Ваших новых с нетерпением. Аддикция потому что.
Кроме того, каюсь. Посмел Ваш humble servant книжечку выпустить совершенно тривиальную (которая называется так-то и продаётся там-то).
Нет ничего незаурядного в.
Кроме слов Ваших аспкейльных, настолько talented, что их я рядом с великими классиками по причине конгруэнтности процитировал. Ознакомить читателя моего с бриллиантами ума Вашего дабы.
Кланяюсь талантам Вашим, и снимаю перед гением Вашим шляпу. Потому, хоть сам бездарен, но в гениальности толк имею.
Всегда Ваш
Последний Chance Барион."
Барионову книжку-пустышку никто не читал. Но ради обнаружения собственного помёта, раскрывали.
Дрожжи и помёт делали своё дело исправно. Пенка летела со всех сторон и распространялась во все стороны.
— Книга превыше всяких похвал!
— Изысканнейший слог!
— Неповторимый язык!
— Невероятная сила слова!
Вначале прилетали дружеские отзывы, заброшенные в сети. За ними следовали короткие рецензии в малозначительных журналах. Далее появлялись рецензии крупнее, и места их размещения солиднее.
«Можно добиться пенной бомбы, если убрать из рецепта мысли, оставив только мусор из дрожжей и помёта!» — додумался Барион, и следующую книжку собрал из написанных интервью с полезными и рецензий на уже знаменитых.
— Гений! — взорвалась пена, забрасывая мелкого сноба на Олимп. — Последний Сhance Барион — гений!
Теперь уже и литературные премии не заставляли себя ждать, и почести на международных конференциях.
Со всех сторон сыпались приглашения: выступить с лекцией, дать комментарий на телевидении, посетить, оценить, откушать…
Барион тщательно фиксировал каждое признание, складывая предметы гордости в копилку, пьянился от успеха, доставал из кармана электронное зеркальце, принимал самовлюблённую позу и запечатлевал очередное селфи, на котором Последний Сhance едва не лопался от самодовольства, а нечитанные, никому не нужные книжки покрывались толстым слоем полученной пенки.
Пенка окаменевала, постепенно превращая Бариона в памятник. Книжки-пустышки медленно истлевали, заполняя пеплом пустоту его никчёмной жизни.
И горделивый тщеславец, чтобы набраться сил для новой пустышки, вновь приступал к трапезе.
В момент увлечённости пищей, материя Бариона на горле Женоль ослабевала. И сейчас Женоль, напрягая связки, смогла произвести звук.
— Зачем вы это делаете? — шёпотом обратилась она к Бариону. — Неужели, я ваш последний шанс?
Последний Сhance отвернулся в сторону и, неспешно принюхиваясь и причмокивая от наслаждения, продолжил пережёвывать кусок её жизни. Один из самых вкусных кусков.
Видит ли её этот едок? Слышит ли?
Женоль попыталась привлечь его внимание. Тщетно.
Барион определённо видел её: как предмет ресторанного интерьера, как администратора VIP-зала, как официанта… Видел. Но не слышал.
Принимая еду, как должное, как данность, он аппетитно и размеренно: секунду за секундой, час за часом, день за днём, месяц за месяцем, год за годом, — поглощал чужую жизнь, не осознавая этого. Ел — смакуя, со вкусом ценителя и знатока…
Когда трапеза подошла к концу, Женоль хотела было выгнать его! Но вместо этого прикоснулась к горлу, почувствовав облегчение, и, чтобы не нарушить восстановление голосовых связок, сделала противоположное.
— Хотите еще? — спросила Женоль, и… протянула Бариону очередной год.
Скатерть-самобранка заполнилась новыми яствами, и Последний Сhance Барион принялся активно орудовать приборами. Вилка замелькала в его руках, словно запелёнутая в пёструю ленту кегля жонглёра. Нож скоренько постукивал по тончайшему фарфору. Живот едока увеличивался в размерах, рубашка потрескивала, а ремень похрустывал, готовясь вот-вот лопнуть.
Барион сладостно помуркивал, глаза его делались масляными и прикрывались от удовольствия.
Ещё бы! Сейчас он ел самый сладкий год! Год первый от сотворения…
«Почему он это делает?» — спросила Женоль сама себя, отряхнула голубое платье, сбрасывая барионное вещество со своей материи, и сомкнула веки плотнее.
Глава 7. Трубка Мира
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ. НУЛЕВОЙ ГЕКЗАМЕТР. ФАКУЛЬТЕТ "МАЙЯ"
В то лето Небо курило Трубку Мира, сжигая пороки своих детей: сжигая желания ума — источник пороков.
Человеческий ум так исковеркал Творение своими желаниями!..
Майя курили Трубку Мира с вождями, мудрецами и шаманами всех народов всех континентов.
Они сидели на земной тверди, которой вскоре предстояло стать водной гладью.
Они сидели кругом на поляне.
Среди них, начиная и завершая круг, находился старейший и мудрейший шаман и вождь всех народов всех континентов. Он единственный сидел не на земле, а на двухместном троне — старом пне подрубленного великого древа, на котором рядом с ним было пустое место, ожидавшее ещё кого-то. Его длинные спутанные волосы покрывали сзади плечи, спину и часть пня, а спереди были собраны в скрученный пучок на макушке, открывая лоб с тремя продольными полосками пепла. Пеплом было усыпано всё его тело, но на лбу полоски пепла были смешаны с каплями влаги, и потому здесь пепел виделся отчётливее. Его шею обвивала змея. Его руки от предплечья до запястья обвивали бусы-браслеты из нанизанных крупных древесных семян, похожих на вынутый из черепа человеческий мозг. У него были босые, застывшие в одной позе, одеревеневшие ноги. Когда-то бывшие в движении, они остановились в полёте шага, и так долго стояли на остановке, что уже врастали в землю. Правая нога его вросла в землю пяткой, а пальцами указывала на небо; левая вросла в землю пальцами, но так и не смогла прикоснуться к земле пяткой. На груди старейшего и мудрейшего из-под накидки звериной шкуры виднелся талисман — странный древесный корень, напоминающий по форме двух голых человечков, сросшихся в единое целое.
Они сидели вокруг гигантского костра, собранного из всех стволов и орудий войны.
Пламя костра достигало кончиками языков низкие облака, а дым улетал высоко-высоко — в Трубу Неба.
От огня исходил жар, а дым источал страдание…
Из центра костра прорывались звуки взрывов и стрельбы, свист пуль и стрел, скрежет, шипение, стоны, тихий плач, истошные крики…
Дым костра принимал уродливые формы прозрачных человеческих тел. Мужские фигурки бежали, падали, корчились, ползли, бездыханно лежали… и улетали в небо. Женские фигурки стояли на коленях, прижимая к груди неродившихся младенцев, сгорали и растворялись в пепле…
До прихода Майи, этот костёр горел уже достаточно долго. Земля вокруг была укрыта одеялом пепла, и вся картина представляла из себя великий крематорий под открытым небом.
Майя не помнила: кто она, и почему она здесь. Она стояла в проёме двери: одной ногой в зеркальном кубе, а второй ногой на поляне. Не решаясь войти, она смотрела на горящий в крематории мир, а краешек синего платья постепенно пропитывался запахом сладковато-горького тошнотворного дыма.
— Мы ждали тебя, великая иллюзия иллюзии! Мы ждали тебя, хранительница покрова, охраняющего истину! Мы ждали тебя, зрячая часть Женщины корня Жизни! — приветствовал Майю старейший и мудрейший шаман и вождь всех народов всех континентов, поглаживая талисман на груди. — Проходи, долгожданная часть Священной Коровы!
— Почему вы ждали меня? — спросила Майя, входя, и закрывая за собой дверь.
— Старый Мир рушится. Он испачкался: от начала и до конца. И Творец начал очистительный Танец Разрушения, который можешь остановить только ты, о великая иллюзия иллюзии! — ответил старейший и мудрейший шаман и вождь всех народов всех континентов, принимая Трубку Мира, которая уже много раз прошла по кругу и вернулась к источнику.
— Всё движется к концу? — спросила Майя.
Он затянулся, выпустил струю синего дыма в сторону Майи, передал Трубку Мира далее по кругу, и ответил:
— Да. Всё движется к началу. Начало и конец всегда едины. Живая Женщина корня Жизни начала путь Любви, начала пробуждение Источника Жизни. Но будь то пробуждение Источника Жизни или пробуждение Любви в корне Жизни — в творении всё едино. Всё имеет четыре этапа. Первый этап — притяжение, в котором Он и Она танцуют танец очарования. Второй этап — отталкивание и разочарование. На этом этапе бушует разрушительный танец Творца. И только Живая Женщина корня Жизни может развернуть конец в начало — развернуть танец разрушения в танец Творения, увлекая Творца своим танцем, вовлекая его в Творение. Это и есть последний, четвёртый этап, на котором и происходит полное слияние сотворения.
Старейший и мудрейший шаман и вождь всех народов всех континентов положил нагрудный талисман в ладони, сложенные лодочкой, и закачал на волнах воздуха. А после внимательно посмотрел на Майю, и спросил:
— Ты умеешь считать, девочка?
— Да, — ответила Майя. — Вы пропустили третий этап.
— Правильно, — улыбнулся старейший и мудрейший. — Четвёртый этап невозможен без третьего. Развернуть танец от разрушения к творению способна только истина, спрятанная под ликом иллюзии, но снявшая с себя покров иллюзии. Для этого нужно проснуться той части Живой Женщины корня Жизни, которая и есть великая иллюзия иллюзии, хранительница покрова, охраняющего истину. Проснуться, чтобы снять покров с истины. Ты и есть та часть, которая может включить третий этап — истину под ликом иллюзии.
— Вы что-то путаете, — смутилась Майя. — Это не я. Я не смогу. Я ничего не знаю об иллюзии, и не храню никакого покрова, охраняющего истину.
Трубка Мира шла по кругу, наполняя круг кольцами дыма. Они удлинялись в овалы, рвались, цеплялись друг к другу оборванными концами, связывались узелками и объединялись в единый спутанный клубок над костром.
— В клубочке вселенской пряхи миллиарды миллиардов узелков, но есть тот узел, на котором завязаны все. Он был запутан в начале Старого Мира, а в конце — пришло время его распутать, — произнёс старейший и мудрейший, вернул талисман на свою грудь, и повторил сказанное ранее: Ты — та часть той, которая может.
Трубка Мира, прошедшая новый круг, опять вернулась к старейшему и мудрейшему. Он глубоко затянулся и медленно выпустил струю густого чёрного дыма в сторону костра. Дым Трубки Мира соединился с дымом костра, со спутанным клубком дыма всех курителей, и направился вверх — в Трубу Неба.
Майя не понимала о чём говорил старейший и мудрейший, на чьей груди талисманом хранился странный древесный корень, напоминающий по форме два голых человеческих тела, сросшихся в единое целое, — но чувствовала в нём что-то родное, узнанное и забытое одновременно..
— Кто вы? — спросила его Майя.
— Я — Хранитель Трубы Неба, — ответил старейший и мудрейший шаман и вождь всех народов всех континентов, и указывая на всех, сидящих вокруг костра, добавил: — Все мы — хранители Трубки Мира.
Хранитель Трубы Неба окинул взглядом круг хранителей, провёл рукой по трубке, как по топорищу, и передал раскуренную Трубку Мира шаману народа — хозяина этого места.
Трубка Мира пошла по новому кругу. Каждый из хранителей Трубки Мира, совершая ритуал, почтительно принимал священный предмет, затягивался, выпуская дым в сторону костра, и обращался к Майе.
— Ты видишь это солнце? — спросил Майю шаман племени майя. — Мы провожаем Тонатиу с миром. Солнце Старого Мира устало от крови и теперь нуждается только в мире.
— Ты видишь этот дым? — спросил Майю шаман северных племён. — Ты чувствуешь его очистительную силу, исходящую из огня? С огня всё началось, и закончится всё огнём, чтобы начаться с воды.
— Ты видишь это небо? — спросил Майю шаман южных племён. — Труба Неба забилась грязью всех миров так, что Небо превратилось в крышку. Тот, кто очистит Трубу, снимет крышку.
— Ты видишь эту боль? — спросил Майю шаман западных племён. — Война обуяла Землю и Небо. С войны началась боль, и болью самой больной войны закончатся все войны.
— Ты видишь этот костёр? — спросил Майю шаман восточных племён. — Мы чистим Трубу Неба очистительным дымом боли. Мы сжигаем Топор Войны.
Языки пламени змейками подползали к Майе, и она невольно отступила подальше от костра и поближе к старейшему и мудрейшему.
— Почему вы сжигаете топор войны, а не закапываете, как обычно? — спросила Майя.
— Это Топор Последней Войны, — ответил вождь северных племён.
— Топор войны больше не понадобится, — добавил вождь южных племён.
— Запад разбудил силу Последней войны и забросил топор на восток, — уточнил вождь западных племён.
— Но топор любой войны возвращается бумерангом, — сказал вождь восточных племён.
— Потому и остановится эта война здесь, на западе, — добавил вождь племени майя. — Когда догорит топор, вода затушит костёр и накроет собой кострище.
Костёр-крематорий разгорался ярче, и жар уже достигал синего платья Майи, причиняя боль.
— Старое Солнце заходит на западе, чтобы новое взошло на востоке, — сказал старейший мудрец северных племён.
— Топор Последней Войны старого Солнца сгорит на западе, чтобы с востока начался мир без войны — мирный мир нового Солнца, — добавил старейший мудрец южных племён.
— Мы докурим эту последнюю Трубку Старого Мира и начнём Трубку Нового Мира, — уточнил старейший мудрец западных племён.
— Помоги набить её, девочка. Набитая тобой Трубка даст пепел, который наполнит чистотой Трубу Неба для начала Творения, и выпустит пар, — сказал старейший мудрец восточных племён, протягивая Майе кисет и пустую новую Трубку, а раскуренную — передал следующему.
— Мы будем курить твою Трубку, и с миром встречать Новый Мир, — сказал старейший мудрец племени майя, затягиваясь, и наблюдая за Майей.
Она рассматривала новую Трубку и кисет, пытаясь понять: чем же набить Трубку. Мешочек оказался пустым.
— Ты ещё не видишь, чем набить Трубку нового Мира? — обратился к Майе Хранитель Трубы Неба — старейший и мудрейший шаман и вождь всех народов всех континентов, принимая последнюю Трубку Старого Мира из рук старейшего мудреца племени майя. — Тогда садись с нами.
На старом пне подрубленного великого древа, рядом с Хранителем Трубы Неба, слева от него, оставалось свободное место для одного участника круга.
— Здесь замыкается круг. Пока это место пусто, Трубка Старого Мира не закончится, и будет ходить по кругу, — сказал Хранитель Трубы Неба. Он указал Майе на свободное место, приглашая завершить круг, и продолжил: — Это место Женщины Белый Телёнок, которая начала круг. Она научила всех взывать к Творцу и слушать Творца. Но только Женщина Священная Огненно-Красная Корова может занять это место, чтобы научить всех слышать Творца и слиться с Творцом. Старый Мир ждёт конца. Новый Мир ждёт начала. А Творец ждёт свою Женщину для конца Танца Разрушения и начала Танца Творения. Для начала Творения Трубе Неба нужен чистый звук истины, скрытой в иллюзии. Когда в Очистительном Костре сгорит Священная Корова, Топор Последней Войны превратится в пепел, и круг Трубки Старого Мира завершится. Труба Неба, очищенная пеплом Очистительного Костра, примет в себя чистый пар Новой Трубки Мира и протрубит начало Творения Нового Мира.
Майя присела на свободное место по левую руку от Хранителя Трубы Неба. Она положила пустой кисет Трубки Старого Мира на землю, а пустую Трубку Нового Мира — на колени.
Хранитель Трубы Неба погладил руками отполированный мундштук Трубки Старого Мира, затянулся, выпустил дым, закрыл глаза и продолжил:
— В далёкой восточной стране: за семью морями, тремя хребтами, и десятью долинами, — есть та, что отказалась от себя ради любви. Она показала всем начало пути к любви в сердце. В далёкой восточной стране: за семью морями, тремя хребтами, и десятью долинами, — есть та, что готовится к рождению Маленького Ра, храня его любовью своего сердца. В далёкой восточной стране: за семью морями, тремя хребтами, и десятью долинами, — есть та, что помогает миру проводить Тонатиу с миром. Она носит на себе Пятое Солнце. Провожает в последний путь того, кто боится конечности, кто боится смерти. Отогревает его страхи своим сердцем. В далёкой восточной стране: за семью морями, тремя хребтами, и десятью долинами, — есть та, что начала путь к великому слову любви. В далёкой восточной стране: за семью морями, тремя хребтами, и десятью долинами, — есть та, что готовит место, где родится Маленький Ра, охраняя это место своим сердцем. В далёкой восточной стране: за семью морями, тремя хребтами, и десятью долинами, — есть та, что идёт самым трудным путём испытаний, чтобы проложить всем путь в дом сердца. — Не открывая глаз, Хранитель Трубы Неба повернул голову в сторону, где сидела Майя, втянул в себя воздух с её ароматом, и продолжил: — Они — часть тебя. А ты — их часть. Вы пахнете одним сердцем. Это сердце чисто и горячо. Оно призывает Творение. Оно пахнет Маленьким Ра. Ему суждено подняться в полный до Неба рост, чтобы встать в Небе. Он уже ждёт свою Мать. Он уже ждёт своего Отца. Осталось лишь развернуть танец разрушения в танец Творения… Не подведи их, не подведи всех. Если ты откажешься выполнить свою задачу, танец разрушения разрушит всё и всех, и сердце тоже…
Замолчав, Хранитель Трубы Неба передал раскуренную Трубку Старого Мира Майе.
Она набрала в рот дым, и выпустила его в сторону костра.
— Мне надо попасть в живот, — твёрдо сказала Майя, возвращая трубку Хранителю Трубы Неба.
Трубка Старого Мира закончила бесконечный ход по большому кругу и начала ходить по малому.
— Зачем тебе нужно попасть в живот? — Хранитель Трубы Неба затянулся и передал трубку Майе.
— Я должна найти корень проблемы, — ответила Майя, затянулась и вернула трубку Хранителю Трубы Неба.
— Ты должна найти проблему в корне, — не глядя на Майю, медленно произнёс старейший и мудрейший Хранитель Трубы Неба, почтенно принял трубку, и добавил: — Но ты и сейчас в животе.
Он выпустил струю дыма и передал трубку Майе.
— Да. Но мне надо проникнуть ещё глубже! Мне надо войти в самую глубину! Мне нужно выйти! — сквозь новую струю дыма воскликнула Майя и передала трубку обратно.
— Ты хочешь выйти или войти? — затянулся Хранитель.
— Это одно и то же?.. — затянулась Майя.
Хранитель Трубы Неба выпустил кольцо дыма, и спросил, указывая на кольцо:
— Ты видишь эту дверь? С какой стороны ты у двери? Со стороны входа или со стороны выхода? И кто скажет тебе, где у двери вход, а где выход? Входя — ты выходишь, и входишь — выходя. И это безконечно до тех пор, пока мир находится в движении, — сказал он и протянул трубку Майе.
Костёр-крематорий уже добрался горячими алыми языками пламени до тела Майи, превращая её платье и кожу в пепел.
— Я вижу, — ответила Майя, принимая трубку.
В её руках опять было две трубки. Но теперь Майя знала, что надо делать.
Она собрала со своего тела весь пепел и положила горкой на середину лба чуть выше переносицы, обозначив веко третьего глаза. Затем приложила пустую Трубку Нового Мира к этой горке пепла, а Трубку Старого Мира поднесла к губам. Завершая последний круг старой Трубки, она медленно затянулась, собирая в себя весь дым костра-крематория.
Веко третьего глаза открылось. Из него вырвалось синее пламя, которое подхватив пепел направилось внутрь Трубки Нового Мира.
— Трубка Нового Мира набита мною, — сказала Майя, и положила её в руки Хранителя Трубы Неба.
Она встала, подошла к огню и бросила выкуренную Трубку Старого Мира в костёр-крематорий.
Пламя вспыхнуло с новой силой, растворяя внутри себя боль, и высвобождая из дымного плена все страждущие человеческие фигурки.
Майя шагнула в центр костра, растворилась в огне и провалилась в живот Земли.
В небо взвился столп густого белого дыма-пара.
И Труба Неба затрубила призыв к началу.
Глава 8. Отмыть
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ. НУЛЕВОЙ ГЕКЗАМЕТР. ФАКУЛЬТЕТ "ОЛЬГА"
Ольга закрыла за собой дверь зеркального куба.
Она оказалась наедине с Он в заброшенном, тёмном и пыльном дворце-замке с вереницей запредельно высоких многомерных залов, выходивших один из другого, и входивших друг в друга.
Некогда величественный и наполненный сиянием, этот дворец так долго жил одинокой жизнью покинутого всеми отшельника, что почернел от горя, врос корнями и крышей глубоко под землю.
В залах дворца-замка не было ничего, кроме высоких, чуть изогнутых, запылённых зеркал, обрамлённых чёрными крыльями километровых траурных лент, которые развевались от ветра.
Но откуда в этом зарытом под землёй дворце-замке мог появиться ветер? Здесь не было: ни единого окна и ни единой щёлочки для света и воздуха.
Зеркала сплошной ширмой наглухо драпировали стены: от пола — до потолка. Но тьма, сгущаемая летящими чёрными лентами, не пропускала взор Ольги к потолку. Вместо потолка она видела лишь чёрное полотно неба где-то высоко-высоко над…
Не достигнув взором потолка, Ольга взглянула под ноги. Пол дворца был обтянут той же чёрной материей, из которой были нарезаны ленты, свисающие с потолка и развевающиеся вдоль зеркал.
То, что Ольга вначале приняла за залы, оказалось лишь бесконечным преломлением зеркал одной коробки; а ленты — истлевающей, расползшейся на куски стенной обивкой, которая ранее прятала за собой зеркала.
«Гроб? — мелькнуло в голове Ольги. — Гроб… Какой огромный гроб…»
Он держал Ольгу за руку, и водил по дворцу. Они переходили из одного преломлённого зала в другой. Он подводил Ольгу к зеркалу; на какое-то время они останавливались, всматриваясь, затем шли ко второму, третьему…
В каждом зеркале отражения искажались так, что Ольга уже не могла понять: где их настоящее, а где лишь кривая фальшивка, уводящая правое в левую сторону…
— Ты всё время думаешь о Юпитере. Кто он? — Строго спросил Он у очередного кривого зеркала. Вместо его лица, зеркало проявило размалёванную гримасу шута с кривой улыбкой: от уха до уха.
— Ты, — ответила Ольга.
— Почему ты называешь меня Юпитером? — Спросил Он, когда подвёл её к следующему зеркалу, в котором его отражение приняло образ голого и косматого многоголового человека-чудища, с макушек до пят покрытого пеплом.
— Потому что ты — Свет, направленный на меня так, чтобы я увидела всю свою тьму, — ответила Ольга.
Он провёл её к следующему зеркалу. Здесь его лицо отразилось зловещим оскалом.
— Где ты нашла во мне свет?
— Здесь, — ответила Ольга, и приложила ладонь к его груди.
В отражении зеркала ладонь Ольги проникла внутрь его груди и обняла сердце. От прикосновения, его сердце на мгновение вспыхнуло молнией и стукнуло громом.
Он отпрянул от этого зеркала, словно обжёгся, резко убрал руку Ольги, и повёл её к следующему зеркалу.
В этом кривом зеркале его лицо разрубилось надвое: одна половина улыбалась гримасой шута, а другая половина хмурилась оскалом косматого человека-чудища.
— Тьма поглотила свет, — сказал Он у этого зеркала. — Во мне больше нет света. Я давно потерял его. Свет Юпитера был лишь частью меня, лишь одним из моих имён, той частью, которую я уже забыл вместе с именем.
Ольга не знала, что ответить. Она силилась вспомнить другие его имена, но не помнила.
— Почему мы здесь? — спросила Ольга у следующего зеркала.
— Это наш нынешний дом, — ответил Он.
— Отчего всё в кривых зеркалах? Почему так темно? Почему всё чёрное?
— Когда мы строили этот дом, мы допустили ошибку.
— Наш нынешний дом — гроб?
— Наш нынешний дом давно стал гробом. Его запачкали дети, ставшие взрослыми. Они настолько ослепли в своих желаниях, что забыли истину, и создали вместо неё кривую правду. И если всё оставить, как есть, то скоро у них не будет дома: ни этого, ни другого. Этот дом рушится. Ты включила меня в процесс разрушения, и я не в силах остановить движение. Только ты можешь перенаправить моё движение: от разрушения — на творение. Наш дом, настоящий дом для нас и для них, сможешь сотворить и защитить только ты. Но в конце разрушения, перед началом творения, тебе предстоит отмыть место, освободив его от грязи…
Его искривлённое отражение растворилось в зеркале. Ветер стих, отпуская ленты.
Ольга почувствовала, что ладонь её стала свободна. Она посмотрела направо, где только что стоял Он, державший её за руку, и не увидела ничего, кроме мутного кривого зеркала, чуть прикрытого рваными клочьями истлевающей чёрной ткани…
Ольга отодвинула ткань, оставившую на пальцах плотный слой сажи, и прикоснулась к зеркалу…
Глава 9. Обретение
БАКАЛАВРИАТ. ПРАВЛЕНИЕ ОСНОВЫ. РЕКТОРАТ
— Ты совсем обезумела от потерь.
— Я ничего не потеряла. Чтобы что-то потерять, нужно это что-то иметь.
— Ты потеряла обретение.
— Обретение не потеряно, но обретено. Лишь потеряв всё конечное, мы обретаем безконечность.
***
Он увозил себя всё дальше и дальше от неё: в другой часовой пояс, в другую страну, в другой мир, в другую реальность…
Он знал: как только столкнётся с её настоящей проснувшейся сутью, мир изменится. Ни его, ни её — не останется. Не останется ничего по отдельности.
Она встретит его у порога, перехватит взгляд: замри! Он замрёт, как замирает хищник перед прыжком. И она войдёт в его сердце так глубоко, как он никому не мог позволить.
И та природа, которую он много лет запирал внутри, вырвется наружу; и гром оглушит всё старое, и молния озарит всё новое; и все тридцатитрёхголовые слоны мироздания, подняв хоботы на всех своих головах, издадут в нём трубный победный клич, от которого крышка неба рассыплется звёздной пылью, и ось земли встанет на место, и разделённое воссоединится в целое; и любовь воцарит над всем, и любой хищник перестанет быть хищником.
Всё перевернётся в миг, когда он спустит с цепи свою волю, и обретя свободу, ворвётся в неё по собственной свободе воли: взорвётся в ней, перетечёт в неё, отдав ей всего себя. Он останется навсегда в ней. Больше не будет его, не будет её, а будет только она — в нём, в том, который — в ней…
Он увозил себя всё дальше и дальше… Придерживая волю на цепи, увозил с собой: и волю, и цепь.
Он увозил себя всё дальше и дальше, зная, что конец цепи всё равно остаётся в её руках, и куда бы он ни ушёл, он связан с ней цепью.
Он увозил себя всё дальше и дальше…
Любовь — это зависимость, где любая свобода — лишь иллюзия. И даже если ты убегаешь от того, кого любишь, ты уже не волен сам распоряжаться собой. Ты убегаешь лишь потому, что тебе позволяют убегать.
Отдав свою судьбу в руки того, кому доверяешь, не сбивай программу.
Глава 10. Пустырь
БАКАЛАВРИАТ. ПРАВЛЕНИЕ ОСНОВЫ. ФАКУЛЬТЕТ "ОЛЬГА"
Едва Ольга прикоснулась к зеркалу, как оно ожило и зашумело. Там, за полотном грязной и кривой зеркальной ширмы, явно шло строительство. Шум стройки не спутаешь ни с чем.
«Дом!» — обрадовалась Ольга, и провела рукой по мутной тверди зеркала.
На ладони густым слоем осталась шероховатая строительная пыль с запахом цемента; а зеркало стало чуть прозрачнее, и податливо смягчилось.
Ольга тщательно протёрла зеркало, очистив себе проход, и вошла проконтролировать строительство дома.
Тело охватило зябкой сыростью предзимья, а глазам открылся удручающе минорный пейзаж. Место, на котором Ольга ожидала увидеть строящийся дом, представляло собой неприютное зрелище.
Раньше здесь был райский уголок.
Широкие поляны шелковистых трав с благоухающими цветами и ягодами окружались садами-лесами, полными фруктов и орехов. За садами-лесами вызревали поля с овощами, бобами и злаками. За полями — моря омывали подножия гор, охранявших это место по периметру.
Нынче Ольгу встретил морщинистый, грязный пустырь.
Камни, вперемежку со строительным мусором и бытовыми отходами, плотно покрывали обезображенную людьми, измученную, больную землю.
Вместо полян и полей — перелог, забитый высохшим колючим бурьяном.
Вместо садов и лесов — кое-где одиноко торчали тоненькие остовы сломанных деревьев и колючие щётки всклокоченных ветром кустарников.
В низине захламлённого пустыря, на месте бывшего моря, застаивалась тухлая лужа. Грязная вода заболачивалась и пахла отходами химического производства.
Вместо гор — кучи мусорных свалок, зловонно попыхивающих жерлами мусоросжигательных заводов.
Небо, плотно задёрнутое тучами смога, простреливалось дальними молниями и раскатами грома.
С грозовой стороны к пустырю подбиралась пыльная буря, и резкие порывы ветра поднимали мусор с земли. Над пустырём летали куски полиэтилена, тряпки, бывшие ранее платьями, туалетная бумага, газеты, страницы порванных книг… А по земле катались скомканные жестяные банки, пустые бутылки и прочий хлам.
Хлам. Он был повсюду: и на земле, и над землёй.
«Это — наш дом?» — пронзила Ольгу тоска.
Она точно знала, что этот пустырь — и есть их общая с Юпитером земля — Земля их Дома. Но увидеть такое, она не была готова. Состояние, в котором находилась Земля, обессиливало Ольгу, опустошая изнутри.
Ветер налетел на Ольгу, закружился вихрем и тоскливо завыл:
— Ооо…
В беспомощном отчаянии Ольга легла на землю, и закрыла глаза.
— Родная моя! Заброшенная и истерзанная, — едва сдерживая слёзы, обратилась Ольга к Земле. — Кто обидел тебя? Кто надругался над твоей святостью?
— Пока нет хозяина, я погибаю, — глухо ответила Земля.
А Ветер продолжал выть:
— Ооо…
— Но почему? — воскликнула Ольга, обращаясь к Земле. — Почему нет хозяина?
— Пока у мужа нет жены, Он не может вступить в роль хозяина, — ответила Земля.
— Оооль, — выл Ветер.
— Почему ты говоришь, что у мужа нет жены? — плакала Ольга. — Ведь я здесь! Я жду его!
— Пока у жены нет мужа, она блуждает впотьмах внутри своей тьмы, — ответила Земля.
— Оооль, — выл Ветер.
— Почему ты говоришь, что у жены нет мужа? — теряя остатки сил, рыдала Ольга. — Ведь Он есть! Он ждёт меня!
— Когда придёт конец ожиданию, настанет начало действию, — ответила Земля. — А пока: у мужа нет жены, и жена блуждает во тьме, и я теряю силу и погибаю.
— Ооольга, — выл Ветер.
— Почему всё так? — рыдала Ольга.
— Пока у мужа нет жены, и жена блуждает во тьме, — Небо не может соединиться с Землёй. И пока Небо не соединится с Землёй, Земля опустошена. Но свято место — пусто не бывает. Пока нет хозяина, самозванцы забирают моё тело и отнимают мою силу, — ответила Земля.
— Ооольга, — выл Ветер.
— Какие самозванцы? — рыдала Ольга. — Где они?
— Открой глаза. И ты увидишь всё, — ответила Земля. — Поднимись во весь рост. И ты сможешь всё исправить.
— Ооольгааа, — выл Ветер.
— Разве я смогу? — уже не веря в свои силы, тихо произнесла Ольга.
— Если поверишь, сможешь, — ответила Земля.
— Ооольгааа, — рыдал Ветер над головой Ольги.
Ольга с трудом открыла глаза. Утерев слёзы и собрав все остатки силы, она приподнялась с земли.
Оглянувшись по всем четырём сторонам, внимательно осматривая пустырь, Ольга увидела то, чего не заметила прежде: на западной окраине захламлённого пустыря шло бойкое строительство жёлто-голубого дома.
Ольга направилась туда, и Ветер полетел следом.
Глава 11. Краден-на-Я ОкраИНа
БАКАЛАВРИАТ. ПРАВЛЕНИЕ ОСНОВЫ. ФАКУЛЬТЕТ "ОЛЬГА"
Этот дом на окраине являлся источником мусора, которым была засеяна земля, и строительного шума, который Ольга почувствовала через зеркало.
Там полным ходом шла жёлто-голубая расстройка.
Двухэтажная коробка дома была выложена из жёлтого кирпича, а крыша настелена черепицей голубого цвета. Отделочные работы велись уже внутри здания. Стены драпировались жёлто-голубой материей, которую подбивали мелкими гвоздями. Их шляпки частыми рядами покрывали ткань, создавая надежное крепление и защиту.
Поверх драпировки прокладывались инженерные коммуникации: широкие трубы канализации ставили вертикально от потолка к фундаменту, а толстые провода искусственного источника энергии тянули в обратном направлении.
Входную дверь украшала жёлто-голубая каменно-восковая скульптурная композиция: жёлтая фигура голой каменной дамы, с восковым веночком на голове и восковой косой в правой руке, стояла на голубой лежащей фигуре воскового мужчины в просторной длинной накидке с капюшоном, внутри которого не было головы, и с каменным топором в левой руке.
Над крышей возвышалась полосатая жёлто-голубая труба дымохода, покрытая шутовским колпаком, сквозь который прорезались три острых шипа, устремлённые вверх. Угроза небу? Или предупреждение, о том, что место хозяина занято захватчиками?
Труба попыхивала клубами плотного коричневого смрада, часть которого улетала в небо, а часть оседала на землю вокруг дома и рассыпалась в полчища тараканов-прусаков, по форме напоминающих трёхзубые вилы с загнутыми крестами на спинках.
Зубастые коричневые полки расползались во все стороны, и вгрызаясь в землю, пожирали её кожу. Пережёвывая плодородный слой, они выбрасывали из себя безжизненный коричневый прах, расширяя зону придомовой территории.
Жёлто-голубой дом воровал землю Юпитера, и всё было почти готово к началу открытого грабежа и тотального разорения.
Зона ширилась, поглощая пригорки и овражки заброшенного пустыря. Захваченная земля запиралась в тюрьму: её утрамбовывали жёлто-голубой тротуарной плиткой поверх толстого слоя бетона, залитого так, чтобы ни единый клочок земли не оказался на свободе, и ни единый росток зелени не смог пробиться.
Территория обвешивалась рваными кусками жёлто-голубой материи (остатками от драпировки внутренних стен) и благоустраивалась композициями из искусственных цветов, несущих в себе смерть. На жёлтых восковых клумбах маскировались коричневые пятна стволов огнестрела; а сквозь нелепые голубые топиарии, ограждавшие смертельные клумбы по периметру, просматривались очертания коричневых установок метания огненного града. Коричневое было нацелено в сторону пустыря, одновременно держа оборону и готовясь к нападению.
Войдя на жёлто-голубую территорию, Ольга ощутила тяжесть на груди и боль в сердце, а в солнечном сплетении и горле — пустоту, словно куски её тела, под и над сердцем, были вырваны с мясом и валялись на могильной тротуарной плите, кровоточа и гния.
Чем ближе Ольга подступала к жёлто-голубому дому, тем сильнее чувствовала головой и ногами родное, запертое на месте этого дома, и невольно дающее силу самозванцам-захватчикам.
Идти было нелегко. Придомовая зона, охраняя своё сердце внутри дома, сопротивлялась движению Ольги, отчаянно старалась остановить вторжение.
— Умри! — гудела каменная статуя дамы с косой, но её звук глушил воск статуи безголового мужчины под ногами.
— Умри! — лязгала восковая коса, но воск плавился и стекал на каменный топор в руках мужской статуи.
— Умри! — кричали Ольге мёртвые цветы, но их лепестки вяли, скукоживались и опадали.
— Умри! — провозглашали над Ольгой куски рваной материи, но её нити истончались, и она истлевала.
— Умри! — пытаясь проколоть, подлетали к животу Ольги стаи мелких гвоздей, но их жала трескались и ломались.
— Умри! — нанизанными штыками кололи и царапали её ноги стволы огнестрелов, но штыки затуплялись.
— Умри! — бились к её голове трубы установок метания огненного града, но град осыпался вниз, затухал и откатывался к жёлто-голубому дому.
— Умри! — летели к её шее два серпа — две половины разбитого камня в форме сердца, но едва не достигнув истончённой сонной артерии, отлетели бумерангом.
Ветер, обнявший Ольгу со всех сторон, защищал её, сглаживая удары, чтобы смягчить боль. Он хотел принять всю боль на себя, но боль распределялась между ними поровну. Ольга и Ветер вбирали в себя боль и двигались вперёд — к своей цели.
Когда Ольга достигла здания, она была уже сплошной болью, поэтому не чувствовала боли. И Ветер, до предела наполненный болью, кружил над её головой.
У входа в жёлто-голубой дом Ольга и обнаружила самозахватчика.
Глава 12. Операция «Па-лит-Ра»
БАКАЛАВРИАТ. ПРАВЛЕНИЕ ОСНОВЫ. ФАКУЛЬТЕТ "ОЛЬГА"
На тротуарной плитке у двери дома находился молодой мужчина невысокого роста.
Ещё недавно, до того, как Ольга начала движение по жёлто-голубой территории, он был спокоен и удовлетворён. Он стоял, опершись на локоть каменной дамы с косой, и с предвкушением оглядывал землю Юпитера: ту часть, которая ещё не была прибрана к рукам. Он мечтал о будущем величии. Всё шло по сценарию, написанному для него, внутри сценария, написанного для избранных, наперекор сценарию, написанному для всех.
Сейчас он прятался за спиной каменной дамы, суматошно размахивал левой рукой, сжимая в кулаке каменный серп, а в правой ладони держал трубку, соединённую с трубой.
Он бился в истерике и кричал, переходя на плач, кому-то через трубу:
— Мы выполнили поставленную вами задачу внутри вашего сценария: она начала вторжение!
— Отлично! — радостно отвечали из трубы. — Теперь — убейте её!
— Но как? У неё защита! Всё, что мы направляем против неё, отлетает от неё, и возвращается к нам! Происходит что-то непонятное! Этого не было в сценарии! Я не подписывал контракт на такой вариант! Вы должны что-то сделать, чтобы остановить её! Вы должны помочь нам! Вы должны помочь мне! Вы должны!
Внутри трубы почувствовалось напряжение:
— Защита? С каким цветом она вошла? С красным, синим или белым?
— Она соединила все три цвета! Она идёт в непробиваемом сиреневом платье! — кричал он в трубку.
— Разбейте её по цветам! Защита рухнет, и тогда вы легко справитесь с ней, — отвечали из трубы.
— Мы не можем разбить её палитру! Она начала операцию по воссоединению своих цветов! Она идёт, чтобы соединить на палитре нас и присоединить к своим цветам! Она собирает свою силу для полного воссоединения тела! — кричал он в трубку.
— Если вы допустите своё соединение в зелёный, с вашей независимостью от неё будет покончено! — отвечали из трубы.
— А если она присоединит на палитре нас, будет покончено с вашей независимостью от неё! Что нам делать?
— Действуйте в рамках своего сценария внутри нашего сценария, — нервно отвечали из трубы.
— Какой сценарий? Она идёт по своему сценарию! Она изменяет игру! Скоро она доберётся до трубы!
— Добавьте коричневого. Усильте дух коричневого! Залейте её коричневым! — подсказывали из трубы.
— Как? У коричневого уже не осталось духа, который подпитывался красным! Она забирает из коричневого красный и вбирает в себя, не проливая ни капли мимо! Она разделяет коричневый на красный и зелёный! У нас скоро не останется коричневого!
— Не суетитесь, — раздражённо отвечали из трубы. — Придерживайтесь наших договорённостей и действуйте по оговорённым ранее инструкциям и правилам.
— Какие правила? Она плевать хотела на ваши правила! Она сама устанавливает правила! Её платье покрывается бронёй фиолетового!
Внутри трубы росло напряжение:
— Не нервничайте. Мы нажмём на все рычаги. Мы изымем её внутренние ресурсы и направим против неё.
— Она плевать хотела на ваши рычаги! У неё столько ресурсов, что она восстанавливает их быстрее, чем вы изымаете!
— Не паникуйте. Мы свяжем ей руки и заставим играть по нашему сценарию, — отвечали из трубы.
— Она плевать хотела на ваши путы! Она пишет свой сценарий, учитывая все ходы вашего сценария! Если она доберётся до вас, то свяжет по рукам и ногам вас самих!
Внутри трубы начинало искрить от перенапряжения:
— Не раздражайте нас. Ваша задача сделать так, чтобы она не добралась до нас!
— Какой ценой? — с мольбой вопрошал он в трубку.
— Любой ценой, — отвечали из трубы.
— До последнего? — плакал проситель.
— Да!
— Если вы хотите, чтобы она не добралась до вас, вы обязаны дать нам ещё помощь! Много помощи!
— Мы конфискуем у неё энергию, и отдадим вам, — отвечали из трубы.
— Краденная вами её энергия работает против нас!
— Мы отнимем у неё силы, и отдадим их вам, — отвечали из трубы.
— Отнятая вами её сила делает нас бессильными! У нас кончаются все силы! — плакал проситель. — Нам нужно ещё оружие!
— Берите.
— Больше оружия!
— Берите.
— Ещё! — кричал он в трубу!
Внутри трубы перешли на крик:
— Мы вам дали столько оружия в помощь! Почему она до сих пор не мертва?
— Она с каждым шагом становится сильнее и сильнее! Чем больше вы даёте нам оружия, тем больше красного она отнимает у коричневого! Что нам делать?
— Что вы от нас хотите? — раздражённо спрашивали из трубы.
The free sample has ended.
