Екатерина Никандрова

Что бы я ни делала, я никогда не буду достаточно хороша для тебя.

Так вот, может быть, в такие вечера я достаю ящик с твоими дырявыми футболками, зубной щеткой и плюшевым мишкой, без которого ты заснуть не можешь с четырнадцати лет, и роняю скупую мужскую слезу, сдувая пылинки с твоих вещей и поднося их к лицу, вдыхая твой запах…ммм… А потом приходишь ты, дерзкая и циничная, как компания мужчин, вышедших из бара около полуночи, и опускаешь меня на землю своим «здесь нет моих вещей, Тайлер!»

Я стремительно падаю, падаю в бездну, и конца и края нет этому падению. А потом внезапно вижу отца. Он склоняется к чему-то, похожему на монитор компьютера. Седеющие волосы, белый халат, аккуратные пальцы ловко нажимают на кнопки на панели управления. «Папа!», — хочу крикнуть я, но не могу издать ни звука.

– Иногда, – говорит Дженни, не глядя на меня, – мне бывает очень одиноко. Вам не знакомо это чувство, Кэтрин?

Сидеть вот так, как мы сидим сейчас, на крыльце. В тысячный раз смотреть на твои татуировки и серебряные кольца… Не отводить взгляд, когда ты смотришь на меня своими необычными глазами, потому что мне нечего скрывать от тебя… Сделать так, чтобы наша история не закончилась никогда. Пока мы живы, пока мы дышим…

Морозным осенним утром, выбираясь на кухню к завтраку, натянув самую теплую кофту, спускаюсь с полузакрытыми глазами и мысленно считаю деревянные ступени, «раз, два, три..», четвертая противно скрипит. Честно говоря, они все скрипят, как и многое в этом старом рассыхающемся доме, но четвертая и одиннадцатая – особенно.

Никогда в жизни я не была мастером взвешенных решений. Но в 16 я еще не знала этого о себе. Поэтому за пол часа до начала бала я стояла на улице, с макияжем и прической и не знала, что мне теперь делать. Моя решимость куда-то испарилась.